16. Разгадай его
26 мая 2021 г., 00:20
***
Как такое может быть? Как? Как?! Как мог его Мастер — его всегда собранный, невозмутимый и непоколебимый Мастер — вот так просто взять и сказать Энакину, что его наказание окончено, и отправить его, едва живого от накрывших его эмоций, медитировать в своей комнате? Медитировать! После всего того, что только что произошло! После того, как Энакин склонил перед ним колени в безоговорочной капитуляции. После того, как его пальцы оставили на шее Энакина собственнические фиолетовые метки. После того, как Энакин стонал, как дешевая шлюха, с полным ртом его ауры, и давился ею, как если бы в горло толкался его член. После того, как он схватил Энакина за волосы и удерживал его на месте, заставляя терпеть и послушно глотать все, что ему давали. И Энакин глотал. Как хороший мальчик. Он чувствовал себя таким наполненным, когда Мастер скользнул в его разум, ошеломляя и одурманивая своим присутствием. О, это было так... так прекрасно... И вот теперь в его штанах все липкое, а он лежит кучей непослушных конечностей на своей кровати и пытается либо заставить свой разум осознать то, что только что произошло между ним и Мастером, либо, по крайней мере, поплакать и уснуть, потому что... Потому что ну вот почему Мастер всегда такой? Недостижимый. Неприкасаемый. Неприступный. Совершенная противоположность Энакину. Как он может быть таким хладнокровным, пока Энакин просто сгорает от страсти к нему? Как он может не замечать и не понимать, насколько откровенно и непристойно все, произошедшее только что, выглядело? Неужели он не видит, каким напряженным, каким болезненно греховным стало каждое их мгновение вместе с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать? Или и того раньше? Сила, была ли вообще любовь Энакина когда-нибудь невинной? Была ли она хоть когда-нибудь чистой и незапятнанной похотью? Или Энакин взял нежную, любящую заботу своего Мастера и исказил ее в своем сознании до неузнаваемости? Мерзость...***
Он не помнит точно, когда его одержимость своим молодым и красивым Мастером, его жадное желание обладать им превратились в похоть, но Мастер был прав, в какой-то момент решив запретить Энакину спать в своей постели под каким бы то ни было предлогом. — Ты джедай, Энакин. Джедаям не ведом страх. Особенно страх ночных кошмаров, — сказал он ему однажды ночью, мягко выталкивая его из своей спальни. — Так что больше ничего подобного. Больше ничего подобного? Больше нельзя прокрадываться в его спальню среди ночи. Больше нельзя смотреть, как он спит, такой спокойный и безмятежный, укутанный в одеяло. Больше нельзя звать его из темноты жадным и требовательным голосом — Мастер, Мастер — пока он не проснется, сонный и взъерошенный, и беспокойно не нахмурится — Эни? — А потом просто смиренно не вздохнет и не поманит его подойти ближе. — Ну что опять случилось? — спросит он, и Энакин пробормочет в ответ свои заранее тщательно подготовленные оправдания, уже забираясь под простыни и сворачиваясь вокруг Мастера, обхватывая его конечностями, как осьминог. Иногда он даже плакал, если в том возникала необходимость — он убедительно всхлипывал и размазывал по щекам слезы до тех пор, пока Мастер не сжаливался и не начинал мозолистыми пальцами нерешительно гладить его вверх-вниз по спине, бормоча успокаивающие глупости хриплым ото сна голосом. Он терпеливо ждал, пока Энакин успокоится и в конце концов уснет у него в объятьях — или, скорее, погрузится в медитативный транс, чувствуя, как теплая, золотая волна блаженства омывает каждую клеточку его тела с каждым мягким вздохом Мастера, ласкающим его шею. — Uma ji muna, — позволил себе пробормотать Энакин однажды ночью, чувствуя себя уютно и спокойно и зная, что Мастер говорит на сотнях языков, но — сознательно и принципиально — не на хаттском. Нет, его приятный мелодичный голос никогда не произнесет и слова на отвратительном языке работорговцев. Однако не делать — не обязательно значит не уметь. Теперь-то Энакин это знает. После того, как от его слов Мастер внезапно напрягся в его объятиях и велел ему идти в свою комнату. Это было так несправедливо! Энакин был в ярости. О, какие истерики он тогда устраивал! Но Мастер оставался непреклонен. Больше ничего подобного. Ну и ладно. Ну и хорошо. Просто отлично! Он не станет расстраиваться из-за всякой ерунды. Не станет, ясно? Он ведь уже взрослый, так? Так. Он переживет и без того, чтобы с ним нянчились. Он в полном порядке. Просто в криффовом абсолютном порядке! Он... ...прокрался в спальню Мастера при первой же возможности, стоило только тому отлучиться по какому-то делу. Он забрался под одеяло и обхватил руками подушку Мастера — и дамба, сдерживающая его боль и страдания, наконец прорвалась. Он плакал, плакал и плакал, пока усталость не взяла верх и не утянула его в беспокойный сон. Его покрасневшие глаза закрылись тяжелыми воспаленными веками и, вот так, лежа в постели своего Мастера, Энакин чувствовал, будто уплывает куда-то далеко-далеко, уносимый потоками его Силы. Он свернулся калачиком на мятых простынях, натянув на себя мягкую ткань одеяла и уткнувшись в нее носом. Его грудь вздымалась от рыданий: засыпать, окруженным запахами Мастера, было и настоящим благословением, и худшим из проклятий. И в тот самый момент он уже знал, что сделает это снова — вновь и вновь, как только появится возможность. Он будет спать в постели Мастера, когда того не будет поблизости, будет согревать ее для него, оставляя на простынях свой собственный неуловимо слабый запах, чтобы как только Мастер лег спать — он был тут же окутан незримым присутствием своего падавана, покрыт и окружен им полностью, чувствуя прикосновения Энакина каждой клеточкой кожи, хочет он того или нет. Больше ничего подобного? Мастер что, всерьез думал, что вот так легко избавится от нежелательного внимания своего юного ученика? О, нет, Энакин собрался найти сотни — тысячи — других способов заманить его в свои объятия. В конце концов, он никогда не был таким белым и пушистым, каким считал его Мастер. И если он действительно хотел его оттолкнуть, стоило толкать сильнее. Гораздо, гораздо сильнее. А эта его попытка на одиннадцатилетие Энакина была просто жалкой. Смешной! И стоило Энакину закатить лишь одну небольшую истерику — и вот, пожалуйста, — Мастер тут же сдался и пообещал ему безопасность и покой своих объятий когда Энакин только пожелает. О, звезды, это было даже слишком просто! Но Мастер повелся, пусть и неохотно. И даже когда Энакин с каждым годом становился все старше, своего обещания он не нарушил, хотя ему было явно очень неуютно осознавать, насколько неуместными порой были эти прикосновения, особенно теперь, когда что-то неуловимо изменилось в присутствии Энакина в Силе — когда он при каждом удобном случае стал цепляться за него лишь отчаяннее, прижимаясь к его груди и стискивая складки его туники железной хваткой. Жажда. Его мучила жажда. Безжалостная, неумолимая, заставляющая желать гораздо большего. Мастер, должно быть, чувствовал это. Не мог не чувствовать. Но все же не отталкивал его. Не упрекал за слабость и безнадежную привязанность. Он не отпрянул, когда первые искры разгорающегося огня желания Энакина опалили его ладони. Вместо этого он лишь вздохнул со смирением, все так же непоколебимый в своем убеждении быть рядом, и никогда не отказывался обнять своего нерадивого подопечного, когда тот просил об этом. О, и Энакин не стеснялся просить. Иногда откровенно, иногда придумывая оправдания, чтобы получить желаемое, а иногда — просто выглядя достаточно несчастным, чтобы сердце Мастера сжималось от жалости к нему. В общем, Энакин был не прочь прибегнуть к любым уловкам, необходимым, чтобы получить то, чего он хотел, потому что, когда он все же добивался желаемого — нежные, теплые руки Мастера, смыкающиеся кольцом вокруг его тела — каждый раз разум Энакина становился совершенно пустым, а его извечно ревущая буря успокаивалась в безопасности и комфорте объятий джедая. В горле пересыхало, заставляя его сглатывать вязкую слюну, и он наслаждался странным, чуждым для себя чувством спокойствия, совершенно не в состоянии думать ни о чем ином, кроме тела Мастера, так близко к его собственному, и о том, как нежно его обнимают. Как малое дитя, — подсказывал разум Энакина, и эта навязчивая мысль, которая должна была быть сладкой, каждый раз горчила на языке. — Вот кем ты всегда для него будешь. Младшим братом, которого он никогда не хотел. Но Энакину тогда было пятнадцать. Он уже давно не был ребенком. Очень, очень давно! Поэтому, когда однажды эхо слов Мастера, сказанных много лет назад, вновь прозвучало в памяти — Ты мне как брат, Энакин... — его затрясло от злости. Брат! Это совсем не то, кем он хотел быть для него. Хотя... Еще одна обжигающая, порочная мысль, слишком смущающая, чтобы позволить ей сформироваться в желание, внезапно промелькнула в его голове, заставив сердце камнем упасть в низ живота. Если и могло быть что-то еще более запретное, чем отношения между Мастером-джедаем и его падаваном, так это... отношения между братьями. Жар стыда, смешанный с возбуждением, подобно лесному пожару распространился по щекам и шее Энакина, заставляя его глаза слезиться. Ну почему, почему его мысли такие грязные? О, Сила... Но это еще не самое худшее. Хуже всего было то, что Энакин внезапно осознал — с такой болезненной, звенящей ясностью — что даже если бы это было правдой, и их действительно связывали кровные узы, это все равно бы не остановило его желание. Что такое еще одна извращенная, неприличная мысль, если его разум все равно ничем не лучше лужи грязи?***
Это было давно, но даже сейчас, вспоминая тот день, Энакин не может не спрятать пылающее лицо в ладонях. Да. Да, все было именно так. Он желал своего Мастера все эти годы, всю свою жизнь, сколько вообще себя помнил. Его любовь никогда не была целомудренной. Никогда не была невинной. И Мастер может думать, что это он случайно сломал его где-то на полпути обучения, но правда в том, что с Энакином было что-то не так самого начала. Он уже был сломан и не подлежал восстановлению. И было откровенно смешно от того, что Мастер и правда думал, будто небольшое насильственное вливание Света будет достаточным наказанием, чтобы заставить Энакина пожалеть о попытке убийства его бывшего любовника. Так неужели он все еще не понял? Энакин убьет любого, кто посмеет встать между ними — легионы и армии, ситхи и джедаи — совершенно не важно. Он уничтожит их всех. Вот что действительно должно беспокоить Мастера. Потому что сколько бы Света он насильно в него не влил, Энакин все равно будет полностью погружен во Тьму. Но Мастер не видит этого. Не видит ни похоти. Ни насилия. Ничего. В своей броне целомудренного благочестия он совершенно не замечает, насколько откровенно порочными стали взгляды и прикосновения Энакина. Как он может быть настолько слеп? Как? Почему? Энакин не знает. Или знает?.. — Это должно быть какая-то чертова шутка! Он рычит в подушку от беспомощной ярости, когда внезапная догадка пронзает его и без того беспокойный разум. Есть только одно правдоподобное объяснение удивительной способности его Мастера не замечать очевидного: после всех этих лет, независимо от того, настолько взрослым становится Энакин, он все еще видит в нем лишь ребенка — маленького испуганного мальчика, нуждающегося в заботе и утешении, такого чистого и невинного. Младшего брата. Ну и ладно. Ну и пусть. Ничего страшного. Все отлично. Просто прекрасно. Просто. Мать его. Прекрасно... Он твердит это себе, повторяя слова, будто мантру, но сколько бы он ни пытался переубедить себя, ничего не помогает. Его слова пусты. Разум не верит в них. Отвергает их. Смеется над ними. А Энакин плачет. Он трясется и захлебывается в рыданиях, пока, наконец, не засыпает — или, скорее, пока не теряет сознание от усталости. И ничего не прекрасно.***
