Посмертие
5 мая 2021 г., 01:50
Псих сидел под камнем Кайю, поджав под себя тонкие ноги и обхватив голову руками. Прошло уже около часа с того времени, как Кайю перестал отвечать на его «звуковые глюки». Разрыв связи с Маковым полем позволил ему ненадолго проникнуть в разум Мятежного духа, и это проникновение, надо сказать, оказалось самым тяжелым для Психа за последние столетия.
— Его разум — кипящее море ненависти и страданий, — пробормотал он, глядя на свои «паучьи» пальцы.
Псих был старше Кайю, а потому видел его «ребенком», когда тот только появился. О, Кайю был жутко напуган, Госпожа Смерть по какой-то причине не сразу стерла ему память, а потому он упорно называл себя Ноэлем и все пытался выяснить, что происходит. И Псих, можно сказать, пожалел его и подолгу сидел с ним на Маковом поле, объясняя разные вещи.
Псих чуть приподнял голову и выглянул из-за коленей: лепестки всех маков были плотно сомкнуты — хозяина нет дома. И тот хозяин никогда больше не вернется. Псих обладал каким-то смутным чувством ностальгии, заставляющим его тосковать по ушедшему Кайю. Он искренне не понимал, зачем Мятежный дух сделал это? Не мог забыть Джинору? Да. Но что он нашел в ней и почему предпочел «стать человеком» вместо того, чтобы просто присматривать за ее дочерью из Долины духов? Более того, он перенес девочку сквозь время, нарушив естественный ход вещей, мотивируя это тем, что в новособранной Империи ей будет плохо. Нарушил Внепричинность ради какой-то человеческой девчонки. И даже Псих решил помочь ему, когда «сломанная» Юлиса задержала Кайю в пещере.
Внезапно позади Психа что-то звякнуло, и он испуганно отскочил в сторону. Капюшон упал с его головы, обнажая седые волосы. Рядом стоял Триединый и держался за рукоять меча Кайю, который, очевидно, только что воткнул в камень. Странные рунические символы на нем погасли и теперь были просто черными. На секунду они с Психом встретились взглядами.
Псих перевел взгляд на меч и его глаза блеснули фиолетовым.
— Его разум — кипящее море ненависти и страданий, — повторил он уже глядя на второго глазами, полными злости. — Скажи… — он вдруг потерял спокойствие. — Скажи, зачем ты позволил ему сделать это?
Псих вдруг вскочил на ноги и, наверное, схватил бы Триединого за плечи, если бы тот не отошел в сторону.
— Скажи, зачем? Зачем?! Зачем?!
Триединый сложил руки на груди. У Психа через пару минут кончилась «истерика» и он снова сел около камня, подогнув под себя ноги и как-то злобно исподлобья воззрился на второго. Триединый наконец заговорил:
— Я сделал то, что Кайю попросил. Мне безразлично, чем он будет там заниматься, но могу заверить тебя… «нормальным» человеком он не станет. И вскоре пожалеет о своем решении.
— Но если ты знал об этом, почему не остановил его?
— А почему я должен? А главное — почему ты так печешься об этом?
Не дав Психу ответить, Триединый быстро скрылся в Белой Комнате. Тот, будто чего-то испугавшись, отполз за камень, вовсе лег на землю и закрыл лицо руками, словно собрался плакать.
Мало кто видел его таким. Вернее, никто, кроме Кайю. Иногда с Психом что-то случалось, что-то «заклинивало» в нем, что-то шло не так. Как Кайю когда-то был мальчиком Ноэлем, так Псих когда-то был каким-то парнем, но помнил это очень смутно. Госпожа Смерть оставляла своим подопечным неясные образы, осколки личностей людей, которыми они были раньше. А так как Уотан был духом Безумия, его личность была раздроблена и расчленена еще сильнее, чем у других.
Он называл это состояние «ностальгией», когда ему становилось хуже, чем обычно, он приходил на Маковое поле, садился рядом с Кайю, клал голову ему на плечо, и они сидели так подолгу, молча, пока прежний Псих не приходил в себя. Иногда Кайю проявлял невиданную «эмпатию» и позволял ему лежать у него на коленях, никак это не комментируя. Иногда они смотрели воспоминания какой-то из «жертв» Кайю, которые тот вызывал из своих маков. И это было прекрасно. И это было «вечно». Псих скучал по «вечности».
Но даже вечность иногда имеет конец. Эта земная девчонка Джинора разрушила их маленький мир, Деструктивный Оникс и правда сделал ее ведьмой. Ведьмой, что околдовала Кайю и утащила его за собой, как глупый ребенок утаскивает красивую игрушку. Джинора забрала Кайю у него.
Псих вдруг резко вскочил на ноги, поднял голову и крикнул прямо в бесцветное небо:
— Я ненавижу Джинору Мэй Бъёрк!
По небу, словно по куполу, пробежал фиолетовый узор из завитушек — его знак. Закругляющийся, цикличный, бесконечный узор, как признак цикличности обезумевшего, разрушенного сознания. Как у Кайю «знаком» был его красный мак, так у Психа — эти узоры, а у Юлисы — ее лианы.
Тут внезапно Псих заметил два красно-черных глаза, боязливо наблюдающих за ним из-за камня. Новый дух Войны. Девочка лет восьми сидела под камнем и посматривала то на меч Кайю, то на разбушевавшегося Психа с ярко-фиолетовыми глазами. Тот сразу же угомонился, заметив, что красные цветы вокруг стали расправлять свои лепестки. У Макового поля появился новый хозяин, а, вернее сказать, хозяйка. Псих решил особо не церемониться и сам подошел к девочке:
— Здравствуй, — сказал он уже своим «обычным» апатичным тоном. — Я напугал тебя?
— Нет, — девочка выбралась из-за камня. — Это было… красиво. Кто ты?
Псих наконец смог рассмотреть ее целиком: маленькая, худенькая, в белом платьице и босая. Черные длинные волосы чуть ли не до коленей, около левой брови в них сверкал огромный красный мак. И красно-черные глаза. Глаза Кайю, глаза духа Войны. Девочка нахмурила черные брови, странно выделяющиеся на белом как мел лице и спросила еще раз:
— Кто ты и что делаешь на моем поле?
— Ох, забыл представиться. Имя — Уотан, но хорошие знакомые зовут меня Псих. Я безумие, или, по крайней мере, они так говорят.
— Кто говорит? — спросила девочка серьезным тоном. Ее недетский голос странно контрастировал с внешним видом «мертвого» ребенка.
— Последний раз мне это сказали пики на ограждении одного особняка… — задумчиво ответил он будто сам себе. — А тебя как зовут?
— Эдита, — она протянула ему свою маленькую руку.
Псих немного подумал, но все же укоротил рукав балахона, показывая худую кисть с неестественно длинными пальцами. Пожать ее у девочки все равно не получилось бы, так что он просто продемонстрировал ей свою белую ладонь.
— Я буду называть тебя Самара, — усмехнулся он.
— Кто такая Самара?
— Девочка, — Псих пожал плечами. — Была похожа на тебя. Ее мать сбросила ее в колодец и она там очень долго умирала. Семь дней, если я не ошибаюсь.
— Это ужасно, — Эдита отвела глаза в сторону. — Бедная Самара, — она нахмурила брови. — Не называй меня так.
— Я еще подумаю об этом, — он указал на цветок в ее волосах. — Полагаю, это твой?
— Этот мак принадлежит девочке по имени Альба, — все таким же серьезным голосом продолжала Эдита. — Возможно, я была ею, но я этого не помню.
Она медленно пошла по полю и цветы стали раскрываться еще активнее, словно приветствуя новую хозяйку Макового Поля. Псих медленно направился за ней. Эдита вдруг сказала, вытащив мак из волос:
— Джинора Мэй Бъёрк мертва уже… около месяца. По крайней мере именно тогда ее мак возник на этом поле.
«А она весьма оперативно вошла в роль», — подумалось Психу, и он спросил:
— Ну, и что?
— Что плохого тебе могла сделать мертвая?
— Это… это трудно объяснить. Возможно, если ты погрузишься в ее цветок глубже, ты узнаешь больше.
— Откуда ты знаешь, как работают мои цветы?
— Я был знаком с Кайю. С твоей… предыдущей инкарнацией.
— Он не инкарнация, хотя бы потому, что он не перестал существовать. Я чувствую его… но я точно не могу сказать, где. Может, я почувствую его присутствие сильнее, когда он окажется ближе, не знаю. Но я это выясню.
«Значит, у тебя получилось, Кайю…— подумал Псих. — Ты и правда самая неубиваемая тварь в Долине духов». Затем сказал:
— Я хотел просто… посмотреть на нового духа. Но я так понимаю, что тебе не нужны пока никакие дополнительные сведения.
— Ты уходишь? — она повернулась, сверкнув красными глазами.
— Да, мне нужно… нужно кое-что вспомнить. Или забыть. Ты сможешь найти меня в Доме Безумия, если захочешь. Если у тебя получится.
Псих помнил, что дал обещание Кайю присмотреть за новым духом, но сегодня голоса из Дома шептались как-то особенно громко. Обвиняли его. Разве так должны вести себя верные слуги?
***
— Хозяин вернулся! — крикнула какая-то женщина с всклокоченными волосами, когда Псих прошел мимо ее клетки. Коридор наполнился шумом, невыносимым и невероятно громким, идущим из всех клеток. Только псих мог бы выдержать такой гам. Именно поэтому в Дом Безумия мало кто заглядывал, он представлял собой громадное здание, с бесконечными коридорами, наполненными клетками и камерами с тяжелыми дверями и решетчатыми окошками. В коридорах вечно были слышны стоны, крики, иногда смех. Как и маки Кайю, каждая клетка и камера являлись «ячейкой» души. Надо сказать, что у Психа их было не так много, так как именно от психических расстройств умирало гораздо меньше, чем от Войны. Иногда Псих заходил в камеры, наносил «визит» какой-нибудь из своих душ, разговаривал с ними или издевался — тут уж как повезет. Но в этот раз Псих намеренно шел в конкретную камеру. Слова Кайю «ты помнишь, кем ты был в человеческом мире» не давали ему покоя. Псих спускался все ниже и ниже по крутой белой лестнице, туда, где находилась одна-единственная камера, закрытая на множество замков и забранная множеством решеток. Своих подопечных Псих ласково называл «плюшевыми мишками». Иногда кто-то из «мишек» выбирался из своей камеры, но выйти из Дома Безумия не удавалось еще никому — Псих останавливал их всех, пресекал побеги на корню. Часто он самолично тащил «мишку» обратно в камеру, приковывал к кровати или стене и подолгу «ломал». Это называлось психической атакой и всегда заканчивалось эмоциональной перегрузкой: жертва «съезжала с катушек» еще сильнее чем до этого, последними частицами своего разрушенного сознания умоляла Психа прекратить пытки. Но тому просто нравилось смотреть на их перекошенные лица, нравилось думать, что даже Кайю не производит такие манипуляции с душами в маках. Хотя кто его знает, что там происходит, в этих маках… Псих ломал, ломал и ломал, просто ради удовольствия, это не несло для него какой-то пользы, ведь на самом деле достаточно было правильно настроить «призраков» Дома, чтобы они делали это сами. Призраки-галлюцинации бродили по дому блеклыми тенями и отличались от обычных душ своей полупрозрачностью. Они были созданы лично Психом — покорные, готовые прибежать и скрутить любого по щелчку пальцев, обычно вторые и третьи личности каких-нибудь неудачников, попавших в диссоциацию, теперь служили ему кровной службой. Он оставлял их «за главных», когда покидал Дом Безумия, в основном когда ходил к Кайю. Для душ призраки были спасением, ведь они не занимались бесплотными издевательствами, а действовали строго по назначению, то есть отволакивали пленников обратно в камеры и запирали. Но когда Псих был «дома», он делал это сам. Спускаясь по лестнице все ниже и отпирая замки-защиты, Псих вспоминал женщину, которую «ломал» совсем недавно в порыве собственной ярости. Она была всего лишь самоубийцей: пара порезов на запястьях, да синяки под глазами, но после «сеанса» Психа в ней, кажется, вообще не осталось ничего человеческого, лишь осколки сознания и личности, обрывки воспоминаний, безвкусные, бесцветные и безрадостные. Когда он уходил, она сидела в углу, рыдая и трясясь как осиновый лист, тщетно стараясь раздербанить свои руки по второму кругу. Но мертвые не могли умереть снова: то, что сгорело, не могло зажечься вновь. По рукам могло течь «красное молоко», женщине могло быть больно, но смерть не наступала. И только Псих знал, что смерти здесь больше нет. Некоторые его «плюшевые мишки» не догадывались об этом, снова и снова пытаясь встретить Госпожу, но та отвернулась от них, оставив лишь невыносимую боль разного толка — навечно. Перед тем как отпереть последний замок камеры, Псих высунул босую ногу из-под своего серого плаща и мельком взглянул на шрам-кольцо, опоясывающий его правую лодыжку — единственное, что связывало его с «почетным плюшевым мишкой» Дома Безумия. Дверь скрипнула, медленно отворилась. Псих не был здесь уже очень давно. Этого «мишку», этого… пленника он ненавидел сильнее всех. Это была единственная комната, своим видом напоминающая именно подвал с факелами, в которых горел вечный огонь. По периметру комнаты от пола и примерно до середины стены тянулась длинная «лента» черных угольных узоров, таких же, как «узоры ненависти» самого Психа. Этими же узорами был покрыт и пол камеры примерно в радиусе четырех метров от дальнего темного угла. Псих не знал, откуда пленник берет эти угли, но, очевидно, у «привилигированной» души были свои артефакты. За исключением узоров, в стенах комнаты были вмонтированы кольца-крепления для цепей. Каждый раз он пытался приковать пленника сильнее, но каждый следующий раз на нем оказывалась только одна цепь — на правой ноге. — Анкель, — позвал Псих негромко. «Существо», сидящее в самом углу, шевельнулось. Это был парень, лет шестнадцати, но Психу хотелось называть его именно так. Анкель сидел, неестественно подогнув под себя тонкие ноги, цепь тянулась от его лодыжки к кольцу на стене. Единственная цепь, которую было не разорвать для единственного пленника, который не мог сбежать. Псих подошел ближе, паренек поднял на него глаза и тут же опустил. Первый присел перед ним на колени, а затем резко приподнял его голову за подбородок своими «паучьими» пальцами. У Психа были его глаза, серые, мутноватые и безжизненные. Но теперь он дух и его глаза могут становиться фиолетовыми, теперь он не такой как тот, кого он ненавидит. Анкель как обычно открыл рот и закричал. Он делал так каждый раз, словно надеясь оглушить гостя. Его крик эхом проносился по комнатке, вылетал в коридор и несся по нему дальше, заставляя всех остальных «плюшевых мишек» замолчать. Они знали: хозяин пошел на нижний уровень, проведать «золотого мальчика». Это значит, что хозяин зол или хуже того — расстроен. Псих наконец замахнулся и с силой ударил Анкеля по лицу. Тот тут же замолчал, вернее, его крик перешел во всхлипы, дрожащая рука зашарила по стене, пачкая пальцы о рисунки, переместилась на пол, достала откуда-то черный уголек. Парень протянул уголек Психу: — Братья и отец скоро будут дома, — еле слышно сказал он. — Они не любят безделье. — Я знаю, — пробормотал Псих в ответ. — Поэтому сейчас мы займемся делом. Анкель замотал головой и попытался отодвинуться, за что Псих схватил его за горло и шандарахнул головой об стену. — Я ненавижу братьев, — прохрипел пленник сдавленным голосом. — Но они… любят меня. — Нет, это не так, — покачал головой второй. — Только я люблю тебя. Они проходили этот диалог много раз, пробегали все его строчки. Строчки помогали Психу вспомнить. Анкель прошептал: — Ты — это я, а я — это ты. Почему ты пытаешься навредить себе? Псих убрал руку с его горла, потом отошел к противоположной стене и стал ходить вдоль нее туда-сюда. Анкель следил за ним мутными глазами, но в остальном не шевелился. Грязные лохмотья, висящие на нем, как на вешалке, еле прикрывали худые тонкие ноги, странно свернутые под неестественным углом. Зачем приковывать того, кто не может ходить? Псих не помнил этого. Он медленно шел, измеряя шагами комнатку, то хватал себя руками за голову, то пытался вырвать собственные белые как снег волосы под пристальным взглядом Анкеля, который произнес очень тихо: — Ты больше не можешь навредить себе, правда? Анкель — единственный, кто осознавал, что он мертв, единственный, кто понимал, что умереть заново он не сможет. Псих оторвал руки от волос, у него и правда не получилось вырвать ни одного. Здесь все было ненастоящее: как небо над Маковым полем, так и его седые волосы. Ведь у пленника грязные волосы, грязные волосы и выцветшие в подвальной темноте глаза. Или, может, перед смертью они стали белыми и когда он попал в Белую Комнату, он уже был таким. Анкель был на вид младше Психа, выглядел более измученным и более изможденным. Каждый раз Псих приходил сюда ради только одного: вспомнить то, что так хотел забыть при жизни. Но при жизни не довелось: Анкель так и умер с этим страшным криком на устах. Псих медленно подошел к полулежащему у стены пленнику, снова присел рядом. — Знаю прекрасно чудовищ, живущих во мне, — как-то нараспев произнес Анкель. — О нас расскажи, что бессмертие мы обрели, — ответил второй негромко. — Встань, — попросил Псих. Он знал, какой ответ последует. Он сам когда-то говорил эти слова. Тем не менее, Анкель попытался встать, но тут же вскрикнул и упал обратно, после чего продолжил дрожащим голосом, будто вот-вот собирался рыдать: — Я не думаю, что смогу… Однажды… однажды они пришли с волшебной палочкой и с моими ногами что-то случилось. Что-то очень плохое… — Я хочу знать, что… — Нет! Нет! Нет! Анкель вдруг запаниковал, отчаянно замотал головой. Он не хотел переживать это снова. Психу пришлось схватить его за волосы, совсем уложить на землю и придавить всем телом. Он приложил два пальца к правому виску парня и прижал ладонь второй руки ему к груди. — А я хочу вспомнить.***
Анкель не мог вспомнить, как давно попал в этот подвал. Вернее, ему казалось, что он был здесь всегда, его память хранила только одно воспоминание «с поверхности» — воспоминание о маковом поле. Похоже, их дом находился на маковом поле. Но больше о «том мире наверху» он ничего не знал. Весь его мир состоял из этого небольшого подвального помещения, освещаемого тусклым светом фонарей и факелов. Кольцо цепи, тянувшейся от кольца в стене, крепко обхватывало его правую лодыжку. Кожа под кольцом стала черной, давно сгнила, потому что цепь с него ни разу не снимали. Парень медленно бродил по комнате, почти доходя до двери: дальше не позволяла цепь, она лишь описывала некую четверть окружности вокруг угла. Большую часть времени Анкель занимался тем, что рисовал углем на стенах причудливые закручивающиеся узоры. Днями и часами он водил угольком по холодным камням. Узоры успокаивали, узоры были «правильными», идеальными. Но зачастую Анкель лежал в углу еще и со скрученными руками — отцу не нравились его «художества», не нравилось то, как он бродит по камере кругами, словно по этим самым узорам, кругами, циклами… всегда. Отец предпочитал, чтобы у него не было такого сына, как Анкель, но Анкель не помнил, почему. Отец запер парня в этом подвале еще мальчиком, и тот забыл о мире снаружи. Но в этот день что-то было по-другому. Утром приходил Клауд, один из братьев. По правде говоря, Анкель сам придумал, что это было утро, так как в принципе для него оно ничем не отличалось от ночи: времени в этом подвале не существовало, пленник давно потерял ориентир в нем. Клауд разбудил его, дернув за волосы. На пол со звоном упала миска с какой-то вязкой жидкостью. Анкель дернулся, обнаружил, что ему уже успели скрутить руки за спиной, а значит, есть сегодня придется без них. В любом случае, его не слишком интересовали манеры и приличие, а потому пленник покорно встал на колени и, наклонившись над миской, стал лакать из нее по-собачьи под какие-то оскорбительные возгласы брата. Некогда белые, сильно отросшие и очень грязные волосы полностью скрывали его лицо, лохмотья длинной рубашки висели на нем как на вешалке. — Да ты вообще не человек! Ты посмотри! Ты животное! Нет! Ты хуже животного, зачем я их обижаю. Ты никогда! Никогда отсюда не выйдешь, потому что опасных мерзких животных нужно держать на привязи. Анкель слышал его, но ничего не отвечал. У него не было никакого особого мнения на этот счет, он не знал, что может быть как-то по-другому. Может, в этот момент он и правда напоминал какое-то грязное, худое и замученное животное. Клауд все не унимался, и в какой-то момент, ему, видимо, надоело наблюдать за младшим братом и он отшвырнул миску ногой к стене прямо у него из-под носа. Анкель проводил миску тусклым взглядом, вздрогнул от звука удара металла о камень, когда она ударилась о стену. Несколько капель непонятной безвкусной жидкости попали на его лицо, но он не отреагировал на это. Клауд притянул его к себе за цепь на ноге и прижал к полу. — Знаешь, отец сегодня поехал в город. — Город? Не понимаю, — прошептал пленник еле слышно. — А тебе и не надо. Все, что тебе необходимо знать, так это то, что отец вернется оттуда в плохом настроении. Догадываешься, что это значит? Анкель не ответил, только зачем-то повернул голову и посмотрел на узоры, покрывающие стену от пола и почти до потолка. Довольно мощный удар в живот вернул его в реальность. — Эй! Ты меня слушаешь?! Но избиения всегда вводили Анкеля в какое-то состояние ступора, поэтому он больше не слушал. Удары сыпались на него с разных сторон, похоже, к Клауду присоединился и второй брат, но пленник этого не видел, так как закрыл глаза. Он видел узоры, большие и маленькие, закручивающиеся в причудливые формы, они кружились и переливались фиолетовым светом, совсем не такие, как на стенах, а намного ярче, намного красивее и намного живее. Анкель хотел бы знать, что они означают, но узоры с ним не разговаривали. Братья били его до тех пор, пока второй не остановил Клауда словами о том, что если они сейчас забьют его до потери сознания, то отцу ничего не останется. Клауд согласился, и они ушли. Тяжелая железная дверь захлопнулась, но Анкель так и не открыл глаз, тупая боль по всему телу словно прижимала его к земле. Он не знал точно, сколько пролежал так, без движения. Руки затекли, в голове что-то шумело. Мысли Анкеля блуждали очень и очень далеко. Иногда ему даже казалось, что вокруг него пляшут какие-то полупрозрачные фигуры в белых одеждах. Но они никогда не говорили с ним. В подземелье вообще было тихо, как в омуте. Однажды Анкель видел здесь крысу. Она пыталась укусить его за руку, но он смог поймать и укусить ее первым. Голод забирал последние остатки разума. Отец тогда нашел его сидящим в углу с окровавленным ртом и подумал, что его младший сын наконец сожрал свой собственный язык и окончательно превратился в бессознательное и безмолвное животное. Но, заметив крысиный хвост, торчащий у парня изо рта, он все понял и засмеялся. Анкель тогда вздрогнул, но продолжил жевать крысу, как будто ничего не происходило. Братья сказали, что тогда его можно оставить без обеда на эти три дня. — Анке-е-ель, — позвал неприятный скрипучий голос. Он открыл глаза. На пороге комнаты стоял отец, непонятный свет освещал его как бы сзади, и пленник заметил в его руках какую-то палку. Парень приподнялся и отполз в самый угол комнаты, как мог со скрученными за спиной руками. Отец прислонил палку к стене и повел ею вдоль каменной кладки. Послышался мерзкий громкий звук, эхом ударивший по ушам Анкеля. У отца в руках был лом. В дверном проеме появились еще две фигуры: даже братья пришли поглазеть на то, что будет делать отец. Он неспешно подошел к полулежащему на полу парню. У того под носом виднелась уже засохшая струйка крови еще от того, как Клауд, пнув миску, ударил его по носу. — Ты просто не представляешь, как меня раздражают твои шаги, тварь, — пробормотал отец. — Как меня раздражает звон цепи, когда ты бродишь тут как одержимый. От него воняло спиртным. Присев, он протянул к Анкелю руку и почти любовно погладил его по ноге. Тот не очень понимал, что происходит. — Клауд, принеси воды, — приказал отец. Один из силуэтов в дверном проеме исчез. Отец, чуть шатаясь, поднялся на ноги, а в следующий миг лом взметнулся над его головой. Послышался странный хруст, и Анкель закричал. Ему еще никогда не было так больно. Правая нога дернулась и как-то странно изогнулась под неестественным углом. Крик жуткими переливами заполнил подвальную комнатку, где-то в отдалении смеялись братья. На пару минут пленник лишился чувств, но тут же понял, зачем отец приказал принести воду, когда та вылилась ему на голову ледяным потоком. Голова Анкеля повернулась набок и все остальное время он смотрел на тень на стене. Тень поднимала и опускала какой-то предмет, длинный и загнутый, как посох у волшебника. Анкель сильно вздрагивал каждый раз, как предмет опускался на его ноги, какой-то крик оглушил его. Спустя некоторое время он понял, что это его крик. Как-то странно все это было. Парень смотрел на себя будто со стороны, а боль уносила его все глубже в бездну. Ощущение, словно он куда-то нырнул. И там, в этой глубине океана из боли слышался чей-то глухой голос: — Как далеко можно увести душу, пока она ещё не вырвалась из темницы изувеченного тела? Как далеко? Как далеко до того рубежа, из-за которого она уже не сможет вернуться? — Не имею понятия, — ответил Анкель. — Но очень хочу узнать. Голос не сказал ничего в ответ. Может, он вообще говорил не с Анкелем. Может, он не услышал Анкеля. Как пленник вообще мог ответить кому-то что-то? Он не знал, через сколько часов (или дней?) очнулся, но боль целиком захватила его сознание, помутила его разум. Парень плыл в ней, словно в каком-то водяном потоке, бесконечном и сковывающе холодном. Да, вот это слово. Боль сковала его по рукам и ногам. Вернее, тому, что осталось от ног. Несколько раз Анкелю все же удалось посмотреть на то, что случилось с ними. Первый раз он очнулся в луже собственной крови и долго не мог понять, что происходит. Багровая жидкость растекалась по полу, заливая угольные узоры. Парень попытался пошевелить ногами, но этим лишь вызвал вспышку адской боли. Любое движение приносило только страдание. По какой-то причине Анкель долго не терял сознание, в голове стоял невнятный гул, боль буквально пожирала его, пульсировала в каждой клеточке изувеченного тела, растекалась по венам как страшный, отвратительный наркотик. Возможно, кто-то из братьев или отец заходили к нему, посмотреть на его корчащуюся рожу, но он этого не помнил, да и не видел. Сознание и зрение помутились, фонарь превратился в блестящую точку. Вскоре Анкель снова провалился в забытье. Наверное, будучи нормальным, он молил бы, чтобы больше не проснуться, но он не знал, что так можно, а потому никого ни о чем не просил. Он не имел четкого понятия о том, что такие люди как он склонны умирать, никто ему этого не объяснял. Может быть, именно по этой причине пленник так долго держался в человеческом мире — он просто не знал, что можно умереть. В следующий раз Анкель очнулся от того, что ему в рот вставили какую-то трубку. Один из братьев решил его «покормить», заливая мерзкую жидкость, именуемую кашей, прямо пленнику в глотку. Несчастный замотал головой и тяжело захрипел. Но сил особо сопротивляться у него не было. Трубка царапала ему горло, а брат давил коленом на грудь. — Давай, жри, тварь! Что-то хрустнуло. Похоже, он сломал Анкелю ребро. Прибавившись к общей пульсирующей боли, это прошло почти незамеченным для него. Парень задыхался и беспорядочно шарил руками вокруг, чувствуя, как мерзкая жидкость мешает ему вдохнуть. Экзекуция с кашей закончилась так же внезапно, как и началась, видимо, брату это надоело и он куда-то ушел, предварительно стукнув Анкеля головой о стену. Через какое-то время парень понял одну странную вещь: в подвале было темно, хотя обычно его освещал тускловатый свет фонаря. Может, он просто ослеп? Но нет: пленник смутно, но видел блестящую полоску света, исходящую из-под двери. Анкель вытянул руки вперед так, чтобы одной ухватиться за шершавую стену и попытался ползти. Далось ему это с трудом, такими худыми руками как у него, можно было, разве что, поднять перышко, пальцы совсем не слушались и почему-то также адски болели. Может, братья переломали ему их, пока он спал? Где-то словно издалека раздался звон цепи — она все еще обхватывала его ногу, но он уже не чувствовал, в каком именно месте. Все, что было ниже пояса превратилось в единый комок боли. Наверное, со стороны это выглядело очень жалко: странное существо, только напоминающее человека с неестественно вывернутыми ногами, копной спутавшихся волос и в лохмотьях одежды очень медленно ползло вдоль стены, пытаясь дотянуться до света, выходящего из-под двери. Цепь тихо звенела, обхватывая его лодыжку, не давала дотянуться до света. Анкель так и лежал на животе, одной рукой ощупывая стену, а другую протягивая вперед к свету, пока тот, блеснув в последний раз, не померк окончательно. Анкель резко открыл глаза. Что-то изменилось. Да, что-то определенно было не так. Он все так же лежал на животе посреди подвала с цепью на ноге, а вокруг царила темнота, но… что-то было не так. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять это, но… боли не было. Совсем. Только какое-то легкое головокружение, совсем незаметное в нынешних реалиях. Боясь пошевелиться и спугнуть внезапную удачу, пленник лежал в той же нелепой позе в которой проснулся — с протянутой вперед рукой. Казалось, вот-вот придут братья и разрушат его маленькую головокружительную идиллию. А также, помимо темноты было очень тихо. Да, в подвале вообще было тихо, но сейчас царила в принципе гробовая тишина. Анкель в прежние дни иногда слышал, как братья и отец ходят наверху. Хотя откуда ему было знать, что там — наверху? Он никогда там не был. Решив воспользоваться этими странными минутами спокойстивия, Анкель прикрыл глаза и погрузился в единственное воспоминание о «том» мире наверху: воспоминание о маковом поле. Он не знал, откуда оно у него, но был уверен, что оно именно из мира за пределами подвала. Потому что в подвале никогда не росли такие красивые красные маки. Однажды он видел в углу странные грибы, они плохо пахли и грозились на него напасть, пока он спал. Так что Анкель не спал тогда трое суток, смотрел на странные длинные грибы с худыми тонкими шапочками, ему казалось, что они там перешептываются о том, как бы ночью придушить его. К счастью, грибы не понравились не только ему, но и отцу и он побрызгал их какой-то гадостью, очевидно, еще более гадостной, чем они сами, и грибы погибли, источая еще более дурной запах, чем до этого. Но маки… те маки были особенными. Анкель даже немного гордился тем, что знает название этих прекрасных цветов. Откуда? Ему ведь никто никогда о них не говорил. Маки беззвучно шевелились от неведомой силы, их лепестки укрывали землю ковром. Если бы Анкеля спросили, чего бы он хотел, то он ответил, что хотел бы подержать такой мак в руках. Может, однажды отец исполнит это его единственное желание. Хотя, вдруг эти цветы не так просто достать в том мире, что за пределами подвала? Анкель был уверен, что мир там есть, огромный мир, куда каждый раз уходят братья и отец и откуда часто приносят разные новые вещи: миски, ломы, иголки, веревки и цепи, угли или кочергу. — Ты так и не посмотришь на меня… Анкель? Он дернулся, о чем тут же мысленно стал корить себя, но боль не вернулась. Зато голос он явно слышал. Парень осторожно перевернулся на спину и тут же увидел обладателя голоса: у стены на камне сидела какая-то девушка в фиолетовом платье, покрытом такими же черными узорами как те, что были на стенах. Платье было не длинное, чуть ниже колен, с открытыми плечами. Незнакомка была босая, сидела, сдвинув худые острые плечи и чуть обхватив себя белыми как снег руками. В ее белых длинных волосах сияла фиолетовая лента, переплетенная с косой, ее концы свободно развевались от какой-то неведомой силы, ибо ветра в комнате не наблюдалось. Девушка подняла голову, и Анкель смог разглядеть ее неестественно-фиолетовые глаза. Он впервые видел такие глаза, ведь до этого был знаком только с карими — глазами его братьев и отца. Девушка усмехнулась, легко вскочив на ноги, подошла к нему и протянула руку. Анкель только замотал головой и отполз в сторону. Незнакомка сказала: — Не бойся, я не обижу. Никто больше не обидит… Анкель не верил. Не хотел верить. Кроме братьев и отца он никогда не видел других людей, а тем более девушек. Та сделала еще одну попытку протянуть ему руку, но, поняв, что это бесполезно, отошла чуть в сторону. — Ты рисуешь очень красивые узоры, — сказала она, проведя пальцами по стене. Он заметил, что на ее пальцах не осталось ни следа, и посмотрел на свои грязные пальцы, пытаясь понять, что происходит. Он не мог понять. — Удивлен? — спросила девушка весело. — Мне так понравились твои узоры, что я даже украсила ими свое платье, видишь? Она чуть расправила поверхность платья руками. Пленник снова промолчал. Его трясло от страха, он явно был не в состоянии отвечать. Девушка присела у другой стены, обхватила колени руками и опустила голову. Длинная коса расположилась вокруг нее на полу, а ее обладательница замерла неподвижно. Стало тихо. Долгое, очень долгое время они просидели так напротив друг друга с противоположных сторон комнаты. Анкель вслушивался в тишину, пытаясь отыскать в ней привычные звуки глухих шагов братьев или отца, знакомые звуки их ругани и какого-то бьющегося стекла, родной звук скрипучей открывающейся двери в его маленький темный мир. Но нет — ничего не было слышно. А кроме того, в комнатке царила полнейшая темнота, и видна была только непонятная девушка, от которой исходило какое-то потустороннее белое свечение. Поняв, что ему ничего не остается, Анкель осторожно, как-то по-пластунски, пригибая голову к земле, подполз к девушке и дотронулся пальцем до ее косы. Девушка не отреагировала и даже не пошевелилась, хотя явно слышала его, а потому вскоре парень осмелел и принялся перебирать ее внезапно пушистую и приятную на ощупь косу руками. Через некоторое время Анкель почувствовал, что незнакомка гладит его по голове. Это оказалось довольно приятно. Она сказала тихонько: — Бедный, бедный Анкель. Люди бывают так жестоки, правда? — Что значит «жестоки»? — искренне поинтересовался он. — То, что делали с тобой отец и братья — это было жестоко. Но этого больше не будет. Я пришла… пришла забрать тебя в другое место. — Что это значит? — слабым голосом спросил парень. — Посмотри туда. Девушка резко указала рукой куда-то в угол. Анкель чуть приподнял голову и увидел две странные вещи: во-первых, кто-то зажег в углу фонарь. А во-вторых, под фонарем лежал какой-то бесформенный мешок, перепачканный в крови. Он не понял, что происходит, а потому вопросительно посмотрел на девушку. Та встала на ноги и, медленно вышагивая вокруг Анкеля, сказала: — Ты никогда не видел себя в зеркало? — Нет. Что такое зеркало? — Думаю, ты скоро узнаешь. Ты много чего узнаешь… Анкель. Чего бы тебе хотелось? — Увидеть маковое поле! — не задумываясь ответил он. Девушка чуть улыбнулась. — Пойдем, я покажу тебе поле. — Но… я… — Твои ноги в порядке. Посмотри. Анкель уставился на свои ноги и с удивлением обнаружил, что они, хоть и оставались худыми, как спички, были совершенно ровными. А главное — цепь с правой ноги исчезла. В том месте, где она была, остался лишь страшный черный след с гниющей кожей. Парень проследил взглядом за цепью, что начиналась с кольца в стене и понял, что кончается она прямо рядом с тем бесформенным кровавым мешком. Девушка не торопила его. Она думала, что Анкель сейчас что-то скажет, но он молча, чуть пошатываясь, поднялся на ноги и послушно взял ее протянутую белую руку. Дверь отворилась сама собой, парня ослепило белым светом, но он покорно прошел туда за незнакомкой. Они оказались в некоем странном белом пространстве, в котором, правда, каким-то образом четко угадывались стены, значит, это была комната. Не отпуская руку Анкеля, девушка щелкнула пальцами другой, все поверхности комнаты разом вспыхнули и преобразились. Парень от неожиданности и испуга упал на колени и инстинктивно накрыл голову руками, но когда вновь поднял ее, улыбка непроизвольно расплылась по его лицу: он и незнакомка находились на настоящем маковом поле. Анкель опустил руки и осторожно потрогал один из цветков. У мака были настоящие живые, трепещущие лепестки, настоящий стебель, настоящая черная сердцевинка. — О-о-о… — только и смог протянуть парень. Он вдруг упал на живот, зарываясь носом в цветы, и засмеялся так громко, что даже незнакомка вздрогнула. Он катался по полю и смеялся, смеялся, смеялся странным заливистым, но будто не совсем естественным смехом. Потом вдруг резко остановился, подполз на коленях к девушке и, протягивая ей цветок, произнес с благоговейной интонацией: — О, прекрасная Госпожа, вы исполнили мою давнюю мечту. Что я могу сделать для вас? Она усмехнулась. — Ты мне ничего не должен, Анкель. Ты уже все мне отдал. Я пришла к тебе, чтобы запустить твое время заново. Если ты… наигрался, мы можем поговорить? Он опустил руки, но все так же продолжал сидеть на коленях, смотря на девушку снизу вверх. Она спросила: — Ты, наверное, хочешь знать, кто я такая? — Я знаю, кто вы такая… — внезапно ответил Анкель. — Вы моя спасительница. Она слегка засмеялась, но потом вдруг стала серьезной: — Нет. Меня зовут Морана. Я — Смерть. — Смерть? Что такое смерть? — Ты правда не знаешь? — О, простите, Госпожа, мне никто никогда этого не говорил. — Ну… смерть — это такое состояние, когда ты перестаешь быть человеком. Когда душа навсегда покидает тело. Когда все становится все равно. — Я больше не увижу братьев и отца? — спросил Анкель тихо. — Увидишь, только по своему желанию. Она вдруг присела на колени рядом с ним. — Я отведу тебя в место под названием Долина духов, и ты узнаешь о людях много нового. Она вдруг протянула к нему обе руки, два пальца одной положила ему на левый висок, а ладонь второй прислонила к груди. — Глаз и сердце, — сказала девушка тихо. — Как в той сказке из Старого Мира. Глазами мы смотрим на мир, а сердцем его чувствуем. Я даю тебе сердце Сумасшедшего, которое поможет тебе понять вещи, непонятные человеческому сердцу. Я даю тебе глаза Безумца, которые помогут тебе видеть вещи, недоступные человеческим глазам. Отныне имя твое будет Уотан, а твоя душа будет принадлежать Миру духов… Уотан поднял на нее глаза, блеснувшие фиолетовым свечением…***
Эдита медленно шла по коридору с решетчатыми дверями. Десятки, тысячи рук торчали из-за них, слегка покачиваясь. Обычного человека это, наверное, напугало бы, но девочка спокойно брела по коридору, не особенно удивляясь бедному «убранству» Дома Безумия. Она хотела найти здесь Психа, так как пока он был единственным, кого она знала в округе. Но коридор казался бесконечным, похоже, на него был наложен какой-то конструкт. Псих явно не хотел, чтобы его тревожили. В конце коридора виднелась винтовая лестница, но по мере шага Эдиты, она ничуть не приближалась. Ее это не особо удивляло, потому что примерно такой же конструкт она могла наложить на собственное Маковое поле, чтобы тот, кто шел к ее камню, никогда до него не дошел, а поле казалось ему бесконечным. Основная теория этого конструкта состояла в перестройке пространства по мере движения незаметно для нарушителя. То есть коридор на самом деле просто повторялся, Эдита это знала. У одной из решеток она остановилась. Какой-то мужчина лет сорока на вид с длинными седыми, очень грязными и спутавшимися волосами неистово шатал решетку, схватившись за нее обеими руками. — Выпустите! Выпустите меня! Вы не понимаете! Они здесь! Они достанут меня! Я хочу умереть, хочу умереть, просто дайте мне умереть. Эдита с неким странным интересом наблюдала за вопящим. Его душераздирающий крик ее не взволновал, она просто стояла молча рядом с решеткой, не будучи даже уверенной в том, что мужчина ее видит. Постепенно его голос становился все более истерическим, иногда переходя просто в невразумительный визг, от которого у обычного человека наверное, полопались бы перепонки. В какой-то момент перед решеткой возник высокий худой мужчина в цилиндре и с тростью. Эдита от неожиданности сделала пару шагов назад. Незнакомец в цилиндре отличался тем, что его тело было каким-то полупрозрачным и сквозь него просматривалась решетка и стена. Он поднял трость и постучал ею по решетке. Сидящий за ней мужчина тут же отпрянул и забился в угол, полупрозрачный повернулся к Эдите. На нем был настоящий костюм и монокль. Свободной рукой он снял цилиндр и помахал им в воздухе: — Что здесь делает такая маленькая юная леди, как вы? — спросил он внезапно глубоким учтивым голосом, надев цилиндр обратно. — С такими очаровательными глазами? Эдита, будто бы подхватив его странную «волну», взялась за полы своего белого платьица и, скрестив ноги, исполнила какое-то отдаленное подобие реверанса. — Меня зовут Эдита, — сказала она уверенным тоном. — И я ищу Психа… э-э-э… Уотана. Вы не знаете, где он может быть? — О, Хозяин был очень опечален и ушел… — Куда ушел? Незнакомец только пространно развел руками. Эдита нахмурилась и сложила руки на груди. — Я хочу видеть его. Отведите меня туда. — Увы, маленькая леди, Хозяин не хочет никого видеть. Он занят. — И чем же? Тут же, словно в ответ на вопрос Эдиты по коридору пронесся жуткий вопль, гораздо страшнее, чем то, как кричал мужчина. Полупрозрачный незнакомец махнул рукой куда-то в сторону: — Золотая душа кричит. — Какая еще золотая душа? — Хозяин… — будто бы нехотя протянул он. — Хозяин запер свою собственную человеческую душу за множеством решеток и замков, потому что он хотел забыть… что-то забыть. Но он довольно часто спускается туда, чтобы напомнить себе. Голос полупрозрачного превратился в какое-то невнятное бормотание. Эдите это скоро надоело, поэтому она дернула полупрозрачного за рукав: — Так чем опечален твой Хозяин? — Маленькая леди знает, кто такой господин Кайю? — спросил незнакомец. — Конечно. Это другой дух Войны. — Хозяин и господин Кайю были хорошо знакомы, насколько мне известно. — Ага, я поняла, теперь Кайю ушел и Псих чувствует себя плохо. Но я ведь тоже дух Войны. Кайю — Мятежный дух, а я — Скорбящий. Может, я смогу успокоить твоего хозяина? Эдита явно нарушила логику полупрозрачного джентельмена, потому что молчал он чуть ли не целую минуту, держась кончиками пальцев одной руки за подбородок, а второй постукивая тростью по полу. Но потом все же сказал: — Да, возможно Хозяин будет рад видеть маленькую леди Эдиту. Может быть, она напомнит ему господина Кайю. Очевидно, полупрозрачный незнакомец «приостановил» действие зацикленного конструкта, поскольку Эдита смогла беспрепятственно приблизиться к винтовой лестнице в конце огромного коридора. Странный мужчина в цилиндре отказался за ней идти, сказав, что у него и так достаточно работы, так что девочка спустилась в подвал одна. Это помещение и правда сильно отличалось от белых стен коридора. Мрачная каменная кладка, вечно горящие, но тускловатые светильники, стены и пол, покрытые узорами, такими же, какими сверкнуло небо, когда Псих в него закричал. Да и сам Псих был тут. Он полулежал у дальней стены, прикрыв глаза, а рядом с ним, раскинув руки, лежал на спине его близнец. Вернее, какой-то парень, очень похожий на Психа чертами лица. В остальном они отличались: у Психа были белые волосы, у незнакомца — грязные медного цвета, да и одежда на нем казалась более потрепанной и измазанной в саже и угле. Белые босые ноги Психа торчали из-под полов его хламиды. И тут Эдита заметила еще одну деталь: на лодыжке правой ноги Психа ясно виднелся опоясывающий след-шрам от кольца, когда-то на нее надетого. Правую же ногу второго парня плотно обхватывало кольцо цепи, другой конец которой был прицеплен к креплению, вмонтированному прямо в стену. Эдита присела возле лица нового знакомого и дернула его за рукав. Псих нахмурил белесые брови и пробормотал: — Отец снова придет, он всегда приходит… — Эй! Это я, Эдита! Ты чего тут уснул? Нам ведь не надо спать. Псих открыл глаза, которые сейчас горели фиолетовым цветом, и бессмысленным взглядом уставился на девочку. Она указала на второго парня, лежащего у его ног: — Это… и есть твоя душа? Псих медленно повернул голову и не менее медленно произнес: — Это Анкель. Он… тут живет. А ты что тут делаешь, Сама… Эдита? — Ты так быстро ушел, я ничего не поняла. Тот… странный мужчина сказал, что ты расстроен. И что ты был хорошо знаком с Кайю. Псих улыбнулся довольно приветливой улыбкой, протянул руку и потрогал жестковатые волосы Эдиты, а затем так же неторопливо поднялся на ноги. — Да, я был с ним знаком далеко не по наслышке. Но теперь его нет, и его «вечность» кончилась. — Я скажу тебе, если почувствую его. Длинные тонкие пальцы Психа осторожно сжали худенькое плечо девочки. — Это хорошо, — улыбнулся он снова. — А… а покажи мне какой-нибудь из твоих маков. — А? Ну… ладно. В волосах Эдиты расцвел огромный красный мак, который она аккуратно вытащила двумя пальцами и вручила второму. Псих бережно перехватил у нее цветок, расположив его на своих ладонях. Девочка сказала: — Это был мужчина. Солдат, один из армии Джиноры. Он погиб от стрелы, прилетевшей ему точно в глаз. — Я не обладаю зрением Хозяина поля, Эдита. Так что для меня это просто цветок. — А зачем он тогда тебе? — Мне нравятся маки. Просто нравится их внешний вид. Ты позволишь мне сидеть на твоем Маковом поле, чтобы любоваться ими? — Э-э-э, да пожалуйста, если ты не будешь вредить им. — Ну, что ты. Я же сказал, я люблю эти цветы, и отношусь к ним с осторожностью. Значит, у нас получится построить новую «вечность»? — Думаю, да, — Эдита чуть улыбнулась. — Не знаю, почему, но мне даже хочется видеть тебя на моем поле чаще. — Вот как. Это потому, что война и безумие всегда ходят рука об руку, — ухмыльнулся Псих, возвращая ей красный мак…
