Ветер

Везде, куда бы они с Фёдором не попадали, их встречала смерть. Из раза в раз, из города в город они попадали в схожие между собой обстоятельства и истории, менялись люди, стирались лица. Похожие друг на друга дни, похожие места — и «где», на самом деле вовсе не важно. Когда с Ним, весь остальной мир — не больше, чем дешёвая декорация, Коля был уверен: окажись они вдвоём на вершине эйфилевой башни, стоя у великого каньона, или пересекая залитые солнцем улицы Венеции, он не сможет оторвать взгляда от туманящих тёмных глаз. Поэтому место действительно было просто незначимой точкой на карте, смазанной надписью на дорожных указателях. Впоследствии всё отчётливее просвечивала истина: на самом деле смерть несли они. В этом не было ничего особенного: он не сожалел о том, что они делали, его не терзали муки совести, ничего из происходящего не казалось важным, когда Он был рядом, не впечатляли крики, предсмертные хрипы или мольбы о помощи, чья-то жизнь, тусклая и незначимая перед существованием единственного бога, в которого он верил, как бы люди ни цеплялись за неё и не боролись, не вызывала ничего внутри. «Я не хочу умирать! Я не хочу, ёбаный ты урод, ты ещё!..» Дикий визг. Терять конечности — больно, но смерть от этого наступит сравнительно быстрее, чем от того же пулевого. «Сколько он тебе платит? Переходи ко мне, я заплачу тебе больше, я—» Мерзкий, заигрывающий азарт перед лицом собственной кончины, торг — банальность, до стадии принятия он не дойдёт: захлёбывающийся крик, быстро разрастающаяся лужа крови. «У меня семья! Я могу тебе помочь, я…» Бред, глупости, чушь, и ему не нужна помощь. И все они — все те, кто были — не больше, чем марионетки в руках его бога, максимум животные: можно общаться до поры до времени, но… Рядом с Сигмой менялось и это. Гоголь старался не думать о подобном — на самом деле он избегал этих мыслей всеми возможными способами, но порой реальность подкидывала что-то, что игнорировать не выходило, и на какие-то мгновения перед тем, как снова закрыться и погрузиться в отрицание он видел ту черту, перед которой менялись все остальные. И Сигму у самого края. Сигму, который, похоже, отлично осознавал, сколько ему осталось. Сигму, который не пытался убегать. Сигму, который стоял с молчаливым упорством, не позволяя себе отвести взгляд от неизбежного, не начиная торговаться, не скатываясь в жалость к себе, болезненное отрицание, не позволял скатываться, Сигму, который всё ещё — так долго перед лицом смерти сохранял свою личность, себя и чувство собственного достоинства. (Как же, как же, как же он мог?) И он впервые видел… Его жизнь была ценна сама по себе. Это осознание — не человечность, не просыпающаяся совесть, ничего, вроде стыда или сожаления, нет, подобная чушь всё ещё находилась вне зоны его понимания. Глупости, он бы убил снова, если бы потребовалось, и дело было вовсе не в этом. Но было что-то внутри него, что крошило его сердце от одной пробившейся мысли, что сквозило всё яснее в дальнейшем, что заставляло его вздрагивать и просыпаться, распахнув глаза посреди ночи, и разворчиваться к нему, к нему и его лёгким запястьям, обнимающим поперёк талии, и обнимать-обнимать-обнимать, пока сердце внутри не прекратит паническую гонку от подсознательных страхов. Гоголь утыкался носом в мягкие волосы, жмурился, подгребая его к себе ближе, и думал… Его жизнь была. В принципе. Ценнее всех. И её… Он хотел бы её сохранить.