Ветер

Сигма просыпается от кошмара: вопреки расхожему мнению он не вскрикивает, не распахивает глаза резко, не садится на кровати, судорожно пытаясь вдохнуть. Нет, сон отпускает медленно, всё ещё удерживает, протягивает щупальца в реальность, когда Сигма медленно приподнимает веки, стараясь выпутаться, избавиться от ощущения: мерзкий, липкий страх, не имеющий ни причины, ни объяснения. Сигма выдыхает: вздрагивают светлые ресницы, он заставляет себя двинуться и переворачивается на бок, силясь вынырнуть из пространства полусна. Совсем рядом тихо сопит Гоголь. Сигма плавно садится на кровати, чуть хмурится, растирает пальцами тяжёлые веки. Наверное, он слишком устал. Наверное это просто сложно — быть в мире тому, кто не предназначался ему, без смысла, цели, малейшего понимания и будущего. Наверное это сложно — тонуть, и пытаться удерживать кого-то. Помогать кому-то выпутаться из когтей его прошлого и быть не в состоянии уйти от своего собственного, которое у него было, конечно было, пусть он и жил на свете совсем недолго. И иногда — так, как теперь, сжимало горло, давило-давило-давило, и выхода не давало, и шанса на то, чтобы выбраться. А самое смешное было в том, что он не мог, действительно не мог больше. Но должен был. Ради него. Конечно, он видел, что получается — сложно было не заметить, когда Гоголь — яркое летнее солнце, спрятанное за тяжёлыми тучами безразличия Достоевского, светлел с каждым днём, и шутки становились искренними, смех терял болезненность, и тучи расходились — у него действительно получалось. Но он не мог отделаться от мысли, что этого недостаточно. Не мог перестать думать, что после его смерти Коля Гоголь не выдержит, от потерь не снесёт его тяжёлого напора, и всё повторится — снова и снова по кругу Гоголь будет терять себя, искать любовь в его равнодушии и не находить, каждый день для него просыпаться и умирать за него каждый день. Сигма поворачивает голову, глядит на спящего юношу. Глаза легко привыкают к ночному свету — он видит спутанные ото сна прядки, чуть приоткрытые губы и подрагивающие ресницы — Гоголю явно что-то снится. Сигма вздыхает и осторожно укладывается рядом. Снова ныряет под одеяло, медленно подаётся ближе, улыбается, когда рука парня сонно подгребает его к себе, и думает… Может быть и получится. Может, если он будет стараться ещё больше — у него получится вывести его. Оставалось только не потерять себя. Сигма засыпает, и хотя на сердце всё ещё тяжело, хотя чувствуются отголоски кошмара, он закрывает глаза и надеется, что сонное его тепло поможет укрыться от мрака, тянущего щупальца из прошлого.

***

Коля Гоголь спит, и его сны — бутафория и хаос, безумное переплетение событий и мест, людей и воспоминаний. Порой каждое пространство — отдельная история, порой наоборот — и всё переплетается, сшивается цветными нитями как старое лоскутное одеяло. Через каждый из снов тянется нить связи с Фёдором: вот он в настоящем — только тень, голос в его голове, но даже так сильнее реальности, и его ничем не перебить, кроме тепла под сердцем от другого голоса. Вот он — прошлое, и Гоголь целует его, и даже во сне от этого всё внутри переворачивается, хотя отголосками отравленного любовью к нему сознания он всё же понимает, что всё это сон… И понимает, что даже во сне Достоевский — стена изо льда, он не чувствует к нему ничего, и с ним ничего не чувствует, но как не старается Гоголь перебороть внутри себя чувства к нему, ничего не выходит, и знания особого значения не имеют. Любить его — каждый день ломать хребет собственным желаниям. Он любит его уже много лет, и уже давно, весь и с концами переломан. Достоевский — божество каждого из его снов. Он — смысл и цель, он движущая сила, он — развитие, кульминация и развязка, даже без его присутствия — которое, тем не менее, ощущается во всём, что составляет его сны. Вот он идёт куда-то по странному дому. Стены со старыми обоями, обои отходят — под ними доски потрескавшиеся. Идёт непонятно, куда и зачем, неясно, кто вокруг, и только одно есть знание, и только одно важно: к чему бы он ни пришёл, там будет он. Даже спустя много лет, спустя тысячи мест, сквозь множество людей, которых он прошёл и забыл проступит его присутствие, и не найдётся ничего его важнее. Во снах размываются лица, и его, Гоголя, сны, не исключение. Во снах почти все — массовка, смазанные тени, люди теряют свои черты, находят другие. Даже Сигма порой не имеет своего, хотя всегда остаётся приятным спутником в его снах. И пусть всё равно всегда ясно, где и кто… Лицо Фёдора он не терял никогда. Не мог, даже если бы захотел — его присутствие неоспоримо, его место в голове Гоголя — надёжно и бесприкословно, его лицо — только его он никогда, ни в одном из снов, не мог потерять и на миг. Он всегда был ясным и чётким, как сама реальность. Он всегда… Был. Даже когда быть его не могло, когда сны уносили Колю далеко в прошлое, к событиям и людям, о которых Достоевский не знал, в местах, в которых никогда не был. Он приходил даже во сны с Сигмой — когда Гоголь берёт его за руку, касается губами тёплой щеки, когда сны приобретают совсем неприличный характер, о котором не вышло бы рассказать Сигме и от которого поутру розовели щёки… В тенях чувствуется его холодная насмешка, и даже в эти моменты в душе сквозит сомнение, давило чувство вины: нельзя было так. Нельзя было. С Сигмой так нельзя. Это чувство отравляет в реальности, оно преследует во сне. Чувство старой привязанности к Достоевскому. Каждую ночь он засыпает в обнимку с Сигмой, прячется от прошлого в ворохе одеял и подушек, пока снаружи завывает ветер. Каждый раз он надеется, что это отпустит его. Оно никогда не отпускает.

***

У Осаму и Достоевского сны общие — паутина из событий и планов, бесконечное множество переплетений. Они могут никогда не встретиться в них. Они всегда ощущают присутствие друг друга. Они чувствуют малейшее колебание — влияние противника на события, или не влияние даже, и так, мысль о нём. Их сны почти всегда отражение реальности, подсознание работает удивительно рационально, оба почти всегда понимают собственное нахождение во сне. Оба делают вид, что не имеют о происходящем понятия. Во снах Достоевского иногда появляется Гоголь — ничего особенного в этом нет, он — как и все из «смерти небожителей», как и любой из «крыс», лишь персонаж, временами всплывающий в подсознании. Фёдор не то чтобы считал, что окружающие — лишь пешки на его доске. То есть, так оно, конечно, и было, но было бы абсолютным высокомерием верить в это на самом деле, и во что он верил — так это в то, что появляющиеся в его жизни люди появляются для того, чтобы осмыслить и понять себя самого. Не более, чем зеркала, отражающие суть — каждый по-своему, каждый — с нового ракурса. Гоголь, как и любой кто встречался ему, смог подкинуть пару новых мыслей. Осаму ежедневно помогал ему осознавать новое. Каждый день заново открывал для него бесконечность мира в нём самом. Он знал, что делает для него то же самое. Сны никогда не являются для них снами в полной мере. Но во снах можно позволить себе более, чем в реальности. И когда общее сознание моделирует для них две камеры из пуленепробиваемого стекла… Во сне ничего не стоил шагнуть сквозь — как всегда хочется с ним. Им обоим. Достоевский засыпает в собственной пустой камере. Он засыпает в собственных мыслях, сквозь ресницы и накатывающую пелену сна рассматривает тёмные кудри в соседней камере, и надеется, что в эту ночь сможет лучше понять его.