Чудовище
2 мая 2021 г., 22:51
Ноэль молчал почти месяц, Ральф даже на время забыл о нем. После пожара и «первой» реплики Ноэля мальчик очнулся на больничной койке в одиночестве. Пролежав какое-то время в темноте и тишине, Ральф стал молиться так горячо и так усердно, как не делал это никогда. Он вспоминал, как такие слова однажды произносила мать, когда Магнус тяжело заболел ангиной, а врач сказал, что все может кончиться плачевно: «О, великий Скорбящий дух! Прошу, пусть все это будет страшным сном, просто страшным сном. Пусть я проснусь в своей кровати, пусть даже родители накажут меня или брат поколотит, но, пожалуйста, пусть все это будет лишь ночным кошмаром». Конечно, Ральф изменил их, но все еще обращался к Скорбящему духу или как ее еще называли — Эдите — девочке-у-тлеющих-углей. Поговаривали, что это какой-то новый дух, пришедший на смену Мятежному Кайю. А Кайю сгинул примерно в одно время с Джинорой Мэй Бъёрк, как бы обозначая конец эпохи Мечей, ведь тогда же и появились первые орудия «маленькой смерти», позже названные пистолетами. Искусство убивать, не прикасаясь к врагу и пальцем, постепенно распространилось по всей Империи.
Жители такта Ляйдена считали Мятежного и Скорбящего духов своими покровителями, и в основном молились им. Тех, кто предпочитал первого, все равно было больше, хоть его никто не видел вот уже сто пятьдесят лет. Там, где Кайю разжигал, Эдита была призвана потушить, там, где он кричал, она шептала, там, где он призывал, она оставалась безразличной. То, что Кайю разрушил, она обязана была окропить слезами. Ярость постепенно сменялась печалью, Мятежного духа заменял Скорбящий. «С щитом или на щите», — восклицали те, кто почитал Кайю. «Нужно оплакивать погибших детей, а не проигранные войны», — оппонировали те, кто почитал Эдиту. «Война — мать открытий», — говорили первые. «Допустим, мы останемся в живых; но будем ли мы жить?», — спрашивали вторые.
Семья Ральфа молилась Эдите, родители вообще вели довольно мирный образ жизни. При мыслях о них у мальчика на глазах проступили слезы, но он тут же утер их ладонью: вдруг с мамой и папой все в порядке? Он снова принялся повторять слова своей импровизированной молитвы, шепча их себе прямо под нос, закрыв глаза, сложив на груди руки и стараясь почему-то не шевелиться, будто это могло как-то помочь.
В таком состоянии его и нашла медсестра, зашедшая, чтобы проведать маленького пациента. Заметив ее, Ральф чуть ли не подскочил. Женщина подошла к кровати:
— Тихо-тихо, — она положила руку ему на лоб. — Ты, конечно, не сильно пострадал, приятель, всего лишь наглотался дыма, но давай ты не будешь так резко вставать.
— Что с моими родителями и Магнусом? Где они? Они живы?
— Я… я не совсем в праве тебе отвечать, Ральф.
— Но вы знаете?
— Знаю. Слушай, если ты чувствуешь себя достаточно хорошо для разговора, я могу позвать человека, который объяснит тебе, что случилось, ладно?
— Я чувствую себя прекрасно! — чуть ли не закричал мальчик. — Я хочу домой.
Медсестра не ответила, только встала на ноги и принялась торопливо осматривать Ральфа, будто куда-то опаздывала. Может, она просто волновалась, но на вопросы мальчика больше не отвечала, только неутешительно мотала головой. Он и правда оказался «везунчиком»: огонь почти не тронул его, оставив лишь пару следов своих пламенных языков у Ральфа на боку. И только он один знал, что «везунчиком» его сделал неведомый голос в голове.
Вскоре медсестра уложила мальчика обратно, сказала, что позовет кого-то другого, а он спросил чуть жалобно:
— Когда мне можно будет вернуться домой?
Вначале она промолчала, но затем, уже открыв дверь палаты, чтобы выйти, обернулась и тихо произнесла:
— Боюсь, у тебя больше нет дома, малыш…
Следующие полчаса Ральф провел в тихой панике, мечась по кровати, а потому, как только дверь открылась снова, вскочил и подбежал к порогу, но тут же столкнулся с высоким человеком в сером плаще и серой шляпе, отчего чуть не упал назад, но незнакомец схватил его за руку, не дав удариться об пол.
— Значит, ты — Ральф Эрнест Шульц? — спросил он спокойно.
Ральфа еще никто не называл полным именем, он только помнил, что по правилам родового наследия Ляйдена и Шафтлиха мальчикам давалось второе имя отца, а девочкам — матери и таким образом соблюдался какой-то баланс, но какой именно — он не знал. Так что мальчик просто кивнул. Человек в шляпе отпустил его руку и жестом указал на кровать. Ральф послушно сел, а незнакомец опустился на стул рядом:
— Здравствуй, — сказал он негромко. — Меня зовут Берт Экерман, и я пытаюсь разобраться, что случилось в твоем доме в ночь праздника Джиноры.
— Где мои родители? — проигнорировав его слова, спросил Ральф. — И где Магнус?
Лицо Экермана стало печальным, он, видимо, о чем-то раздумывал, но потом сказал:
— Твои родители погибли, Ральф. Мне очень жаль. Их комната выгорела полностью.
— А… а Магнус? — сдавленным голосом спросил тот.
— Твоего брата увезли в закрытую лечебницу с тяжелыми ожогами, так что его состояние не позволяет мне с ним поговорить. И ты с ним, скорее всего, еще не скоро встретишься, приятель. Прости.
— Я вам не приятель! Оставьте… оставьте меня в покое! — вскричал мальчик, забираясь с ногами на кровать. — Уходите! Уходите!
— Хэй, я просто…
— Я не хочу говорить с вами. Идите отсюда!
На крик прибежала медсестра, и ей пришлось выпроводить Экермана, но затем и самой уйти, так как Ральф выгнал и ее. Оставшись в одиночестве, мальчик наконец упал лицом в подушку и горько расплакался…
Ральф плохо помнил, что происходило дальше. Он плакал, пока не выплакал все слезы, кричал, пока не охрип, и в конце концов ему даже вкололи успокоительное, а также почти насильно накормили какой-то безвкусной кашей. После этого несчастный уснул, а наутро сообщили, что его отправляют в местный детский приют до совершеннолетия. Ральф воспринял это… никак, поскольку слишком был занят своими переживаниями.
Дни для мальчика потянулись, как что-то бесконечное и серое. В приюте было много других детей одного с ним возраста и старше, но большую часть свободного времени он сидел на выделенной ему кровати у стены и ни с кем не говорил. Другие дети сначала пытались с ним заговорить, но затем, видя его безразличие, начали травить и дразнить, называя горелым, чем каждый раз доводили Ральфа до слез. Пожаловаться было особо некому, воспитатели, конечно, иногда разнимали конфликты, но разве это могло утихомирить маленьких гаденышей?
Ральф почти каждую ночь лежал и шептал одними губами самосочиненную молитву:
— О, Великий Скорбящий дух, пожалуйста, сделай так, чтобы все это оказалось лишь ночным кошмаром, я хочу проснуться, хочу проснуться, хочу домой, к маме и папе, хочу, чтобы Магнус обнял меня и сказал, что все в порядке. У моего брата горящие руки, у моего брата горящие руки… О, Великий Скорбящий дух…
Он повторял и повторял эту «молитву» часами по ночам шепотом и про себя днем. Ведь больше никого не осталось, никого, кто мог бы утешить маленького Ральфа. Только он и Скорбящий дух, только он и девочка-на-тлеющих-углях…
И вот, в очередную ночь он лежал на своей койке и шептался сам с собой. Сегодня ему даже повезло: никто его особо не трогал, а на обед достался дополнительный кусок хлеба, который он сжевал так быстро, что сидящие рядом мальчишки не успели отобрать.
— О, Великий Скорбящий дух, пусть все это будет ужасным сном, пусть я проснусь, пожалуйста, дай мне проснуться…
И тут в голове раздался хрипловатый мужской голос, который, как Ральф надеялся, в первый раз, месяц назад, ему просто почудился. Голос спросил:
— А кто такой этот Скорбящий дух, к которому ты все время обращаешься?
Ральф от неожиданности аж подпрыгнул на кровати и хлопнул себя по ушам. Но голос только хмыкнул:
— Не, не получится.
Казалось, он идет отовсюду и из ниоткуда одновременно. Ральф оглядел стоящие рядом кровати и спящих на них мальчишек, потом подобрался к бортику и выглянул в окно, откуда было видно кусочек ночного неба. Нигде никого не обнаружив, мальчик лег обратно и накрылся тонким одеялом с головой. Но голос достал его и тут:
— Если ты ищешь меня, то можешь не утруждаться: не найдешь. Я в твоей голове.
— Ты кто? — спросил Ральф дрожащим шепотом.
— Я? Я Ноэль.
— Какой еще Ноэль?
— Ну, вот такой. Ты только не пугайся сильно. Кроме тебя, меня никто не слышит. Надеюсь.
Тут Ральфа осенило:
— Ты! Ты убил моих родителей! Ты — тот монстр с красными глазами!
— Не кричи, ты разбудишь тут всех и тогда тебе самому придется с ними разбираться, — насмешливо произнес голос, но затем продолжил более ровным голосом: — Да, это я убил твоих родителей. Не думаю, что слова о том, что мне жаль, утешат тебя, так что давай пропустим эту… формальность.
Ральф ответил не сразу, он не знал, что сказать, поэтому в итоге просто спросил тихо:
— Зачем?
— М-м-м… ну, первую причину я не могу тебе назвать. Пока не могу. Поэтому назову вторую: я не люблю посредников.
— Что? — не понял Ральф.
— Мне не нужны какие-то… субъекты, — подобрал слово голос. — Которые будут мешать мне своими бессмысленными указаниями. Быть ребенком, знаешь ли, такое себе удовольствие — вечно кто-то помыкает тобой.
— Убирайся из моей головы, — дрожащим шепотом сказал Ральф. — Чего тебе вообще надо?
— Увы, — ответил голос. — Я и рад бы покинуть твое сознание, но я не могу.
— Почему?
Голос долго не отвечал, словно не мог придумать ложь поправдоводобнее, но в итоге сказал:
— Скажем так, я не просто голос, я… кое-что большее. Но пока что я слишком слаб, чтобы существовать самостоятельно. Я буду видеть твоими глазами и слышать твоими ушами, мальчишка. Тебе… думаю, тебе просто придется с этим смириться.
— Я знаю, ты то чудовище, что стояло у нас на кухне. Я не буду повиноваться тебе!
— Вот как, — с какой-то печалью сказал голос. — Похоже, ты невнимательно слушал меня. Но это ничего. Я научу тебя слушать. Я даю тебе еще один шанс: мы можем довогориться, прийти… к мирному соглашению, если ты понимаешь, о чем я.
— Нет! Я не хочу ни о чем говорить с убийцей родителей!
— Как тебе угодно…
И тут Ральф почувствовал странное покалывание на кончиках пальцев, постепенно передающееся всему остальному телу. Покалывание переросло в неприятную царапающую щекотку, а затем в боль. Ральф вдруг понял жуткую вещь: он не может контролировать руки и ноги. Он чувствует их, чувствует невыносимую ноющую боль каждой их клеточкой, но ничего не может сделать. Со стороны это выглядело словно он просто вытянулся солдатиком на кровати. Смутно Ральф почувствовал, как по правой щеке потекла слеза. Голос сказал:
— Я могу контролировать каждый мускул твоего тела в любое время, когда мне захочется. Я не просто голос. Я — твоя полноценная личность. И ты будешь слушать меня очень внимательно, Ральф Шульц. А если нет… этот урок будет повторяться снова и снова, пока ты его не усвоишь.
Неспособный пошевелиться, мальчик лежал в немом ужасе на кровати, вытянувшись во весь рост и сложив руки по швам. И никто, никто не мог ему помочь. Здесь были только он и невыносимая ноющая боль по всему телу, он и голос. Голос Ноэля, который, тем не менее, продолжал:
— Я сейчас отпущу тебя и мы поговорим. Но если ты предпочтешь дерзить мне, называть меня как-то иначе, чем Ноэль, будь то «чудовище» или «монстр», или еще какое-то слово, которое выдумает твой детский разум… что ж, тогда эта ситуация будет повторяться гораздо чаще, чем тебе бы этого хотелось…
«Оцепенение» прошло, и Ральф тут же сжался в комочек, накрыв руками голову, как будто это могло ему помочь спастись от вездесущего голоса. Тот сказал:
— В свою очередь я обещаю, что не буду э-э-э… забирать у тебя контроль просто так, без предупреждения.
— Откуда мне знать, что ты не лжешь?
— Ниоткуда. Тебе придется мне довериться. К тому же, я могу не только причинять тебе боль. Я умею… в общем, я умею много разных вещей и, когда подвернется случай, я продемонстрирую их тебе. А пока ты можешь задавать мне вопросы, а я постараюсь на них ответить. Но учти: если я говорю, что пока ответа не дам, это значит, что ответ я скажу со временем. Опасно знать слишком много в наши дни…
— За что… — полувопросительно сказал Ральф. — Почему это произошло со мной?
— Ну… знаешь, ты просто подвернулся под руку. Это не значит, что я ненавижу лично тебя и поэтому решил тебя мучить. Я же говорю, мы можем сработаться. Ладно. Думаю, я напугал тебя слишком сильно для одного раза. Детская психика сильна, но в то же время дети слабы, как котята. Удивительно.
— О чем ты?
— Да так, о своем. Тебе лучше поспать, я слышал местные воспитатели колотят детей, которые спят на уроках.
— Теперь я не смогу заснуть.
— Вот как. Я помогу тебе… погрузиться в глубокий сон без сновидений.
И, как только Ноэль это сказал, мир вокруг Ральфа опустился в темноту. Мальчик тут же уснул, а Ноэль-Кайю пробормотал себе под нос:
— Да, хороший арсенал у Психа. Очень… впечатляюще.
На следующий день голос Ноэля «проснулся» во время обеда. Ральф сидел за общим столом в столовой и уныло поглощал неприятно выглядящую похлебку. Вокруг стоял тихий галдеж и звон ложек. Между рядами ходили воспитатели — грузная женщина лет сорока со злым лицом и половником в руке и какой-то мужик, похожий больше на полицейского, чем на воспитателя, в шляпе.
Ральф медленно помешивал похлебку в тарелке, никак не решаясь начать ее есть, как вдруг Ноэль сказал:
— Что, не вкусно?
— А? — мальчик встрепенулся.
— Тихо-тихо. Тебе нужно все-таки привыкать, что я тут. И эта… субстанция в тарелке выглядит плохо.
— Да, — согласился Ральф. — Я как раз думал, вдруг она ядовитая.
Он хотел добавить: «и это все из-за тебя», но сдержался. Ноэль сказал:
— Ты знаешь, что можешь не шевелить губами, пока говоришь со мной? Просто думай об ответе, я услышу, а то это выглядит, как будто ты сошел с ума.
— А разве голос в голове — это не признак… того, что что-то не так?
— Может быть, — голос Ноэля стал насмешливым. — Но если тебя заберут врачи, они меня тоже не найдут, не волнуйся. Я вообще не об этом хотел поговорить. Как тебе идея пойти и раздобыть что-нибудь повкуснее этой гадости? Я уверен, у них на кухне есть много чего интересного.
— Полагаю, я не могу отказаться… — пробормотал мальчик.
— Можешь, мне не принципиально, что ты ешь, просто я предлагаю тебе немного скрасить твое существование.
— И как попасть на кухню?
— Надо отвлечь этих ребят. Устроить… какую-нибудь драку. Кинь в воспитателя ложкой.
Ральфу показалось, что дальше Ноэль пробормотал еле слышно: «и когда это я занимался такой чушью, как кидание ложками…». Тем не менее, Ральф быстро взял ложку сидящего рядом мальчика и, прицелившись, бросил в ближайшего воспитателя. Тот обернулся, направился к столикам и схватил сидящего рядом с Ральфом мальчишку за руку. Ральф же склонился над тарелкой и стал усиленно делать вид, что перемешивает похлебку в тарелке.
— Это горелый сделал! — завопил мальчик. — То есть Ральф.
— Ага, конечно, — ответила воспитатель. — Пацан, который сидит в оцепенении уже месяц внезапно решил бросаться ложками.
Она отвела мальчика чуть в сторону. Ноэль сказал:
— Так, этого не достаточно. Нужно, чтобы кто-то еще бросил в нее чем-то. Подними голову и посмотри на… пацана, который тебе меньше всего нравится. Я тебе кое-что покажу.
Ральф повиновался и уставился на мальчика чуть старше его самого, сидящего за соседним столом. Пару дней назад этот парнишка и группка его приятелей отлупила его в общей комнате, и теперь Ральф хотел узнать, что же с ним сделает Ноэль. Ждать долго не пришлось: парнишка встрепенулся, будто его хлестанули по спине, затем нашептал что-то сидящим справа и слева от него, и они почти синхронно повскакивали со своих мест вместе с тарелками.
— Драка едой! — крикнул парнишка.
— Пригнись, — буркнул Ноэль.
Ральф резко нагнул голову, и тарелка пролетела прямо над ней. В столовой начался кавардак, так как инициативу парнишки переняли все остальные. Ральф тем временем забрался под стол и прошептал:
— Это ты сделал? Как?
— Ну, я просто дал им толчок. Дальше они все сделали сами. Чего ты сидишь? Побежали на кухню.
Ральф тихо выполз из-под стола, прижимаясь к стенке и краем глаза наблюдая за дракой, проскочил в соседнюю комнату. Там располагалось несколько печей, пахло чем-то горелым, но столы были пусты, словно их уже успели прибрать. Ральф осмотрел неприятно выглядящие трубы вентиляции на потолке, потом быстро позаглядывал в несколько ящиков и шкафчиков и таким образом добрался до одиноко стоящего деревянного ящика с уже вскрытым замком и надписью-штампом на крышке: «Шоколад».
— Что такое шоколад? — спросил Ноэль.
— О, это вкусно.
Ральф присел на колени и откинул крышку ящика. Часть уже была кем-то забрана, но остальное пространство ящика оказалось заполнено ровно лежащими плитками шоколада в блестящих обертках. Мальчик быстро распихал несколько из них по карманам, а одну взял в руки и выглянул в столовую, где нескольких мальчишек уже построили и рассказывали им о наказании.
— Думаю, туда лучше не соваться, — пробормотал Ральф.
— Я видел еще одну дверь, — ответил Ноэль. — Она ведет на улицу. Пошли туда.
Ральф повиновался и уже через пару минут бежал по улице прочь от приюта, но остановился, заскочив в переулок меж двумя домами, прикрытый их тенью. Никто не обратил на него внимание. Люди все так же продолжали идти по тротуару, повозки ехали по гравийным дорожкам, слышалось ржание коней и ругань рыночных продавцов.
Ральф присел у стены и разорвал упаковку плитки, которую держал в руках.
— Это выглядит… не очень хорошо, — прокомментировал Ноэль. — Он коричневый.
— Ты никогда не видел шоколада? И не ел его? — с удивлением спросил мальчик.
— Нет, — признался голос. — Но если ты попробуешь кусочек, я тоже… э-э-э… смогу почувствовать его вкус. Наверное.
Ральф отломал одну полоску из трех квадратиков и стал ее есть. Голос в голове развеселился:
— О, это что-то очень вкусное. Как ты это называешь?
— Шоколад. Он просто сладкий. Ну, есть еще горький, но я его не люблю.
После того, как Ральф умял большую часть плитки, Ноэль стал просить его съесть еще.
— Нет, шоколад вкусный, но его вроде много нельзя. Родители не разрешали мне есть его даже столько, сколько я съел сейчас. Да я больше и не хочу. Лучше оставить на потом.
— Ладно, как хочешь.
В этот момент в переулок забрели двое каких-то оборванного вида мальчишек чуть старше Ральфа. Заметив у него в руках шоколад, они мигом подскочили к нему.
— Эй! Ты не из наших! Что это там у тебя? — спросил один.
— На нем приютская одежда, — вторил ему второй.
Ральф попытался пройти мимо них, но один из оборванцев схватил его за рукав.
— А ну, стой!
Ноэль в голове снова активизировался:
— Ты не умеешь драться, не так ли?
— Не умею.
— Ладно. Тогда предоставь это мне.
На этот раз «взятие контроля» не было таким болезненным. Точнее, Ральфу вообще не было больно. Мальчишки-оборванцы только заметили, как он изменился в лице, а в серых глазах появились стальные искорки. Перехватив руку противника, младший как-то странно извернулся и ударил его головой о стену, а затем кинулся на улицу. Второй оборванец, бросив товарища, побежал за ним. И тут произошло внезапное: по улице неслась повозка, и Ральф успел проскочить, перекатившись прямо между ее огромными колесами. А вот его преследователю так не повезло: повозка переехала его, и на гравийную дорогу брызнула кровь. Ральф вскочил на ноги у стены на противоположной стороне улицы и, краем глаза заметив бездыханное тело мальчишки, тут же побежал дальше, по направлению к площади.
Ноэль отдал управление Ральфу только там, когда наконец уселся под фонтаном. Мальчика трясло. Некоторое время он сидел молча, не поднимая головы, будто делая вид, что его здесь не существует. Потом тихо сказал:
— Ты убил его.
— Ага, — просто согласился Ноэль. — Я надеюсь, они нас не будут искать. Хотя кому нужны эти беспризорники. Гибнут кучами.
— Ты убил его! — повторил Ральф свою мысль более пронзительно.
— Ну и что? — не понял голос. — Я же сказал, ты в безопасности.
— Нельзя убивать людей! — в отчаянии воскликнул мальчик.
— Почему? Если ты про наказание, то его не будет.
— Ну… ну ты не можешь просто так убивать людей. Это неправильно. Это плохо.
— Почему? — с непробиваемой интонацией спрашивал Ноэль.
— Ну потому что… потому что просто нельзя. Никто не заслуживает смерти, как ты не понимаешь? Смерть приносит боль.
— Нет. Если смерть быстрая, то боли ты особо и не почувствуешь. Твои родители умерли во сне, они задохнулись, тот парень, наверное, даже не понял, что случилось.
— Да я не об этом! Смерть приносит боль другим. Тем, кто любил этого человека. Смерть моих родителей приносит боль мне.
— Я знаю, — как-то хищно ответил Ноэль.
Ральф мог бы поклясться, что он при этом улыбался, находясь в том месте… где бы он ни находился. Он спросил:
— Неужели ты никого не любишь, раз не понимаешь этого, Ноэль?
— Я? — голос вдруг показался мальчику растерянным, но через секунду уже стал сердитым. — Не твоего ума дело, мальчишка. Если бы не я, твою задницу надрали бы те два голодранца. Ты должен благодарить меня за то, что я сделал.
— Прости, прости, — Ральф вдруг перепугался. — Прости, я больше не буду… тебе перечить.
— Да ладно, успокойся. Я же пообещал, что не буду применять ту… пытку слишком часто. Я так смотрю, тебе хватило. Пойдем отсюда.
— Куда? — Ральф поднял голову и боязливо осмотрелся вокруг. — Я не помню, где находится приют.
— Я помню, — ответил Ноэль. — За это можешь не волноваться. Лучше пойдем дальше погуляем. Я хочу узнать что-нибудь о городе. Хотя… ты маленький, что ты можешь мне рассказать?
— Я мало знаю, — вяло ответил Ральф, плетясь по улице. — Знаю только, что Ляйден и Шафтлих считаются одним целым городом и номинальной столицей Империи. Знаю, что это родной город Джиноры Мэй Бъёрк, и когда-то он был маленьким поселением, а потом Джинора… э-э-э… все перевернула.
— Правильно, — одобрительно отозвался голос. — И что ты о ней думаешь? О Джиноре?
— Ничего, — Ральф пожал плечами. — Я слишком мало знаю. Джинору называют девушкой, которую за руку вел Мятежный дух. Ну, или дух Войны. Это звучит… странно. Но папа говорил, что… — мальчик невольно всхлипнул. — Он говорил, что Джинора была жестока и натворила много плохого. Что она навредила Лесным духам и вообще… она давно умерла.
— Да, это так, — согласился Ноэль.
— Пусть Скорбящий дух простит ее и поможет ей понять, — прошептал Ральф.
— Что это еще за Скорбящий дух? Ну-ка расскажи.
— Ну…
Ральф остановился посреди площади и указал рукой на статую прямо посередине.
— Вот, это Джинора, — сказал он. — Видишь?
Посреди главной площади Ляйдена и правда красовался громадный памятник Джиноре в полный рост. Она стояла, поставив одну ногу на камень, отбросив правую руку с огромным мечом в сторону, а левой держа щит с закругляющимися узорами на нем. Памятник был выполнен довольно неплохо, каменные волосы словно развивались от неощутимого ветра, черты лица выражали решительность, девушка словно что-то кричала. Что-то очень воодушевляющее.
— Чего молчишь? — спросил Ральф.
— Я просто засмотрелся. Э-э-э… продолжай, что ты там говорил.
Ральф медленно пошел вокруг памятника так, что стало видно надпись на постаменте: «Пусть огонь внутри тебя горит ярче, чем вокруг тебя». Он сказал:
— Э-э-э, она смотрит на Мятежного духа. То есть, на Кайю. А он стоит на соседней площади.
— Правда? Покажи.
Ральф довольно шустро перебежал через проем между домами на площадь рядом. Здесь все было почти такое же, как там, только посередине красовался другой памятник: мужчина лет тридцати стоял на одном колене, прислонившись лбом к костяшкам согнутых пальцев рук, что покоились на рукояти его громадного меча, воткнутого в не менее огромный человеческий череп так, что лица Мятежного духа не было видно. Скульпторы заботливо вылепили каменную ткань его длинного плаща, частично лежащего на земле, сдвинутые серые плечи, странные волнистые волосы, в которых зиял каменный же мак.
— Это Кайю, — сказал Ральф. — Мятежный дух. Ну, то есть мне так рассказывали, его давно уже никто не видел, — мальчик сделал паузу. — Мне его жаль. Немного.
— Почему? — спокойно спросил Ноэль.
— Есть городская легенда о том, что иногда ночью он встает на ноги и идет к Джиноре. Он хочет ей что-то сказать, но она не слушает его. Она никого не слушает.
Ноэль ничего не ответил, поэтому Ральф точно также медленно обошел постамент кругом. Здесь была другая надпись: «Самое страшное в войне — это понять врага…».
— Это только первая половина цитаты, — сказал мальчик.
— А вторая где?
— А вторая — на постаменте Скорбящего духа. Я покажу.
И снова Ральф очень быстро перебежал на последнюю, третью площадь Ляйдена. Там находился последний памятник: девочка лет восьми в платьице с очень длинными волосами, в которые было вплетено несколько каменных маков. Ее ноги были босы и, похоже, что она, как бы в противовес Кайю, стояла на тлеющих углях. Она стояла ровно, наклонив голову и закрыв лицо руками так, что его вовсе не было видно. А длинные каменные волосы еще и прикрывали голову почти со всех сторон. Надпись на ее постаменте гласила: «Потому что понять врага — значит простить его».
— Ее имя — Эдита, — сказал Ральф. — И ее называют Скорбящим духом.
— У них нет лиц, — внезапно заметил Ноэль.
— Что?
— Ни у Кайю, ни у Эдиты нет четко вылепленных лиц. Почему так?
— Не знаю, — пожал плечами Ральф. — Они духи и… может, те, кто их создавал, не знали точно, как они выглядят.
— И кто их создавал?
— Э-э-э… — Ральф задумался. — В нашем городе живет состоятельная семья с фамилией Варди. Они Алхимики. Именно они предоставляли информацию скульпторам.
— Что это значит?
— Слухи говорят, что они нашли путь в Долину духов. Они много знают о них и пишут книги об этом… месте.
— Вот как. А где они живут, ты знаешь?
— Нет…
— Ладно, — голос Ноэля снова стал добродушным. — Ты устал?
— Если честно, то да.
— Ты довольно далеко забрел от приюта. И вернемся мы, наверное, только к вечеру. Пойдем. Я покажу дорогу.
Ральф пошел по дороге, иногда подгоняемый Ноэлем. Выглядел он довольно жалко в приютском одеянии, некоторые люди невзначай или даже специально толкали его, так что мальчик старался брести около стенки. Голос в голове молчал, лишь изредка указывая дорогу. На Ляйден опускались сумерки.
Наконец, уже будучи почти в приюте, Ральф сказал тихо:
— Ты много знаешь о Джиноре?
— Да, — просто ответил Ноэль.
— А… а кто ты такой? Ты историк? Голос историка?
— Нет, — казалось голос пытался не засмеяться. — Я не историк, хотя историю я знаю, и много чего могу рассказать тебе, смотря, что попросишь. К сожалению, я… э-э-э… у меня очень мало сведений о последних ста двадцати годах, поэтому говорить я с тобой могу только об эпохе Мечей и о том, что было раньше.
— Поэтому ты не знал про Скорбящего духа?
— Да. И давно вы ему молитесь?
— Моя семья почитала его, — пожал плечами Ральф. — Есть те, кто любят Кайю. Так вышло, что Ляйден «разделился» надвое, после того, как Кайю исчез. Ты не знаешь, почему он исчез? Или… почему считается, что он исчез?
— Он… — Ноэль затих, что-то обдумывая.
Ральф не торопил его, он уже видел серое здание приюта вдалеке и даже знал, как попасть внутрь через окно. Только бы его не увидели воспитатели. Мальчик даже успел съесть начатую плитку шоколада целиком. Голос в голове снова ожил:
— Я думаю, что Кайю просто устал. Знаешь, невесело наверное, быть бессмертным.
— И куда он делся?
— Он ушел. Он просто… ушел. Может быть, в мир людей или еще куда…
— Алхимики говорят, что это он похитил дочь Джиноры в наказание за необдуманные решения ее матери…
Ноэль хотел уже что-то ответить, но как раз в этот момент Ральф забрался в общую спальню и заскочил под тонкое одеяло. Некоторое время было тихо, даже голос в голове, видимо, решил не тревожить парнишку.
Но вот, когда Ральф уже почти уснул, кто-то прыгнул ему на грудь.
— Вот ты где! Эй! Зовите воспитателя!
Дальше все происходило как в кошмарном сне. До прихода воспитателя Ральфа за руки и ноги держали сразу с десяток рук, не давая вырваться. Даже Ноэль, взяв на пару минут контроль, признал, что он бессилен.
— Горелый вернулся! Сейчас ему зададут! — кричали дети.
Некоторые из них уже начали его пинать ногами по бокам. Ноэль бесновался в голове:
— Что происходит? Какого хрена они на тебя напали? Чего им надо?
— Скорее всего, кто-то настучал, — ответил Ральф мысленно.
Воспитателей пришло двое. Мужчина и женщина. Ральфа отпустили, его карманы, набитые шоколадом, вывернули и предоставили содержимое взору этой мерзкой парочки.
Теперь мальчик стоял перед воспитателями, которые сверлили его взгядом, ослепляя при этом масляными лампами.
— Так-так, молодой человек, — начал мужчина. — Что это тут у нас? Где ты это взял?
— Нигде, — пробубнел Ральф.
Все остальные воспитанники столпились вокруг кружком, чтобы лицезреть эту «экзекуцию». Лицо женщины вдруг исказилось в какой-то жуткой гримасе:
— Отвечай мне, что это такое?! Ты, облезлый паршивец, лазал на кухню.
— Это она грубовато, — успел прокомментировать Ноэль прежде, чем произошло кое-что внезапное.
Женщина со всего размаху ударила Ральфа по лицу так, что он отлетел назад к бортику кровати, ударился об него головой и сполз вниз. Перед глазами поплыли яркие круги, но полежать ему не дали: другие дети мигом подняли его обратно на ноги.
— Отвечай мне! Ты лазал на кухню, тварь?!
— Да, — еле слышно выдохнул Ральф.
— Ты посмел украсть из кухни, а затем сбежать на полдня?! — не унималась истеричная женщина.
Мальчик попятился, но она схватила его за руку.
— Да тебя за это высечь мало, мелкая ты дрянь!
— Во Сирена дает, — сказал кто-то из толпы.
Схватив Ральфа за волосы, женщина подвела его к лавке у самой стены, а мужчина рывком стащил с мальчика рубашку. Ноэль, кажется, что-то сказал, но Ральф толком не понял, что. Его силой уложили на лавку на живот и тут же привязали руки к ее ножкам. Воспитатель-мужчина (кажется, его звали Бруно) бил мальчика плетью до тех пор, пока тот не лишился чувств. Так громко Ральф еще не вопил никогда. Похоже, эти ребята придерживались политики запугивания.
По спине Ральфа потекли тоненькие струйки крови, и мир провалился во тьму.
Первое, что услышал Ральф после, был тихий голос Ноэля:
— Надеюсь, Хлоя, тебе повезло больше… хэй, маленький парень? Ты меня слышишь?
— Да… — Ральф с трудом открыл глаза.
Решетка. Он увидел решетку. Похоже, его посадили в клетку. Голову словно отлили из свинца. Мальчик лежал на холодном полу не шевелясь. Ноэль тоже молчал. Где-то галдели другие дети, похоже, уже наступил день. Никто не собирался выпускать Ральфа откуда бы то ни было.
С большим трудом мальчик перевернулся на спину и глухо застонал.
— Ноэль… — прошептал он. — Ты здесь?
— Я всегда здесь, — ответил спокойный голос. — Больно нас… тебя отметелили. Ты уж прости, я понятия не имел, что у вас воспитатели такие садисты. Думал, они просто дадут тебе по заднице пару раз.
— Как так вышло? Еще месяц назад я жил с родителями, а теперь я лежу… в клетке и разговариваю с их убийцей.
— Я могу… помочь тебе перетерпеть боль, Ральф. Если я заберу у тебя контроль, ты перестанешь ее чувствовать.
— А ты? Тогда ты будешь ее чувствовать?
— Да, — просто ответил голос. — Не говори, что тебе не приятна мысль, что убийца твоих родителей сам хочет получить порцию боли.
— Нет, я не хочу, чтобы кто-нибудь страдал, — ответил внезапно Ральф. — Даже если ты… убийца, я не хочу, чтобы ты страдал. Не люблю, когда люди страдают.
— Довольно благородные слова для мальчишки, — серьезно ответил Ноэль. — Но в той же степени наивные слова. Не думаю, что ты воспримешь меня как друга, но все же от помощи отказываться не стоит, когда я тебе ее предлагаю. Тем более… я не совсем человек, и боль я ощущаю несколько иначе.
— Делай, что хочешь…
Ощущение «неконтроля» своего тела на этот раз и вовсе принесло облегчение. Ральф чувствовал, как Ноэль глубоко дышит его легкими, моргает его глазами и чуть шевелит его пальцами.
— Да, довольно неприятно, — сказал он. — Подумать только, какие-то два мудака избили тебя до потери сознания. А потом еще и затащили в эту клетку. Они заплатят. Они все за это заплатят.
— Не надо. Будет только хуже, — ответил Ральф мысленно.
— Ладно, мы обсудим это позже, я сейчас все равно не в состоянии соображать, — голос Ноэля чуть дрожал. — Но мы можем говорить, все равно тут делать нечего.
— Я хотел тебе сказать, что я не могу считать тебя своим другом, но ведь больше у меня никого не осталось, — печально произнес Ральф. — Расскажи мне что-нибудь.
— Что именно?
— Ты много знаешь про Долину духов?
— Ну… достаточно. А что ты хочешь узнать?
— Мои родители… мне говорили, что все мертвые уходят в эту долину. Но куда именно?
— Твои родители, думаю, их забрал дух Хаоса, Шэлл.
— И что он с ними делает?
— Она. Ничего. Помещает в кубы-ячейки. Ну, я так думаю. Зачем тебе знать это?
— Я просто… просто хочу надеяться, что с ними все в порядке.
— В порядке, не волнуйся. Они были хорошими людьми?
— Очень!
— Тогда точно все в порядке.
Ральф немного помолчал, а потом спросил:
— А у тебя есть родители?
— Нет, — с каким-то смешком ответил голос.
— Они умерли?
— Да. Очень… очень давно. Я их не помню.
— Оу… это печально. Я… я все равно не понимаю, кто ты такой? Ты стоял на кухне у нас дома и… ты был тем вороном? То есть не вороном, а… кем?
— Тихо-тихо, — голос Ноэля понизился почти до шепота. — Да, я был тем вороном, которого вы нашли под фонтаном. Но больше я в ворона превращаться не могу. А то… то, что ты видел на кухне, это и был я. И я так плохо выглядел, потому что… ну, потому что умирал.
— Умирал? — спросил Ральф с такой интонацией, с какой он мог бы спросить «Что, правда, что ли?»
— Да, — Ноэль явно не хотел распространяться об этом, но мальчику стало интересно.
— И что с тобой случилось? Тебя кто-то ранил?
— Можно и так сказать. Я… э-э-э… вообще-то за мной гнались, и мне пришлось перелететь через город в виде ворона. Был невнимателен, наткнулся на фонарик этот… дурацкий. Я тебе вот что скажу: если бы не ты, я бы точно там и закончился.
— А смогу я когда-нибудь на тебя посмотреть?
— Не знаю. Я потерял… многое, пока бежал и… делал кое-какие другие вещи. Я достаточно силен, чтобы сидеть у тебя в голове и иногда управлять тобой, но слишком слаб, чтобы существовать самостоятельно, понимаешь?
— Наверное. Но кто за тобой гнался? И зачем?
— У меня много врагов, — пространно ответил голос. — Меня мало кто э-э-э… любит.
— Я понимаю, почему, — угрюмо пробурчал Ральф.
Они еще немного помолчали, но мальчику, видимо, было совсем тоскливо и он стал спрашивать дальше:
— Зачем ты так старательно подбираешь слова? И делаешь такие паузы?
— Я просто никогда ни с кем не говорил об этом.
— О чем?
— О себе. Я больше… был с другими и обсуждал их.
— Тебя кто-то видел вживую?
— Ну, не совсем вживую… то есть… Была у меня подруга, очень давно. Хорошая подруга.
— И что случилось?
— Она умерла. Погибла в битве. Красивая и трагичная смерть.
— Ох, это печально.
Мальчик повернулся на бок и глухо застонал. Потом спросил:
— Почему те мальчишки так ненавидят меня? Даже до того, как ты появился, они дразнили меня и били и… вообще. Что я им сделал?
— Да, я видел это, — ответил Ноэль спокойно. — Видишь ли, Ральф, люди, а, в особенности, дети — очень жестокие существа. Это часть их природы, тут уж ничего не попишешь. А потом — издеваться над слабым каждый может, это их забавляет.
— Нет ничего в этом забавного.
— Ну, для тебя нет, конечно, — насмешливо ответил голос.
— Вот! Даже ты смеешься надо мной! Почему? Неужели не осталось никого, кто бы… кто бы отнесся ко мне нормально? Почему все такие злые?
— Им грустно. За злостью часто скрывается печаль, Ральф, — голос снова стал серьезным. — Им тоже не просто жить в мерзком приюте без родителей, вот они и скрывают свою печаль злостью на тебя.
— Оу… понятно.
— Знаешь… — голос Ноэля приобрел какие-то доброжелательные нотки. — Я, конечно, наговорил тебе многое за этот день, но ты хороший мальчик. Ты… правильный. Но, к сожалению, правильным в этом мире не выжить. Ты фактически один против всего мира, Ральф, запомни это. Переделать я тебя вряд ли смогу, а вот научить чему-нибудь — да.
— Ну… шоколад был вкусный, — рассудил Ральф. — Хоть он того и не стоил.
— Это ничего. Однажды наши с тобой вылазки будут стоить гораздо дороже, Ральф. А пока, думаю, тебе лучше попытаться уснуть. А я… я побуду твоим хранителем боли.
— Спасибо…
Ральф закрыл глаза…
