Ветер

Иногда Гоголь думает, что не сможет вынести происходящего. И речь здесь вовсе не про прошлое, тяжёлые сны и странную, непонятную реальность, автобус, неизбежно везущий их к гибели. Не про дороги. Не про необходимость убить единственного друга, отсутствие свободы. Суть даже не в очевидном скором окончании, а в отношениях в принципе. Эта мысль, упавшая непонятным ростком в его душу, разрастается и отравляет, и разлагает, и — убивает. И начала ростку искать не стоит: садовник хорошо известен. Голос в его голове — голос из темноты, голос, беседующий с ним с холодной, утончённой вежливостью, голос-одиночество, голос-страх, голос-я-люблю-тебя-но-ненавижу, был хорошо знаком им обоим. Сигма не слышал его, не мог слышать, но Коле всё равно казалось порой, что он замечает, видит отголоски этой вечной беседы, которая раз за разом отбрасывает его в прошлое, путает все мысли и эмоции. Замечает — и это причиняет ему боль. И Коля не хотел этого, вовсе не хотел — но оно всё равно происходило. Обиднее всего — то, что и в хороших моментах тоже. Чаще всего он просыпался и поднимался из глубин подсознания именно в хороших. Вот Сигма приносит завтрак в их фургон, вот — учтиво спрашивает, понравилась ли ему еда или стоило выбрать что-то другое. У Коли от этого голова идёт кругом и от благодарности сердце замирает, он увлекает в объятия, носом касается его виска, и Сигма смеётся, и лучше этого смеха нет ничего в мире, всё хорошо, всё прекрасно просто и вместе с тем… «Уверен, что сможешь быть в таких отношениях? Не сделать хуже, не испортить и без тебя короткий срок?» Ох, только не это. «Он уже влюблён в тебя. Сможешь не причинить ему боль?» Нет. Уже причиняет. Не хочет, но так получается само собой, случайно, как ни старайся, что ни делай, это происходит постоянно, и он не хочет произносить это в мыслях, даже представлять, и не хочет задавать вопрос, но мысль крутится в голове — и неизбежно попадает к нему. Словно в паутину внутри его сознания — и Фёдор незамедлительно даёт ему ответ. «Потому что ты сломан.» Гоголь знает, что он прав. От себя скрываться глупо, от него — смысла не имеет. Фёдор ведь знал изначально, он в нём это и увидел, с самой первой встречи разглядел. Это всегда было с ним, исправить ничего было нельзя, но Сигма кажется, принял — и кажется, Сигма его любил. И он любил его за это, но… «Способен ли ты вообще на настоящие эмоции, или происходящее просто твой способ развлечься?» …Нет? Коля не знал. И вопрос был вполне резонный: он ведь часто придумывал себе всякое… Фёдор как-то сказал, что он и влюбился в него понарошку, просто убедил себя в этом, чтобы было интереснее, и был в этом не так уж и не прав. Так действительно было интереснее. А ещё — жутко больно. Но эту боль с ним рядом он глубоко в душе очень любил. И… возможно ли, что это значило, что и в Сигму он влюбился понарошку? Прекрасно зная про исход, зная, что это разобьёт его сердце и освободит окончательно, зная, что будет больно — может он и полюбил из-за этого? И, если так, было ли это по-настоящему? «И что ты будешь делать с нашей проблемой?» «Разве тебе никогда не хотелось представить меня на его месте? Может, стоит признать, чего ты хочешь на самом деле?» В такие моменты Гоголь зажмуривается, и всё внутри скручивает от боли, и он не хочет длить воспоминания, но они никогда его разрешения не спрашивали. Фёдор опускает руки ему на талию, Фёдор сбивчиво выдыхает, Фёдор зарывается пальцами в его волосы, он улыбается, и— Нет. Он не хочет этого, никогда не хотел, с тех пор, как всё прекратилось, с тех пор, как Сигма — нет, не хотел, хватит, это только всё путает, прошлое — ловушка, он не хочет больше, тут и вопроса быть не может. «И ты знаешь, что не врёшь теперь? И снова нет. В таких внутренних разговорах он вообще ни в чём не уверен, и ничего не понимает. Он может только надеяться, что сможет заставить замолчать Достоевского в своей голове — и бесконечный, жужжащий хор собственных мыслей. Но это никогда не работает. Он никогда не может. Сигма спрашивает его: ты в порядке? Сигма касается пальцами его ладони и у него разрывается сердце. Он не хочет его обманывать, но понятия не имеет, обманывает ли сам себя. Но что, если Фёдор прав — и он не влюблён на самом деле? Как разобраться, как понять? Если он прав — Сигме неизбежно будет больно. Он не хотел этого. Он всегда считал боль освобождением — но с ним он не хотел ничего подобного. Может, он действительно врёт ему. Может, не чувствует ничего на самом деле. Может, он не заслуживает, может он играет, может он придумал, не должен, может… Да всё, что угодно, может быть, когда к этому имеет отношения Достоевский. Фёдор всегда был умнее, всегда знал лучше, всегда видел его душу, всегда и всё-всё знал, знал о нём больше, чем он сам, и, возможно, знал и теперь. Действительно ведь, если чувства ненастоящие… Что, если Сигма узнает? Что, если поймёт? Что, если… Ч      т            ,                                     е      с                  л                                                                   и                  ?.                                                                                                       .            . Нужно рассказать. Поделиться. Это будет честно, это будет правильно, и это причинит ему боль. И всё же он не говорит. Каждый раз, когда Сигма касается губами его губ, когда они разговаривают, когда проводят ночи вместе, занимаются любовью или просто лежат в обнимку, когда Сигма читает ему в слух свою книгу, голос в голове ненадолго замолкает. Коля знает, что он вернётся. И знает, что справится с ним — снова и снова.