Ветер

Необходимость выбора парализовывала. Не только из-за вероятности того, что Фёдор просчитает ход его мыслей, поймёт что-то и как-то навредит. Просто… Порой ему казалось, что у него вовсе нет своих мыслей, как долгое время не было ничего «своего». Это становится нормальным, когда вся жизнь завязана на одном человеке, это становится привычным и вплетается метастазами в личность и восприятие мира. Его долго не замечаешь, а потом становится поздно — когда остаёшься один и не можешь сделать шаг в сторону без оглядки на кого-то, кого давно рядом нет. Так сразу и не скажешь, сколько они гнали вперёд и сколько остановок делали. Большая их часть были неприметными и беспроблемными, иные — приносили сложности оттуда, откуда меньше всего ждёшь. Они останавливаются в мотелях, они объезжают стороной маленькие городки, они ночуют непонятно где далеко-далеко от мест, которые могли бы назвать «домом», и останавливаются в придорожной закусочной — совершенно безобразной, с выцветшей вывеской и крошками на маленьких столиках, но такое они давно перестали замечать, они входят под звонок колокольчика над дверью, и Сигма отправляется привычной дорогой к прилавку. Гоголь крутится где-то в стороне — как и всегда рассматривает ассортимент, листает какие-то журнальчики, ему и дела нет до покупок, когда Сигма разворачивается к нему. — Будешь кофе или чай? Здесь есть «эрл грей» и я нашёл какой-то новый с ромашкой. Гоголь замирает, распахивает глаза удивлённо. Он не спрашивал прежде, у них всегда был чай в дороге, но запасы таяли с тем, как усиливались холода, и Сигма, наверное, решил разобраться с этим, но… Но. Вопрос обычный совершенно, казалось бы — проще ничего нет, только вот ему ничего простым не кажется. Он смотрит на прилавок, скользит взглядом по разноцветным баночкам и надписям, но их так много и все они пестрят в глазах, они расфокусируют и мешают, и он не может, просто не может выбрать что-то одно. — Я… Давай-ка ты решишь, ладно? Порой ему кажется, что его не существует. Рядом с Фёдором он словно исчезает: бледнеет кожа, становится едва ли не прозрачной, он глядит на тонкие свои ладони и не может взять в толк, существует ли до сих пор в мире, дышит ли, его ли это тело, впрочем, последнее на самом деле — вовсе не вопрос, Достоевский всегда одним своим взглядом давал понять, чьё оно на самом деле. Без слов, без физических демонстраций, он просто смотрел — и Гоголь всё-всё понимал. Рядом с Фёдором все его желания — желания Фёдора, каждый его вдох, каждое его действие и пробуждение по утрам — только для него. Не только тело и душа. Вся его жизнь, весь его смысл — он для него. С ним нет необходимости выбирать, потому что выбора он никогда не даёт, даже его иллюзии. Что он должен делать, куда они идут, что дальше — нет, и вопроса не стоит. При этом Достоевский никогда не заявлял прав на его мысли — словно ему не было и дела, но каким-то нелепым образом всё равно оставался в его голове. При всём при этом Фёдор никогда ничего его не лишает. Просто по каким-то причинам выходит так, что само его присутствие заставляет отказаться от контроля и позволить ему вести, позволить ему всё, что он захочет и от себя отказаться. И его это вполне устраивает, правда. Просто иногда это действительно тяжело. Порой, чаще всего когда Достоевского нет рядом, он выпадает напрочь, теряется среди мира и расфокусировки реальности, порой осознаёт, что помимо него — никакого плана, никакой цели, и от него самого — только тьма да мрак, нелепость и бессмыслица. Это — ночные проблески осознания наркомана, принятие своей зависимости, которое отступает на утро и ни к чему не ведёт. Иногда всё выходит иначе: всполохи мрака, скачки настроения, неясная тяжесть на сердце, от которой не спасает Фёдор — едва он возвращается к себе, едва остаётся один. Иногда ему кажется, что всё идёт как нужно. Если всё, что тебя составляет, Избавиться от себя, быть для него, быть с ним, быть таким, как нужно ему. Если бы только ему было это нужно. Исчезнуть полностью было бы совсем просто. И он бы, наверное, смог лучше. Иногда ему нравится исчезать. А иногда накрывает. Чаще всего, когда Фёдор оставляет его, и становится так мучительно ясно: это не его жизнь, не его желания, реальность не его, и не хочет он так продолжать, только вот… Как он хочет — не ясно тоже. С Сигмой иначе — разницу он не осознаёт, но чувствует кожей. С ним по какой-то причине получается баланс сохранять, не выпадать из реальности, себя не терять, несмотря даже на то, что от взгляда на него дыхание перехватывает, на то, что он уютный до дрожи, тёплый такой, близкий, и это так явно различает его и Фёдора: с Сигмой не нужно быть всегда рядом, чтобы чувствовать его тёплую поддержку. — Я не знаю, — качает головой Гоголь. Сдаётся: даже в таком простом деле, как выбор чая. Сигма глядит молча некоторое время, а потом кивает, мягко касается ладонью его плеча. — Ничего страшного, — улыбается он. — Я выберу сам. Гоголь выдыхает чуть свободнее: он не заставляет его выбирать. Даже чувство вины почти не ощущается, и хотя осадок от тёмных мыслей остаётся, Коля возвращается к просмотру нелепых мелочей на прилавке, пока Сигма, стоя рядом, задумчиво оглядывает ряд упаковок. — Хм… Цветочные смеси или листовые… — Цветочные лето напоминают, — вздыхает тоскливо Коля, оглядываясь на замёрзшие окна. Сигма прячет улыбку за выпадающими из хвоста волосами, даже не глядит в его сторону. — Сладкое или цитрусовое? Гоголь подвоха не замечает: мешает карты. — Сладкое конечно, — рассудительно вставляет он. — Что тут думать? Сигма улыбается уголком губ, отставляет в сторону ещё пару баночек. — А что насчёт добавок? Здесь есть высушенные ягоды или кусочки цукатов. — Ягоды отлично! — Гоголь разворачивается резко, подхватывает баночку тонкими пальцами, вертит в руках и поводит носом у крышки, вдыхая отголоски лета. Сигма кусает щёку, сдерживает улыбку, а потом они покупают чай и выходят наружу, возвращаются в свою машину. Коля Гоголь чувствует неясное тепло в груди, но пока не может понять, откуда оно пришло и с чем связано. Сигма всё понимает.