Ветер

— Твой друг собирается навестить тебя? — голос как патока, Достоевского от него блевать тянет. От него хочется сдохнуть. Его хочется слушать. Его, блять, хочется слушать. — Ничего особенного. Коленька планирует убийство — так в его духе, — отозвался Фёдор, закидывая ногу на ногу. И этот обычный с виду жест, и то, что ему хочется закрыться от него — бесят неимоверно. Впрочем, и с этим он со временем смирился. — Разве? — О, разумеется. С его качелями относительно моральной составляющей дела было совсем очевидно, что рано или поздно он дойдёт до подобного. Более того, чем дольше он думал, тем более высилась вероятность. — Уйти от привязанностей, да? — тянет Осаму насмешливо. — Абсолютная свобода… Нам всем стоило бы поучиться у него. Фёдор сжимает зубы. Это — камень в его сторону. Дазаю ведь не нужно объяснять очевидного: он прекрасно видел всё, что происходит с ним от одного его слова, так же как сам Достоевский видел все признаки симпатии по отношению к нему. Его вовсе не трогала правда, если она состояла в том, что Дазай подмечал огонь или раздражение в его глазах, которое был способен вызвать только он один. Но вот разговоры о Гоголе его откровенно бесили. Фёдор злился не так часто в своей жизни, он просто не мог воспринимать ничего из происходящего настолько серьёзно, чтобы это вызывало какой-то эмоциональный отклик. Но это — раздражало. С самого начала. Потому что он не понимал, чего, блять, Гоголь хотел от него. Всё это время. Он делал всё, что мог. Он мог его выебать. Мог заставить его скулить от удовольствия, насаживаться и просить продолжения, мог заставить выть, мог заставить кончить и заставлял каждый раз. Но он не мог перебить собственную суть, отделаться от хронической скуки с ним не мог, не мог заставить себя слушать инфантильные тупые бредни, как и воспринимать его всерьёз. Он сильно сомневался, что у всего этого были хоть какие-то шансы. Нет, их не было изначально, потому что привязанность Достоевского к людям по большей части напоминала привязанность к домашним животным: никакой осознанности, никакой ментальной связи. Конечно, при всём при этом Гоголь будет шататься за ним преданной псиной, но Достоевский никогда не любил собак. Другое дело с ним можно было трахаться — это правда. Коля был удивительно пластичен, красив по-своему, да и навыки имел неплохие. У него было на удивление привлекательное тело, рельефное и натренированное, длинные ноги, сильные тонкие руки. Только то, чего ему на самом деле нравилось — вовсе не красивые руки с длинными пальцами и пластичными театральными жестами, нет — покрытая шрамами кожа, перебинтованные запястья, к которым хочется губами прижаться, всю кровь выпить или свою отдать, укусить, с которой хочется сорвать все бинты к чертям, от касаний к которой его и самого пробивало не то что до мурашек — ебаных копошащихся червей под кожей. Разлагающее, убийственное, но совершенно незабываемое, выносящее за пределы реальности ощущение. Яд, струящийся по венам. Лучшее ощущение из возможных. С Гоголем у него никогда не получалось почувствовать ничего подобного. Даже если бы захотел — не смог бы. С ним никогда не выворачивало наизнанку, к нему не тянуло до обездвиживающей боли, от него не перебивало дыхание, и никогда не хотелось с ним на дно, до смерти, до самого конца, но с ним, с ним не хотелось соперничать, его не хотелось победить. Поэтому он не мог дать ему то, чего он хотел. Не мог его полюбить. И это не имело абсолютно никакого, блять, значения. Но Коля всё равно хотел верить, всё равно ластился как пёс — и да, он давал ему крохи того, чего он так жаждал. Он давал всё, что способен был ему дать. Заслуживал ли он смерти за всю ту хуйню, что делал? Возможно. Он был даже вполне уверен, что да. Вот только принимать смерть из-за чужих заёбов с привязанностями и свободой казалось ему пошлым до тошноты, да и не входило это в его планы. Осаму в камере напротив снова что-то пошутил, затянул свою привычную шарманку с обсуждениями и у Фёдора тоскливо заскрипело в груди: вот уж кто жаждал смерти. Вот уж чья смерть точно не обойдёт его стороной, а ведь с окончанием их партии кому-то из них наверняка придётся выйти из игры. Осаму был уверен в своей победе. Достоевский знал, что победа за ним. — И что ты собираешься делать? — склонил голову Дазай. Всё ещё с этой своей улыбкой абсолютно выносящей. Фёдору хотелось глаза прикрыть от такого отвратительно-распутного вида. Но всё, что он мог — улыбнуться в ответ, шагнуть за ним в омут рассуждения о вероятностях и планах. Он знал, что собирается делать. Он знал, что ему нужно. Он смотрел в тёмные глаза напротив и знал, что ему нужно.