Зов крови

      Январский воздух неприятно холодил кожу. Вечерело. Один за другим в окнах напротив здания школы зажигались огни.       Маргарита сидела на школьных ступенях, обхватив колени руками, и размышляла, как ей попасть домой. Похоже, мама снова забыла о ней. Так уже бывало раньше. Но то было осенью и ранней зимой, когда еще не было так холодно и темно. Ветер завывал где-то далеко наверху. Девочка надвинула на лоб шапку и судорожно подышала на свои красные от холода пальцы. Время шло, а мамы все не было. Она, и правда, забыла прийти.       Рита примерно знала, куда нужно идти, но все равно ей было очень страшно. И, конечно, одиноко. Короткие рукава куртки едва доходили ей до запястий: она давно из нее выросла, но мама все никак не покупала ей новую. Девочка опустила глаза на свои черные «осенние» ботинки, которые не особенно грели ноги, и вздохнула. Хоть бы дома нашлось чего-нибудь поесть, а мамины «гости» не трогали ее сегодня.       Рита сидела на ступенях всего минут пятнадцать, все надеялась, что мама придет. Дети и их родители покидали школу, вот-вот должен был выйти охранник и закрыть ворота насовсем. Блестящие снежинки медленно падали вниз, иногда кружились на ветру, описывая какие-то дикие узоры в воздухе.       Далеко не все дороги в Ляйдене освещались фонарями, а Рита жила в одном из отдаленных районов, где их зачастую не было вообще. Она никак не могла вспомнить, куда в точности нужно идти. Девочка отчаянно вглядывалась в полутьму, надеясь рассмотреть фигуру матери, но мимо редко проходили только чужие фигуры, мужские и женские. «Последние» запоздавшие родители забирали своих детей.       Рита старалась не смотреть на выходящих из здания школы людей. Отцы и матери с веселыми мальчиками и девочками разных возрастов. Дети что-то задорно галдели о том, как прошел их день или пытались улизнуть от родителей и покидаться снегом друг в друга. За почти год в школе Рита так и не обзавелась друзьями: никто не хотел дружить с «оборванкой». Даже наоборот: некоторые считали забавным постоянно напоминать ей о ее статусе. Это, конечно, печалило, но было правдой: она хуже, чем другие дети — ее одежда более дешевая, а на школьной сумке серая заплатка. Рита зашивала ее сама и даже немного гордилась этим, хоть заплатка и вышла кривоватой.       Девочка снова подышала на свои ладони, встала на ноги, а затем сложила руки в замок и, прижав их к груди, прошептала:       — О, Великий дух Кайю, защити меня своим мечом и сделай так, чтобы я дошла до дома в безопасности. Пусть ты исчез много лет назад, но я верю, что ты все еще здесь, присматриваешь за народом Джиноры. Пожалуйста, огради меня от плохих людей на темной дороге, срази своим грозным мечом тех, кто желает мне зла. Я верю в тебя, Мятежный дух Кайю, прошу, выйди из тьмы и проведи меня сквозь нее…       Ничего не произошло. Рита ничего и не ожидала, но от этих слов ей всегда становилось легче. С тех самых пор, как она впервые увидела рисунок в одной из книг школьной библиотеки, она поверила, что Кайю — защитник и сможет уберечь ее от недоброжелателей. Картинка изображала его с горящим мечом в поднятой вверх руке. За его спиной стояла Джинора, Кайю защищал ее от Лесного Духа — Юлисы. У Юлисы прямо из спины вырывались страшные длинные и толстые лианы, но Кайю ее не боялся. Он никого не боялся, Рита была в этом уверена. Она иногда представляла себя в роли Джиноры: хорошо, наверно, стоять за спиной Кайю и знать, что он защитит тебя от всего мира, если потребуется. Девочка представляла, как Кайю однажды придет в ее холодный неуютный дом и покарает маминых «гостей», пронзит их головы и сердца своим мечом и уведет Риту за собой… Ей было все равно куда, лишь бы подальше от родного дома.       К сожалению, Рита не смогла прочесть текст книги, она вообще плохо читала, да и училась не лучше: постоянные крики и ругань дома мешали сосредоточиться. Зато она могла рассматривать картинки. И на следующей странице Кайю был изображен уже несущим Джинору на своих плечах через сгоревший лес. Рита была заворожена этой картинкой даже немного больше, чем предыдущей. Вот бы Кайю и ее унес так из страшного дома.       Рита сделала пару шагов вперед, мысленно пытаясь представить себе Кайю, идущего перед ней, и его развевающийся плащ. Она бы пошла за ним куда угодно. Если бы он только был здесь… Но лишь холодный ветер дунул ей в лицо, опалив морозом щеки. Внезапно в шею Риты сзади врезался снежок, и она, проехавшись по скользским ступеням, упала прямо в сугроб у колонны, которой заканчивалась лестница. Снег попал за шиворот и неприятно холодил кожу. Сугроб оказался глубоким, похоже, он состоял из того снега, который пару часов назад подмели с лестницы.       От досады к горлу подступил горький ком. Рита почувствовала, что вот-вот расплачется, совсем как маленькая. Но ей ведь уже семь лет, и она умеет сама пришивать заплатки и варить картошку. А те, кто кинул снежок, наверняка не умеют.       Где-то послышались возгласы, затем какая-то возня. Рита смогла только расслышать, как кто-то крикнул:       — Мама! Смотри, они девочку толкнули! Мам, пусти!       Она почувствовала, как кто-то торопливо разгреб снег и, схватив ее за руку, рывком вытащил из сугроба, а затем стал спешно и грубовато отряхивать белые комья с ее куртки. Рита разлепила слезящиеся глаза и увидела перед собой мальчика в красной шапке с помпоном. Кажется, она видела его сегодня — он учился в параллельном классе. Большие карие глаза с любопытством рассматривали ее, руки в красных же рукавичках быстро шерудили по полам куртки. За мальчиком стояла женщина в бело-синей шубе и черных сапогах. Она тоже подошла и стряхнула снег из-за ворота Риты. Мальчик протянул девочке ее коричневую шапку.       — Это твое, — полувопросительно сказал он.       Рита молча взяла шапку. Она не знала, что сказать. Когда вся одежда и волосы девочки оказались освобождены от снега, женщина сказала:       — Те мальчишки, что кинули в тебя снежком, убежали. Ты в порядке?       Рита еле заметно кивнула. Женщина чем-то напомнила ей куклу, похожую на те, что она однажды видела на витрине одного магазина. Красивая, но будто не совсем живая. Мальчик, стоящий рядом, с интересом осматривал ее одежду. Женщина спросила:       — Ты кого-то ждешь?       — Я… меня должна была забрать мама, — очень тихо сказала Рита. — Но она не пришла.       — Где ты живешь? — задала следующий вопрос незнакомка. — Далеко отсюда?       — Я не знаю… — Рита опустила голову. — Я не помню. Но там нет фонарей.       — Мама, пусть она пойдет с нами! — подал вдруг голос мальчик. — Ты только не плачь, пожалуйста, — обратился он к ней взволнованно. — Слезы замерзнут и будет еще холоднее.       — Я не плакала, — хмуро ответила Рита, насупив темные брови.       — Ну, хорошо, — женщина тепло улыбнулась. — Если хочешь, пойдем с нами. Потом выясним, где твой дом, а то уже поздно.       Не дав Рите ответить, мальчик схватил ее за локоть.       — Пошли! — воскликнул он. — Ну! Пойдем…       Он потянул ее за собой, а женщина протянула ей белую пушистую материю. Рита взяла ее и непонимающе посмотрела на незнакомку.       — Это муфта, — сказала та. — Засунь в нее руки, а то они у тебя совсем красные.       — А… вы? — нерешительно спросила Рита.       — Она мне пока не нужна, — женщина продемонстрировала ей свои руки в белых перчатках.       Мальчик зашагал чуть впереди, утаскивая девочку за собой. Женщина пошла следом. Рита не сопротивлялась, а он держал крепко, вцепившись рукой в рукавичке за ее локоть. Она еле поспевала за ним, неуклюже перебирая ногами в слишком больших для нее ботинках.       Они отошли от школы метров на двести, когда мальчик вдруг весело произнес, глядя на Риту:       — Я — Ганс. Ганс Шульц.       Рита промолчала, поэтому он спросил чуть тише:       — А как зовут тебя?       — Маргарита, — она смущенно опустила взгляд. — Маргарита Файнберг.       — Как цветок? — раздался сзади голос женщины.       — Не знаю…       — Очень красивое у тебя имя. А мое — Хлоя Шульц. Будем знакомы.       — Да, госпожа Шульц, — все так же застенчиво ответила Рита.       Мимо проплывали темные силуэты домов, фонари горящими «глазами» смотрели сверху на маленькую Риту. Она в последний раз обернулась в ту сторону, где осталось в вечерней тьме белое здание школы: вдруг мама все же пришла за ней? Вдруг она волнуется, увидев, что возле школы уже никого нет? Но позади, поскрипывая снегом под подошвами, шла Хлоя, придерживая сумку, что висела у нее на плече. Она помахала Рите свободной рукой. Из-за домов виднелась огромная рука Джиноры с мечом, подсвеченная светом фонарей.       Ганс так упорно тащил девочку, будто решил, что она — его трофей на этот день. Шапка то и дело падала ему на глаза и он неуклюже поправлял ее то ладонью, то просто смешно дергая головой вверх. Рита подумала, что, наверно, если бы он мог, он бы схватил ее и взвалил бы себе на плечи. Но Ганс был лишь на пару сантиметров выше девочки. Он спросил:       — А почему у тебя нет рукавичек? Потеряла?       — Нет… мне не купили, — каким-то провинившимся тоном ответила Рита.       — А почему не купили?       — Денег нет…       Рита пожала плечами. Ганс снова поправил шапку, упавшую ему на лоб.       — А почему у тебя рукава такие короткие?       — Мне эту куртку купили давно…       Хлоя слегка толкнула Ганса в плечо, нагнав их.       — Не смущай Риту, — сказала она негромко. — Прекрати такое спрашивать.       — О… ну ладно. Тогда ты чего-нибудь спроси, — предложил он девочке.       Рита подумала и произнесла медленно:       — А твой отец — Ральф Шульц, да?       — Угу. Ты его знаешь? — с неподдельным любопытством спросил Ганс.       — Нет, просто слышала. У нас в районе живут люди… как же их… мама называет их мерзкими нахлебниками. Они иногда говорят, что Ральф Шульц — это Стальноглазый Дьявол и он отнял их дом… когда-то.       — Нет! Папа хороший. Он ни у кого ничего не отнимал. Ты врешь! — Ганс с внезапной злобой дернул Риту за рукав так, что она чуть не упала.       Хлоя снова положила ему руку на плечо.       — Успокойся. Рита, ты имеешь в виду беженцев из Ферриаты?       Она кивнула.       — Да, там были восстания, — задумчиво сказала мать Ганса. — И пришлось применить грубую силу и несколько районов было разрушено. Но мы пустили их сюда около пятнадцати лет назад. Ральф и правда был там, частично под его руководством подавляли восстания. Наверно, поэтому они так говорят. Пострадало много людей, которые действительно были ни в чем не виноваты, — Хлоя подняла голову и посмотрела куда-то в ночное хмурое небо. — Духи Войны порой требуют кровавой жертвы.       Они остановились перед двухэтажным домом, стоящим чуть поодаль от других и имеющим небольшую каменную лестницу, ведущую ко входу. Уже стоя у огромной двери, Ганс наконец отпустил локоть Риты и, подпрыгнув, дернул за веревочку, идущую к колокольчику у самого верха дверного косяка.       — Ты его однажды оторвешь, — прокомментировала Хлоя. — Лучше просто стучи.       — Я вырасту раньше, чем это произойдет, — ответил Ганс весело.       Дверь открыла какая-то женщина в черном платье с передником. Она улыбнулась Гансу.       — Привет, Эмма! — сказал он весело.       — Добрый вечер, Ганс.       Он прошел мимо нее. Хлоя легонько подтолкнула Риту внутрь. Девочка несмело перешагнула порог и снова застыла в нерешительности, прижимая к себе пушистую муфту. Она никогда не была в таких больших домах, более того, она никогда не думала, что люди могут жить в таких домах просто одной семьей, а не делить его с кем-то еще. Единственное, о чем Рита догадывалась, так это то, что таких людей, как Ральф Шульц, почитали в Ляйдене и им всегда доставалось все самое лучшее, а на их недостатки в обычной жизни правительство часто закрывало глаза. Отец Ганса и правда выбил место «под солнцем» себе и своей семье. Но какой ценой?       Хлоя легким движением сняла с девочки шапку и улыбнулась ей:       — Раздевайся.       — Вам помочь? — спросила женщина, которую Ганс назвал Эммой.       Рита еще сильнее растерялась от обращения на «вы», но все-таки стала медленно стаскивать с себя мокрые ботинки. Эмма протянула ей тапочки, а затем сняла с Хлои шубу.       — Папа!       Это был возглас Ганса, который уже успел снять ботинки и куртку и устремился к лестнице, на которой стоял сам Ральф Шульц. Рита видела его лишь однажды на фотографии в газете, и вживую он показался ей даже не таким страшным, а, скорее, просто внушающим какое-то трепетное и тягостное чувство благоговения. Он сошел с лестницы, и Ганс уткнулся ему носом в живот — куда доставал — отец потрепал ему волосы и улыбнулся, вскинув белесые брови.       — Привет, Ганс, — сказал он негромко. — Оп-па.       Он подхватил сына под руки и легко поднял в воздух. Ганс засмеялся, Ральф Шульц, продолжая держать его на руках, подошел к Хлое и поцеловал ее в щеку. Она как-то сдержанно улыбнулась. И тут его взгляд упал на Риту, все еще стоящую у порога с опущенной головой и рефлекторно обхватывающую себя руками.       — А ты кто? — спросил он с легким презрением, смотря на нее сверху вниз.       — Это Маргарита, — ответил Ганс.       Ральф Шульц опустил его на землю.       — Тихо, Ганс, я ее спрашивал, а не тебя.       — Он прав. Меня зовут Маргарита, — она сама поразилась своему дрожащему от волнения голосу.       — Она сидела у школы, — сказала Хлоя. — Ее никто не забрал.       Ральф Шульц хмыкнул.       — И что теперь, ты решила ее удочерить?       Он вдруг грубовато схватил Риту за руку и, дернув вверх, заставил покрутиться на месте, как будто они исполняли какое-то вальсирующее движение, осмотрел со всех сторон.       — Нет, я думала, мы позвоним ей домой, — сказала Хлоя, нахмурившись.       — Какое у тебя полное имя? — спросил мужчина, отпустив наконец руку девочки.       — Маргарита Агнес Файнберг.       — Понятно. Значит, ты дочь той пьянчуги из дальнего района, — в его голосе появилось еще больше презрения, а Рита снова опустила голову. — Я был там однажды. Злачное место.       — Да, господин Шульц, — ответила она тихо.       — Ральф! Ну зачем ты так? — возмутилась Хлоя.       — Что? Я просто правду сказал.       Ганс дернул отца за рукав.       — Не обижай моих друзей, папа!       — Друзей? — старший как-то странно посмотрел на него.       «Друзей? — подумала Рита. — Чего это он?»       — Угу, — мальчик кивнул. — Надо помочь Рите найти дом. Она потерялась, знаешь, папа?       — Хе-хе, Ганс, по-моему, ты как-то странно толкуешь понятие «друг».       — Я все правильно толкую, — твердо ответил он.       Ральф Шульц махнул рукой.       — Ну, пойдем, маленькая Гретхен, попробуем позвонить твоим родителям.       Рита засеменила за ним по лестнице наверх, рассматривая его широкую спину в белой рубашке. Ступени чуть скрипели под их ногами. Мужчина прошел в одну из комнат второго этажа, которая, видимо, была его кабинетом, подошел к шкафу и достал оттуда какую-то книгу. Рита так и осталась стоять посреди комнаты, сцепив руки в замок и опустив их вниз.       Ральф Шульц открыл книгу, быстро перелистал ее, поводил пальцем по строкам, а затем взял трубку телефона, что стоял на углу стола. Рита в это время с некоторым восхищением рассматривала огромную карту, висящую на стене сбоку и занимающую большую часть этой стены. Согласно ей, в Империи было всего шестнадцать тактов — огромных областей. Девочка с некоторым трудом читала по слогам названия, беззвучно шевеля губами: «Ляйден, Ферриата, Ликаон, Кассель, Железный город, Грауден, Амбора…». Амбора почему-то, единственная на всей карте, была окрашена в красный цвет.       Рита краем уха слышала жужжание диска телефона, затем тихие протяжные гудки. Один второй, третий… никто не брал трубку. Ральф Шульц стоял, склонившись над столом, прижимая трубку к уху. Девочке на секунду показалось, что его лицо чем-то похоже на лицо Кайю из книжки. Она ведь так подолгу рассматривала его лицо, сидя в библиотеке по вечерам. Если бы волосы Ральфа Шульца перекрасить в черный и набросить ему на плечи плащ, то странные острые черты его лица сделают все остальное. «Лицо ворона», — подумала Рита, сама не поняв, откуда у нее взялась такая мысль.       Мужчина положил трубку и вздохнул.       — Ты чего так смотришь? — спросил он у Риты.       — А? Нет, я ничего, господин Шульц, извините.       — У тебя дома никто не берет трубку, — сказал он.       Она промолчала.       — Но там записан телефон госпожи Агнес Файнберг. А как зовут господина Файнберга?       — Я… я не знаю, кто мой отец, — еле слышно произнесла девочка. — Его нет.       Ральф Шульц нахмурился.       — Ты можешь говорить громче, я ничего не слышу.       Он дотронулся двумя пальцами до своего уха.       — У меня нет отца, — чуть громче сказала она. — Только мама.       — Понятно, — ответил он хмуро. — И что нам с тобой делать?       — Мама забыла обо мне… опять, — пространно ответила Рита. — Она уже так делала.       — И как ты тогда оказывалась дома?       — По-разному, — она пожала плечами. — Но в основном с полицейскими.       — Понятно, — снова сказал Ральф Шульц. Похоже, это было его любимое слово.       Он посмотрел на темное окно, за которым сгущалась ночь и протяжно дул ветер, а затем протянул как-то тоскливо:       — Я уже отпустил шофера. Конечно, я бы мог отвезти тебя сам, но я не хочу туда выходить.       Он хотел сказать что-то еще, но тут в кабинет вбежал Ганс, уже одетый в другую одежду. Он подскочил к Рите, слегка хлопнул ее по плечу, видимо, пытаясь ободрить, а затем посмотрел на отца:       — Ну что, мы вернем Риту домой?       — Никто не берет трубку, — покачал головой старший.       — Значит, она может остаться на ужин?       — Э-э-э… я этого не говорил.       Только при слове «ужин» Рита вдруг почувствовала, как сильно она голодна. Мама нечасто давала ей деньги на школьные обеды, так что ела она сегодня только рано утром.       — Ну, пап, ну пожалуйста, — стал просить Ганс, а потом повернул голову к Рите. — Ты хочешь есть?       Она кивнула. Ральф Шульц хмыкнул.       — Ладно уж, пусть остается. Все равно я не знаю, что с ней делать. Зачем только Хлоя ее «подобрала»? — пробормотал он себе под нос.       — Это не мама, это я, — угрюмо ответил Ганс. — Папа, прекрати быть таким… таким…       Он не мог подобрать слово. Отец беззлобно усмехнулся.       — Ну? Каким?       — Противным, — закончил фразу мальчик. — Рита тебе ничего не сделала. Ты даже к Эмме так относишься, как будто она тумбочка какая-то. Только меня и маму любишь.       — Правильно, — отмахнулся старший. — А ты хочешь, чтобы я и тебя считал тумбочкой?       — Да ну тебя, папа… Пойдем, Рита, я покажу тебе, где ванная комната.       Ганс снова взял Риту за руку и повел за собой. Они прошли вниз по лестнице и свернули в комнатку под ней. Девочка подошла к раковине и открыла воду.       — У тебя такой большой дом, — сказала она тихо.       — А… ну, наверно, — Ганс почесал затылок. — Я не знаю. А у тебя — не такой?       — Нет… У тебя что, две мамы?       — В каком смысле? А! Ты про Эмму? Нет. Она служанка.       — Служанка?       — Да. Она и иногда другие тут убираются, готовят еду и всякое такое. Ты не смотри, что отец на нее так косится. Она хорошая.       Наверху, на лестнице послышались шаги. Рита как-то вся сжалась, завинтила кран обратно и застыла на месте, прислушиваясь к скрипучим звукам. Ганс удивленно приподнял брови.       — Эй, ты чего? Это отец. Он тебя не обидит. Он всегда такой, это не значит, что он тобой не доволен. Он… э-э-э… мне кажется, он всегда не доволен. Но я не знаю, почему.       — Извини. Просто… шаги всегда напоминают мне про маминых «гостей».       Мимо открытой двери прошла Хлоя и махнула рукой:       — Долго будете там сидеть?       — Пойдем, — улыбнулся Ганс.       Риту посадили рядом с Гансом за столом, а Ральф и Хлоя Шульцы сели напротив. Девочка уставилась в свою тарелку с довольно большим количеством нарезанной ломтиками картошки и целым куском какого-то вкусно пахнущего мяса. Вернее, это ей показалось, что еды много, а мяса так и подавно, она не ела, наверно, месяц. Девочка несмело взяла вилку и наколола на нее кусочек.       У нее была некая, почти врожденная «способность» определять обстановку в доме. Это очень помогало: когда мама приходила домой в плохом настроении, Рита как-то подсознательно «чувствовала» это, определяла по тембру голоса, по блеску в глазах, по жестам, и даже иногда по недобро сдвинутым бровям на лице Агнес Файнберг. Девочка точно угадывала моменты, когда лучше забиться в угол и сделать вид, что тебя не существует, чтобы ненароком не попасть под горячую руку.       И точно так же, рефлекторно, она «оценивала» членов семьи Шульц, исподлобья глядя на каждого из них. У Ганса на лице ясно читалась простая радость. Он то и дело поглядывал на Риту, ухмылялся кончиками губ, а затем снова утыкался носом в свою тарелку. Хлоя Шульц о чем-то думала, напряженно разрезая ножом кусок мяса едва заметно дрожащими руками. Рита решила, что она о чем-то беспокоится, затем заметила, что старшая иногда украдкой посматривает на часы. «Должна что-то сделать в определенное время», — прикинула девочка.       А вот с Ральфом Шульцем оказалось сложнее. Рита осторожно рассматривала его минут пять, но не могла различить на его лице ни одной эмоции. Вообще. Единственное, что она уловила еще четче, так это то, что он чем-то похож на Кайю. Девочка не была в состоянии сказать, чем именно, но это определенно было так. Он напоминал Мятежного духа как-то «в целом», а не в деталях, и вообще выглядел каким-то уж очень отстраненным.       Но вдруг Рита кое-что заметила. Микродвижение бровями. На одну секунду лицо Ральфа Шульца чуть скривилось, уголки тонких губ дрогнули, а пальцы левой руки, лежащие на столешнице, приподнялись над ее поверхностью вместе со всей кистью, видимо, устремляясь к голове или, вернее, к виску у левого глаза, но тут же были прижаты обратно. «Ребус разгадан», — подумала Рита, а затем, набравшись смелости, спросила:       — Господин Шульц, у вас болит голова?       — А? — он поднял голову, будто очнулся от какого-то глубокого сна и его взгляд упал на Риту. — Нет… нет, у меня ничего не болит.       «Врет», — подумалось ей, хотя самих признаков обмана на его лице она не заметила.       — Как там в школе? — спросила вдруг Хлоя, непонятно к кому обращаясь, но смотря почему-то на Риту.       — Ганс, вон, часть школы домой к нам привел, — угрюмо ответил ей Ральф Шульц.       Теперь он тоже пристально смотрел на Риту, чуть сузив свои серые глаза, будто бы и сам играл с ней в эту игру — «угадай, о чем я думаю». Но только ему здесь разрешалось смотреть прямо, а ей — всего лишь исподлобья. Это действительно была игра. Она опустила голову, почему-то вспомнив фразу одного из местных бродяг, что жили в ее районе: «Стальноглазый Дьявол очень не любит проигрывать». Девочка усмехнулась про себя: «Но, похоже, только что он проиграл мне. Правда, не уверена, во что мы играли». А Хлоя «сбила» их игру своей репликой. Нарочно или случайно?              — Ганс новенький, — сказал мужчина медленно, продолжая сверлить Риту взглядом, будто надеялся, что это заставит ее исчезнуть. — Его только в этом семестре перевели в эту школу.       — Ага, — согласился Ганс. — В школе нормально. Скучно, то есть. Но завтра все равно выходной. Мама, пойдем завтра на площадь — посмотрим на ярмарочных артистов.       — Пойдем, конечно, если ты хочешь, — Хлоя усмехнулась и отставила тарелку. — Артисты — это всегда весело.       Она отодвинулась вместе со стулом, снова взглянула на часы (что не осталось не замеченным Ритой), а затем произнесла, глядя на мужа:       — Я пойду почищу зубы.       Рите показалось, что Ральф Шульц чуть заметно кивнул жене, и она скрылась где-то в коридоре. Ганс о чем-то вспомнил, тоже встал из-за стола и куда-то убежал, сказав, что хочет что-то показать отцу. На пару минут Рита и Ральф Шульц остались за столом одни. В ванной зашумела вода. Где-то на втором этаже слышались шустрые шаги Ганса.              Рита отодвинула от себя пустую тарелку и хотела встать, но резкий голос Ральфа Шульца, разрезавший шум воды вдалеке, заставил ее застыть на месте:       — Как ты поняла, что у меня болит голова, маленькая Гретхен?       — Никак. Я просто… это сложно объяснить.       — А ты попытайся, — с нажимом каким-то приказным тоном потребовал он.       — Ну… у каждого человека, когда с ним что-то происходит, меняется лицо. Ну, знаете, господин Шульц, у вас например задвигались брови, а у госпожи Шульц дрожали руки. Я думаю, мы не можем это контролировать. Не все это замечают, но если присматриваться к лицам, то людей несложно «понять».       Мужчина вдруг усмехнулся, почти так же, как усмехался, схватив Ганса на руки ранее, когда стоял на лестнице.       — Значит, ты — наблюдатель, — он зачем-то указал на нее пальцем. — Хорошо. И что же ты наблюдала, пока была с моей семьей?       Он сделал странный едва уловимый акцент на слове «моей», и Рита это заметила, но все же спросила смущенно:       — Если я скажу, вы не будете сердиться? Это про… госпожу Шульц.       — Говори, — его тон ей не понравился, но отступать уже было некуда.       — Госпожа Шульц ни разу не назвала Ганса по имени за этот вечер. Даже Эмма, когда здоровалась, произнесла «Добрый вечер, Ганс», но не ваша жена. Почему?       Рита еще ни разу не видела, как люди так быстро меняли улыбчивое выражение лица на… виноватое, что ли? Рита не успела как следует рассмотреть, как Ральф Шульц все же поставил локти на стол и зажал пальцами виски, таки принимая позу человека, у которого болит голова, как будто слова девочки заставили эту самую боль усилиться.       — Господин Шульц, вам нужна таблетка?       — Таблетка мне не поможет, маленькая Гретхен, — он снова усмехнулся.       В этот момент в столовую вернулся Ганс с каким-то альбомом, но, заметив позу отца, положил альбом на стол подошел к нему.       — Пап, тебе плохо? — спросил он тихо.       — Все хорошо, Ганс, — Ральф Шульц потрепал сына по волосам, а затем повернул голову к Рите: — Я так понимаю, что звонить твоей маме второй раз бесполезно? Ей все равно где ты?       — Да, господин Шульц, — Рита машинально обхватила сама себя руками.       — Что ж… думаю, ничего страшного не случится, если ты останешься здесь на одну ночь. А завтра утром тебя отвезут домой на машине. Как вы на это смотрите, оба?       — Я согласен! — воскликнул Ганс.       Рита кивнула. Ральф Шульц сказал медленно:       — Правда, у нас нет свободной кровати, только спальные мешки.       — Я могу поспать и на полу, господин Шульц. Мне не привыкать.       — Ладно. Ганс, иди скажи Эмме, чтобы она постелила где-нибудь…       — В моей комнате.       — Ну, пусть будет в твоей комнате.       Ганс снова убежал, а Ральф Шульц достал откуда-то сигарету, быстрым движением зажег ее и вставил в рот.       — Не говори Гансу о Хлое вот это… про его имя, хорошо?       — Как вам угодно, господин Шульц. Но вдруг он сам заметит?       — Если ты не скажешь — не заметит, — сказал он таким тоном, будто у него было что-то, полностью уверяющее в его правоте. — Комната Ганса на втором этаже последняя по коридору. Захвати его блокнот, — он проследил глазами, как Рита взяла альбом со стола. — А теперь — брысь отсюда.       Прежде, чем выйти в коридор, Рита обернулась и мельком заметила, как Ральф Шульц откинулся на стуле и выпустил колечко дыма, запрокинув голову.       В комнате Ганса Рита столкнулась с Эммой, которая как раз выходила оттуда. Служанка указала ей на огромный спальный мешок рядом с кроватью Ганса, а затем, сделав некое подобие реверанса, удалилась.       Ганс стоял возле стола и рылся в своем рюкзаке. Сумка Риты лежала в дальнем углу комнаты. Она подошла к мальчику и тронула его за плечо.       — Вот, ты это оставил в столовой.       Он взял у нее альбом и погладил темную обложку.       — Любишь рисовать? — спросил Ганс.       — Я не очень умею.       — Я могу тебя научить. Было бы забавно, если бы рисунки умели оживать.       Рита неопределенно помотала головой, а затем подошла к своей сумке, подтащила ее к спальному мешку и стала там что-то искать. Ганс тоже подошел.       — А почему у тебя здесь квадратик другого цвета? — спросил он.       — Это заплатка. Там сумка стерлась, появилась дырка, и я ее зашила.       — О-о-о… — протянул Ганс. — Мне обычно покупают новое, когда что-то портится.       Из сумки выпал дневник, раскрывшись примерно посередине. Его страницы были испещрены красными чернилами. Мальчик мельком взглянул на дневник.       — Оу, — сказал он. — У тебя проблемы с уроками?       — Нет. Отстань.       Рита захлопнула случайно развернувшийся дневник. Ганс улыбнулся.       — Это ничего, — он махнул рукой. — Подумаешь, оценки. Я могу помочь, если хочешь. Что тебе непонятно?       — Дело не в этом. Дома трудно делать уроки, там всегда кто-то посторонний и…       — А что они делают? — перебил ее Ганс. — Гости? Как ты их назвала? Они мешают тебе?       — Да. К маме часто приходят какие-то дяди. Они смеются, пьют что-то, потом уходят в другую комнату и там… б-р-р…       — Чего «б-р-р»? — не понял мальчик.       — Не знаю, это что-то противное, — Рита пожала плечами. — Еще они иногда пристают ко мне, дают мне бутылки с какой-то забавно пахнущей жидкостью. И мама смеется с ними. Или просто выгоняет меня.       — Куда выгоняет?       — На улицу. Говорит, чтобы я погуляла. И иногда не пускает обратно. Я залезаю через окно или иду в лавку к старьевщику или просто… как получится.       Рита подняла глаза на Ганса: у того было такое лицо, как будто он только что узнал какую-то жуткую и удивительную тайну. Он сел рядом с Ритой на спальный мешок.       — Моя мама ни за что меня бы не выгнала, — очень тихо сказал он. — Даже если бы я все-таки оторвал бы тот колокольчик на двери. И что ты делаешь на улице?       — Ну, однажды, когда была осень, я случайно забрела на одну из главных площадей и заснула у статуи Кайю. Там, знаешь, он так стоит на одном колене и его плащ лежит на земле, так что можно спрятаться за его полами с внутренней стороны, облокотиться на его бок. Туда не задувает ветер. Я представила, что Кайю — мой защитник. Что он спасет меня от всего злого. Видел, какой у него меч?       — Видел. Только Кайю — не защитник. И он не очень добрый, как я понял.       — Как ты это понял?       — Я читал… — как-то рассеяно ответил Ганс. — Кайю провинился перед Госпожой Смертью, и был пронзен своим же мечом.       — И что было потом?       — Не знаю. Кайю больше не участвует в книгах. Он исчез. Примерно полторы сотни лет назад. Ему на замену пришла Эдита. Вот, смотри.       Ганс подошел к шкафу, вытащил оттуда какую-то книжку и, развернув ее на столе, жестом позвал Риту.       — Вот, — он указал на текст. — Это «Легенда о Кайю». Там коротко про то, как он влюбился в земную девушку Джинору, которая стоит на площади, и потом из-за этого исчез. И после его не упоминают почти нигде. Я не нашел. Хотя я не особо искал.              Рита склонилась над страницами и стала сосредоточенно водить пальцем по строкам, нашептывая слова себе под нос. Чтение всегда заставляло ее волноваться, но ей так хотелось узнать, что там написано. Ганс некоторое время молча наблюдал за ней, потом спросил, улыбнувшись:       — Ты не умеешь читать?       — Умею, — упрямо ответила она, все еще держа палец на первой строке. — Просто… это тяжело. Я в основном рассматривала картинки.       — Я могу тебе почитать, если хочешь, — он о чем-то подумал. — О! Я могу научить тебя читать немного быстрее. Ты же буквы знаешь?       — Я их забываю. Ты прав: я не очень хорошая ученица.       — Ну… если тебе дома мешают делать уроки, я попрошу отца, чтобы разрешил тебе приходить сюда после школы, и мы будем делать их вместе. Я буду помогать тебе.       Он улыбнулся. Рита закрыла книжку, заметив инициалы на корешке: «С.В».       — У этих книг есть автор? — спросила она.       — Да. Себастьян Варди. Он изучает эту Долину духов и пишет о ней книги. Ну, то есть писал. Я так понял, он перестал это делать.       — Почему?       Ганс задумался, но потом пожал плечами.       — Я не знаю. Мы можем спросить у отца. Я только знаю, что этот Варди старый и живет в нашем городе, в Ляйдене. Я не спрашивал о нем раньше. Тебе это интересно?       — Очень! Почитай мне, пожалуйста, — она сложила руки в замок. — Какая… какая твоя любимая легенда?       — Последняя, — ответил Ганс. — В смысле, та, которую Себастьян Варди написал последней.       — Это какая?       — Она называется: «Легенда о сестрах». Я почитаю ее тебе. Она совсем короткая.       Рита поджала под себя ноги и обхватила колени руками, Ганс сел на кровать, действительно открыл книжку на последних страницах и стал читать:       «Эту историю я услышал из уст одной прекрасной девушки, когда пребывал на Празднике Рек и Дождей в Ферриате. Про сам праздник и Водяного духа, в честь которого его устраивают, я уже рассказывал в другой главе. Здесь же речь пойдет совсем не об этом. Вот, что та девушка поведала мне.       В одном далеком городе жила маленькая девочка и звали ее Флора. Флора жила в большом доме, где всегда было много людей, у нее были любящие родители и старшие сестры, но она все равно чувствовала себя одинокой. Долгими вечерами Флора сидела перед огромным зеркалом в своей комнате и играла в куклы. У нее всегда было богатое воображение: она представляла себя то прекрасной принцессой в плену у страшного дракона и ждущей своего принца, то отчаянным моряком, рассекающим по крутым волнам на огромной шхуне, а то и вовсе бесстрашным воином, борящимся с Великой Несправедливостью этого мира. Флора сочиняла множество историй, но они никогда не воплощались в жизнь. Кроме одной.       Флора возжелала иметь друга, с которым ей никогда бы не было скучно. Она хотела перестать быть одинокой. Хотела найти того, кто понимал бы ее с полуслова. И ее желание исполнилось: в тот же вечер, когда она, как обычно, играла перед зеркалом в куклы, ее отражение подмигнуло ей. Вначале Флора испугалась, но потом детское любопытство в ее маленьком сердце взяло верх, и она прильнула к зеркалу. Отражение и вправду «ожило». Оно представилось ей Мией — ее сестрой из Долины духов и предложило поиграть. Куклы Мии в зеркале стали плясать, вскидывая вверх игрушечные руки. Приложив ухо к зеркалу, Флора услышала чудесную музыку: там, в мире Мии, явно было веселее, чем в человеческом.       Теперь каждый вечер Флора с нетерпением бежала к зеркалу, чтобы послушать очередную интересную историю Мии, поиграть с ней в живые игрушки и послушать музыку. Мия знала множество песен и стихов — теперь их знала и Флора.       Однажды Мия призналась Флоре, что ей тоже одиноко там, в мире за зеркалом, и что Флора может помочь ей выбраться. Сестры сомкнули ладони на гладкой зеркальной поверхности, Флора схватила Мию за руки и вытащила из зеркала. Так она оказалась в мире людей. Сестры обнялись, и Мия пообещала, что Флора больше никогда не будет одинока.              С тех пор они всегда ходили вместе: когда Мия была рядом, мир вокруг преображался, наливался новыми красками, а перед Флорой открывались новые возможности. Как выяснилось, Мия умеет не только оживлять игрушки. Она превращала их с Флорой в прекрасных птиц, что взмывали в облака над полями и лесами, она рисовала для Флоры прекрасные картины на ночном небе, могла заставить звезды упасть на землю для любимой сестры или каменных львов, что «охраняли» вход в дом, пробежаться по дворовой дорожке.       Время шло, из маленькой девочки Флора превратилась в прекрасную девушку, красоте которой позавидовала бы любая. Мия росла вместе с ней, ничем не уступая сестре в красоте и обаянии. Многие парни просили ее руки, но Флора всегда отказывала. А Мия делала так же, ведь была всего лишь «отражением». Флора знала, что Мия может заставить любого парня полюбить ее или наоборот — отвадить. Мия всегда делала то, что хотела Флора, так как всегда хотела того же.       Но вот на этой «сцене» появилось новое действующее лицо — паренек по имени Рене, о котором говорили, что он — колдун-феникс, восставший из пепла. Флора полюбила его, а Мия возненавидела — решила, что тот мог отнять у нее сестру. Так пела та девушка, что рассказывала мне эту историю: «В мире, сотканном из света и тьмы, шарм друг у друга сестры украли. После решить они не могли: верно ли то, кем они стали? Мия злилась, а Флора грустила… Безумие их двоих охватило».       Рене был повсюду: наяву и во снах — поучал о величии их раздвоения. Не могло уложиться в голове Мии: Рене был другом, меж светом и тенью. Рене был сер. Но Мия однажды решила избавить обеих от него навсегда. «Умри, существо!» — она завопила. Но Рене оказался сильнее: своим колдунством он загнал Мию обратно в зеркало, откуда она и вышла, заколдовал и заточил ее там. Увидев, что он натворил с ее сестрой, Флора рассердилась, отринула свою любовь к нему, но без Мии она снова стала всего лишь человеческой девчонкой, неспособной дать отпор настоящему колдуну.       Много дней и ночей она провела в слезах перед тем зеркалом, наблюдая, как Мия безуспешно стучит по нему кулаками с обратной стороны. Колдун женил ее на себе, а затем у них родился сын, которого Флора так никогда и не смогла полюбить до конца. И пока колдун Рене будет жив, Мия продолжит отбывать свое заточение в зеркале, охваченная безумием и одержимостью.       Возможно, однажды сын Флоры и Рене, унаследовавший и силу «фантасмагории» матери, и мощь колдунства отца, сможет победить второго — обратить его обратно в пепел и восстановить связь двух сестер.       Но пока что, к сожалению, он и сам находится во власти колдовства своего отца — так называемого «проклятия сон-цветов». Это проклятие заставляет несчастного мальчика не замечать многих вещей, что его окружают, пребывать в состоянии «сна наяву». И когда сын Рене, наконец, проснется — его отцу не будет пощады».              Ганс замолчал. Рита все так же неподвижно сидела, обхватив колени.       — Сон-цветы — это маки, — сказала она тихо. — Я слышала, их так называют торговцы иногда. Почему тебе нравится именно эта легенда?       — Не то, чтобы она мне нравилась, — Ганс почесал за ухом. — Просто, я же сказал: это было последнее, что написал Себастьян Варди. Это так странно. После этого он не писал вообще ничего, как будто исчез. Но он не умер, если бы это было так, то об этом бы объявили: все-таки он не последний человек в Ляйдене.       — Ты так хорошо читаешь, — Рита не знала, что сказать.       — Спасибо.       В коридоре послышались медленные шаркающие шаги Ральфа Шульца. Ганс вдруг встал и вместе с книжкой выбежал из комнаты. Отец стоял в коридоре возле своей спальни, когда мальчик дернул его за рукав.       — Что тебе? — устало спросил старший.       — Пап, а ты знаешь, почему автор этих книг про Долину Духов, Себастьян Варди — перестал писать?       — У него погиб сын, — ровным голосом ответил Ральф Шульц. — Наверно, он разочаровался в своей Долине.       — Погиб на войне? — спросил Ганс тихо.       — Нет… то есть, я не знаю точно. А почему ты спрашиваешь?       — Я читал Рите легенду, которую он написал последней.       — Это какую еще?       — Про сестер-близнецов и злого колдуна. Одна сестра была человеком, а вторая — из Долины духов. А колдун восстал из пепла.       — Вот как. Нет, я такую не знаю. А-ну, дай сюда.       Ральф Шульц вдруг выхватил из рук сына книжку, открыл ее на последних страницах и пробежал глазами по строчкам.       — Понятно, — сказал он мрачно. — Ганс, все, что пишет этот человек зачастую всего лишь сказки и домыслы, ты ведь знаешь это? Они не имеют никакого отношения к реальности.       — Но ты ведь и сам веришь в Долину духов, — возразил Ганс.       — Она существует, — твердо ответил тот. — Но от того, что какой-то человек напишет о ней сказки — они не станут правдой, понимаешь? Не во все то, что пишут в книгах, нужно верить, сынок.       — Но… но если этот Варди изучал Долину, зачем ему писать о ней неправду?       — Ганс, это разговор не на пять минут, давай как-нибудь попозже, ладно? Я… я не очень хорошо себя чувствую сегодня.       — Ладно.       — Держи свою книжку. И запомни: многие вещи в мире не такие, какими кажутся. И чтобы докопаться до правды, нужно приложить много усилий, чего большинство людей не делает.       — А ты? Ты докопался?       — Нет, Ганс. Я знаю многое о Долине духов, но, похоже, все еще не до конца. Но, обещаю, однажды я расскажу все, что знаю, тебе. Когда ты немного подрастешь, сынок. Ты веришь мне?       — Конечно.              Ральф Шульц улыбнулся какой-то вымученной улыбкой и уже хотел идти по коридору дальше, но Ганс окликнул его:       — Погоди. Еще один вопрос, можно?       — Давай.       — Это для Риты. Она хочет знать, куда исчез Кайю? И как его найти?       — Это два вопроса, Ганс, — отец усмехнулся и сверкнул стальными глазами. — И именно на эти вопросы я отвечу тебе, когда ты немного вырастешь и… будешь готов. Кайю ушел из Долины за… новыми впечатлениями. Извини, у меня и правда сегодня болит голова. И тебе с твоей подружкой пора ложиться спать, наверно.       С этими словами Ральф Шульц скрылся за дверью.       Ганс же заскочил в комнату к матери, решив пожелать ей спокойной ночи. Хлоя сидела перед зеркальным столиком и расчесывала свои длинные черные волосы.       Когда дверь нечаянно хлопнула, она дернула плечами и обернулась. Белая ночная рубашка и разбросанные по плечам волосы делали ее похожей на привидение.       — А, это ты, — она чуть улыбнулась. — Заходи.       Ганс подошел к ней сзади и обнял за плечи. Хлоя продолжала смотреть на свое отражение. Мальчик тоже уставился на эту «вторую» маму в зеркале. Он все не мог перестать думать о легенде, которую читал Рите.       — Мам, а ты знаешь легенду о Флоре и Мии?       — Что? О чем она?       — О сестрах, одна из которых жила в зеркале и умела создавать чудеса. Вторая сестра помогла ей выбраться из зеркала, и они жили вместе, но потом пришел колдун и заточил ее обратно в зеркало, а вторую сестру силой женил на себе.       Хлоя засмеялась.       — Звучит забавно. Нет, я такую не знаю.       — Ну, теперь знаешь, — Ганс покрепче сжал ее плечи, прижавшись к матери всем телом.       Хлоя положила расческу и накрыла его руки своими.       — Мам, а ты меня любишь? — спросил он тихо.       — Конечно, я люблю тебя, малыш, — сказала она, прикрыв глаза. — Как я могу не любить тебя, ты же мой сын… — Гансу показалось, что она спросила это у своего отражения, на которое теперь смотрела в упор.       — Я тоже тебя люблю! — весело ответил он. — А папа разрешил Рите остаться на ночь.       — Я слышала. Ты доволен?       — Очень.       Она погладила его по руке.       — Ладно, иди ложись спать. Я тоже скоро лягу.       Ганс кивнул и убежал. Если бы он обернулся, то смог бы увидеть, как Хлоя обреченно уронила голову на руки.       Когда Ганс пришел обратно в комнату, Рита уже улеглась в спальный мешок. Эмма дала ей одну из старых рубашек Ганса, и теперь девочка лежала на боку, рассматривая свои белые пальцы.       — Можно я у тебя кое-что спрошу? — сказала она тихо.       — Спрашивай. Сейчас только, погоди.       Он подскочил к столу, выключил настольную лампу. В комнате стало совсем темно, Рита услышала скрип кровати, а в следующую секунду Ганс свесился с бортика так, чтобы смотреть на нее сверху.       — Гляди, что у меня есть!       Он бросил ей на грудь продолговатый фиолетовый камень. Камень довольно ярко светился в темноте. Рита немного повертела его в руках.       — Нравится? — спросил мальчик.       — Да, он очень красивый. Откуда он у тебя?       — Мы с папой когда-то ходили в пещеру и там было много таких. Мой дядя Магнус сказал, что он называется аметист, но он никогда не видел, чтобы эти камни светились. Он даже ходил сам смотреть на них. Если хочешь — бери себе, у меня еще есть.       — О… ну, спасибо.       Ганс не заметил, как Рита покраснела.       — Так что ты хотела спросить?       — Почему ты… так ко мне относишься? Мы едва знакомы. Вернее, вообще не были знакомы до этого дня. Твой отец прав: я всего лишь дочь пьяницы, еще и двоечница.       — Мой папа сказал, не подумав. У него иногда так получается, не сердись на него. А я… я просто не могу смотреть, как кто-то страдает. Я обязан помочь. Ну, а если у тебя и правда все так плохо — я буду помогать тебе и дальше, ладно? Я видел тебя в школе, у тебя нет друзей? Все девочки обычно ходят стайками, а ты одна была. Я хотел подойти раньше, но не знал, что тебе сказать. А потом в тебя кинули снежком, и я подумал, что это мой шанс.       — Да, со мной никто не захотел дружить, — просто согласилась Рита.       — Я буду с тобой дружить! — она даже в темноте увидела, как Ганс улыбнулся. — А если кто-то обидит — ты мне скажи, я ему задам. Пусть сдохнут все, кто обижает тех, кто не может дать сдачи.       Рита тихонько засмеялась, но тут Ганс продолжил каким-то более грустным тоном:       — Правда, в прошлый раз это закончилось тем, что меня перевели в другую школу.       — Да, твой отец сказал, что ты новенький. А что случилось?       — Это… это странная история. Она… обрывочна.       Кровать снова заскрипела: Ганс перевернулся на спину и посмотрел на потолок.       — В прошлой школе со мной в классе учился мальчик, его звали Бруно, и он был очень мерзкий тип. Ну, знаешь, грубил всем, даже учителям, приставал к девчонкам, подставлял подножки, рвал тетради и даже пытался поджечь класс математики. Вот. Он добрался и до меня, испортил мне рюкзак, но это было ничего. Но однажды я увидел, как он избивает ногами какого-то пацана, вроде, даже не из нашего класса и у него при этом была такая неприятная довольная рожа. Я так разозлился, мне почему-то вспомнилось все, что он делал до этого: и ревущая Конни с чернилами на косичках, и порванная тетрадь Ленца, и мой испорченный рюкзак, и много чего еще… Я побежал на него с кулаками, а потом…       Ганс вдруг замолчал.       — Что потом? — спросила Рита несмело.       — Я не помню. У меня перед глазами что-то вспыхнуло и мир… будто выключился в этот момент. Я не знаю, что это было, но когда я «очнулся», на моих ладонях была кровь. Кровь Бруно. А он сам лежал на земле, у него было сломано несколько костей, в руке, кажется, и где-то еще. Он сказал… он сказал: «Одноглазый демон», но я не понял, что это значит. А потом я увидел, как вокруг собрались другие мальчишки и девочки, они так смотрели на меня… я думаю, они боялись. Я не очень хорошо разбираюсь в людях и их эмоциях, но даже я понял, что в их глазах был страх. Они стояли, почти не шевелясь, а Бруно попытался уползти подальше, орудуя одной рукой. Не знаю, почему, но у меня закружилась голова, я упал на землю, ко мне подбежал учитель и схватил за воротник. Он что-то кричал, но я не помню что. У меня так кружилась голова, что я ничего не понимал. Два учителя скрутили меня и потащили в здание школы, сказали, что позвонят моим родителям. Они тоже боялись. Меня заперли в подсобке, я четко помню, как колотил кулаками в дверь, требовал меня выпустить. Потом пришел отец, он тоже так страшно кричал.       — На тебя кричал?       — Нет… нет. Он кричал на других. Я еще никогда не видел его таким злым. Я сидел в кабинете директора, мне было плохо… у меня болела голова и меня тошнило, а отец все кричал, обвинял директора в чем можно и в чем нельзя. Я думал, моя голова сейчас взорвется. Я запомнил только одну фразу отца: «Мой сын адекватен, и я не собираюсь пичкать ребенка таблетками!». Мне казалось, от крика отца сейчас молния пробьет потолок и поразит несчастного директора, а гром заглушит его предсмертные хрипы. Но этого не случилось. Похоже, я всего лишь потерял сознание, скорее всего, упал со стула и этим прекратил их спор. Я очнулся уже когда мы были дома, отец нес меня на руках, а потом уложил в постель. Он сказал, что я ни в чем не виноват и что все будет хорошо, а меня переведут в другую школу. У меня не было сил что-либо у него спрашивать, и я просто согласился. Мама пела мне и я уснул. Мы больше об этом никогда не говорили, отец только однажды сказал, чтобы я был спокойнее и старался не реагировать на других детей и в первую очередь рассказывал ему, если меня что-то беспокоит. Я тогда спросил, злится ли он на меня за тот случай, но он снова сказал, что я не виноват, и он не сердится на меня. Я рассказал ему о том, как они все на меня смотрели. Как на монстра. Но отец ответил, что страх — это не так плохо, как кажется. Что лучше, когда тебя боятся, чем когда презирают или считают трусом. Я не знаю, что мне думать, Рита. Я пришел в новый класс, я ни с кем не говорил, на всякий случай. Но потом я увидел тебя и не удержался.              Ганс снова перевернулся на живот и свесил голову вниз. Рита увидела силуэт его чуть кудрявой растрепанной копны волос.       — Ты ведь не боишься меня, правда? — спросил он очень тихо.       — Не боюсь, — ответила Рита. — Ты… ты добрый. По крайней мере, никто еще не относился ко мне так, как ты, без причины.       — Вот увидишь, я попрошу отца, чтобы ты могла приходить к нам домой, когда вздумается. Он разрешит.       — Я… я верю тебе.       — Ладно. Давай спать.       — Да… дай мне минуту, хорошо?       Рита вытащила руки из-под одеяла, сложила их замком на груди и произнесла очень тихо:       — О, Великий дух Кайю, благодарю тебя за то, что в этот день я впервые за много дней наелась досыта и почувствовала, что обо мне позаботились. Пусть ты исчез, но я верю, что сегодня я была под твоей защитой. Пожалуйста, пусть так будет и впредь.       — Ты так сильно веришь в него? — спросил Ганс.       — Да.       — Я спросил у отца, куда исчез Мятежный дух, и он сказал, что знает, но расскажет, только когда я подрасту. Я дождусь этого момента, и расскажу тебе, обещаю.       — О… это хорошо. Спокойной ночи, Ганс.       — Спокойной ночи, Маргарита.       Снова заскрипела кровать, а затем наступила тишина. Рита медленно сомкнула веки.

***

      Похоже, Ральф Шульц решил избавиться от Риты пораньше, потому что служанка разбудила ее, когда за окном еще только начинало светать, а улицы города все еще были покрыты мраком. Ганс спал, как убитый, и не среагировал даже когда Эмма случайно уронила книжку на пол. От этого Рита на секунду ужаснулась мысли, что он и вправду спит не простым сном, а то и вовсе умер, но потом она все же списала это просто на глубокий сон.       Ее, немного сонную, быстро одели и вывели на порог, где стояла машина с шофером. Очевидно, Ральф Шульц распорядился об этом заранее, так как от машины шел заметный пар и стояла она там явно уже довольно долго. Рита уже садилась на заднее сиденье, как вдруг к машине подбежал сам Ральф Шульц, она услышала, как он сказал шоферу:       — Я сам ее отвезу, иди покури. Тебе будет оплачен этот выезд.       Шофер кивнул и растворился в белой дымке. Ральф Шульц сел за руль. Рита почему-то вжалась в кресло. Мужчина покрутил зеркальце заднего вида, потом, не оборачиваясь, пробурчал что-то похожее на «доброе утро», и машина тронулась с места. За окном пролетали огни фонарей и редкие светящиеся окна. Свистел ветер, а все еще не ушедшая с неба луна застенчиво пряталась за облаками.       Девочка прикрыла глаза, намереваясь еще поспать, но Ральф Шульц спросил вдруг:       — Так, значит, ты веришь в Кайю, да?       — Откуда вы знаете, господин Шульц? — испуганно ответила она.       — Ганс сказал. Во что именно ты веришь?       — Ну… я верю, что Кайю защитит меня от всего того, что может нанести мне вред или просто обидеть.       — И что же может нанести тебе вред?       — Мамины гости, иногда сама мама. Ребята в школе. И вообще… вы ведь везете меня домой?       — Да. Я узнал, где ты живешь, не волнуйся, в лес не завезу, — Рита могла поклясться, что он при этом ухмылялся, но лица его она не видела. — В первую очередь потому, что тут нет леса.       — У вас… у вас странное чувство юмора.              Ральф Шульц засмеялся, и его смех напомнил Рите карканье ворона. Она еще сильнее вжалась в кресло, от страха по щекам потекли слезы, и девочка тихонько всхлипнула.       — О, да забери меня Долина, — пробормотал мужчина. — Не реви, я ничего тебе не сделаю.       — Мне страшно, — она закрыла лицо руками.       — Я думал, люди больше боятся духов, и потому почитают их, а ты…       — Люди сами бывают намного страшнее, чем духи из Долины… — тихо ответила Рита.       Она отняла руки от лица, и ее взгляд уперся прямо в зеркальце заднего вида, где отражались блестящий глаз Ральфа Шульца и его белесая бровь. «Снежный король, — почему-то подумалось Рите. — Как в той сказке, где была Снежная королева, но противоположного пола». Она заметила, как бровь в зеркальце нахмурилась.       Ральф Шульц покрутил руль, поворачивая машину на какую-то улицу, потом сказал:       — Ты права, маленькая Гретхен.       — Простите, а… а что такое Гретхен?       — Так бы тебя называли, если бы ты жила лет сто-сто пятьдесят назад. Это имя и есть Маргарита.       — О-о-о… понятно, господин Шульц.       Ральф Шульц о чем-то подумал, а затем открыл одной рукой бардачок и стал там рыться. Рита краем глаза заметила внутри блестящий предмет — пистолет. Но мужчина достал что-то маленькое и темное и бросил ей. Девочка поймала небольшой предмет и поднесла его к лицу: он чем-то напомнил ей странную дверную ручку.       — Что это? — спросила она.       — Это складной нож. Аккуратно нажми на кнопку.       Рита действительно заметила с одной стороны небольшую черную кнопку и ткнула в нее пальцем. Из ручки рывком выскочило небольшое стальное лезвие. Девочка вздрогнула.       — Он твой, — сказал Ральф Шульц. — С ним справится даже ребенок. Считай, я тебе это подарил… э-э-э… на Новый год. Нажми на лезвие с тупой стороны. Видишь, там такой маленький язычок?       Рита сложила лезвие обратно внутрь.       — Зачем он мне, господин Шульц?       Ральф Шульц остановил автомобиль и произнес задумчиво:       — Я думаю, когда однажды у твоей матери будут гости, ты найдешь ему хорошее применение. Знаешь, как им пользоваться?       — Нет, не очень.       Ральф Шульц вышел из машины, а Рита выскочила за ним. Она тут же узнала свой район: старые пошарпанные хибары с темными страшными глазницами окон без стекол. Некоторые такие «дыры» были заткнуты тряпьем. Из труб поднимался черный дым: многие здесь пользовались печками. Солнце еще не взошло до конца, а потому вокруг стояла потутьма, но, как Рита и говорила — ни один фонарь не светил. В основном потому, что из них повыкручивали лампочки. Улицы были пусты, только какой-то темный силуэт тяжело привалился к стене дома и курил вдалеке.              Ральф Шульц, стоящий посреди грязной дороги в своей коричнево-зеленой шинели, казался самым чистым объектом в округе. Он огляделся, а затем взял у Риты ножик.       — Смотри внимательно, — сказал он.       Он встал в стойку, поставив одну ногу назад, а затем сделал несколько довольно быстрых выпадов, рассекая ножом воздух перед собой. Рита завороженно наблюдала за его отточенными движениями. Ей показалось, что в этот момент у мужчины глаза налились странным блеском, а рот искривился в усмешке. Ему нравилось то, что он делал, кажется, он даже на пару секунд забыл, что девочка смотрит на него, и наслаждался сам собой.              Но быстро опомнился, повернулся к Рите и сказал, протянув ей нож обратно:       — Большинство людей не могут защититься, когда ничего от тебя не ожидают и не обладают нужными навыками. Ты маленького роста, поэтому высоко, например, до плеча, не достанешь, но это ничего. Можно бить по ногам, а когда противник от неожиданности упадет на колени, или на одно колено, ударить и в плечо. Но если хочешь убить — одного удара в шею или в живот, если снизу, — будет достаточно.       — Я не хочу никого убивать, господин Шульц.       — Спрячь нож так, чтобы его не нашли, и нигде не оставляй, поняла? Пришей себе внутренний карман, не знаю. А пока положи в сумку.       Рита повиновалась, а затем спросила несмело:       — Зачем вы мне это рассказываете?       Он снова посмотрел вокруг, Рита заметила, как он странно сузил глаза.       — Ты когда-нибудь видела, как растут лотосы? — спросил он.       — Простите, господин Шульц, но я не знаю, что такое лотосы.       — Это такие цветы, — он сложил руки ладонями вверх так, будто собрался набрать в них воды, видимо, показывая размер цветка. — Они бывают белыми, иногда розовыми, очень красивые. Они растут в воде: на болотах или озерах. И вода там обычно довольно мутная и темная, но у лотоса длинный и прочный стебель и каждый раз он поднимает над мутной поверхностью свой необыкновенно красивый цветок. А знаешь, сколько злых разбойников могут позариться на такой прекрасный лотос?       «Вчера он назвал меня дочерью пьяницы, а сегодня сравнил с лотосом, — шутливо подумала Рита. — Похоже, Ганс все-таки прав: его отец сначала говорит, потом думает, что сказал».       Она покраснела то ли от мороза, то ли от смущения. Ральф Шульц указал куда-то дальше в переулок:       — Ты там живешь, так? Пойдем.       Не успел он захлопнуть дверь машины, как откуда-то с невысоких крыш спрыгнули три силуэта в каких-то темных сутанах. Они довольно решительно направились к парочке, но остановились метрах в трех от них. Ральф Шульц схватил Риту за плечо и крепко сжал. Она заметила, что лица всех троих подошедших скрыты странными масками и капюшонами, делающими их похожими на неприятные безликие манекены. У их одежд были свободные темные рукава, которые развевал ветер, а на руках, похоже, были перчатки.       — Чем вам обязан в столь ранний час, господа? — спросил Ральф Шульц очень спокойно.       — Господин Шульц, вы знаете, зачем мы здесь.       — Нет, не знаю. И что это у вас за манера — идти втроем на одного? — он посмотрел на Риту. — Ладно, на полтора человека?       — Просто отдайте нам Хронометр, господин Шульц и никто не пострадает, — ответил тот, что стоял чуть впереди.       — Какой еще Хронометр? Я даже не знаю, что это, — он пожал плечами. — Дайте нам пройти, я должен довести эту девочку до дома.       Рита задрожала и вцепилась второму в рукав. Ральф Шульц опустил голову, погладил ее пальцем по руке и сказал тихо:       — Отпусти рукав. Тебе ничего не будет, обещаю. Это по мою душу.       Рита, все еще дрожа всем телом, повиновалась, и теперь он просто сжимал ее худенькое плечо длинными белыми пальцами.       — Я повторяю в последний раз: отдайте нам Хронометр, и мы отпустим вас обоих.       — Ничего вы от меня не получите.       Рита только успела заметить, как сверкнули его глаза в темноте, а в следующую секунду Ральф Шульц с силой дернул ее за плечо и бросил на пол автомобиля под задними сиденьями, а сам заскочил за дверь, чуть прикрыв ее в ту же секунду, как раздались первые выстрелы: оказалось, люди в сутанах были вооружены и, очевидно, прятали свое оружие как раз таки в длинных рукавах.       Рита больно ударилась плечом, где-то рядом закричал Ральф Шульц:       — Дай мне пистолет в бардачке! Живо!       Рита не заставила себя ждать, рывком перебралась на переднее сиденье, открыла бардачок и достала оттуда тяжеленный пистолет с выгравированными на боку серебряными буквами «R.S.».       — Бросай!       Она кинула ему пистолет, он схватил его одной рукой, что-то щелкнуло, а затем мужчина сделал несколько выстрелов из-за двери в предрассветную тьму. Стало тихо.       — Сиди в машине, не высовывайся, поняла? Она бронированная.       Рита кивнула, и дверь за ним захлопнулась, а затем щелкнули замки. Она перебралась обратно на пол у задних сидений.       Некоторое время девочка лежала на полу неподвижно, но, поняв, что так ничего не происходит, она несмело выглянуло в окно. Солнце взошло повыше, и теперь большая часть улицы была залита мутноватым светом. И в этом свете Рита увидела самую странную картину в мире: Ральф Шульц стоял посреди улицы, один из нападавших уже лежал у его ног, двое других каким-то образом снова оказались на крышах. Они стреляли, но… не попадали. Ральф Шульц уворачивался, делая какие-то странные замахи руками, как будто пытался взлететь, он выстрелил один раз в перерыве их перезарядки — и один из силуэтов на крыше упал. А у второго, похоже, заклинило то, чем он стрелял. Мужчина склонил голову и просто смотрел на него. Раздался хлопок и оружие с грохотом взорвалось в руке у стрелявшего.       Стало тихо. Ральф Шульц склонился к тому, кто валялся у его ног и что-то сказал ему — из машины Рита не могла услышать, что именно. Люди, разбуженные выстрелами, осторожно выглядывали в окна-глазницы. Некоторые даже осмелились выйти на улицу и теперь стояли, рассматривая Ральфа Шульца издали, но не приближались.       Он же неспешно подошел к машине, отомкнул замки на дверях и открыл заднюю. Рита сидела на коленях у задних сидений. Вид у Ральфа Шульца был сердитый и растрепанный. Он торопливо пригладил волосы рукой, а потом посмотрел на испуганную девочку.       — Давай, брысь отсюда, — сказал мужчина хмуро. — У меня еще полно дел.       Рита, не говоря ни слова, выскочила из машины: она поняла, что сейчас лучше помолчать.       К Ральфу Шульцу подбежали двое стражников, он показал им какую-то книжечку, и они тут же отдали ему честь: положили одну руку себе на грудь, а два пальца другой приставили к виску. Но Ральф Шульц все равно прикрикнул на них:       — Где вас Духи носят?! Вы видели, что здесь происходит?       — Простите, господин, мы были…       — Мне плевать, где вы были. Уберите этих мертвяков с дороги, они мне проехать мешают.       — А кто они вообще? — спросил один из стражников, глядя на труп, лежащий посреди дороги.       — Из Ордена. Вот были бы вы здесь — узнали бы. А так — сами будете объясняться главе этого мерзкого района, что за ахинея тут творится. И найдите уже мать этой девчушки, мне надоело с ней таскаться.       Ральф Шульц чуть подтолкнул Риту в спину, один из стражников нахмурился и, грубо схватив девочку за локоть, куда-то потащил ее. Она вырвалась, и убежала, очевидно, уже зная, куда идти. Но, прежде чем скрыться в переулке, Рита обернулась и приложила одну руку к груди и два пальца другой к виску — тоже отдала честь Ральфу Шульцу.

***

      Ральф Шульц быстро ехал по дороге, на машине остались царапины от пуль. Он не соврал Рите: у него и правда было еще одно дело. Вернее, не дело, а разговор. И сегодняшнее нападение только подтвердило, что этот разговор должен состояться. Ральф Шульц завернул в небольшой дворик с аккуратным белым домиком, стоящим у самого подножия горы. Это была практически окраина города — такое место выбрал себе для проживания Себастьян Варди, вот уже почти восемь лет как не подававший никаких признаков существования — с тех самых пор, как его единственный сын, Хокан Варди, бесследно исчез. Его признали погибшим, но, похоже, Себастьян в это не верил. Некоторые правда, полагали, что исчезновение Хокана и его жены имеет что-то общее с исчезновением дочери Джиноры.       Ральф Шульц подошел к двери и постучал по ней кулаком. Никто не ответил. Он постучал сильнее, краем глаза заметив пару испуганных серо-голубых глаз в окне и копну русых волос. Мужчина постучал сильнее.       — Эй, открывайте, я знаю, что вы там! Если не откроете, я выбью эту дверь и все равно зайду.       Замок с той стороны щелкнул, дверь медленно открылась и Ральф Шульц чуть приподнял брови в изумлении: на пороге стоял мальчик лет восьми-десяти, он сонно потер глаза, посмотрел на раннего посетителя, а потом вдруг жутко испугался, сделал пару шагов назад и упал прямо на пол. Ральф Шульц без приглашения вошел внутрь небольшого жилища.       Внутреннее убранство дома ничем не указывало, что его владельцем мог быть Алхимик. По крайней мере, Ральф Шульц представлял это по-другому. Но этот дом, скорее, просто напоминал жилище людей среднего достатка: несколько небольших комнат, кухня, кровати, столы с разбросанными на них письменными принадлженостями.       Пока Ральф Шульц рассматривал названия книг на полках (что странно, ни одна из них, похоже, не была о Долине духов), мальчик, наконец, пришел в себя, встал на ноги и спросил негромко:       — Кто… кто вы такой? Чего вам надо?       — Это лучше ты скажи мне, кто ты такой, парнишка? Ты знаешь Себастьяна Варди?       — Нет. Кто это?       — Это один неприятный старик, который живет здесь. Разве ты не знаешь его? С кем ты здесь живешь?       Ральф Шульц подошел к книжному шкафу и провел пальцами по корешкам книг, что стояли там. Мальчик заволновался.       — Не трогайте. Это очень старые книги.       — Как тебя зовут, мальчик?       — Алек. А вас?       — А меня — Ральф.       Мужчина совсем повернулся к шкафу и еще сильнее всмотрелся в книги, стоящие там.       — Где твои родители, мальчик? Почему они не выходят поговорить со мной?       — Потому что они мертвы, — внезапно угрюмо ответил тот.       — Ох… это прискорбно, прискорбно, — Ральф Шульц вдруг схватил одну из книг пальцами и потянул на себя.       — Нет! — только успел крикнуть Алек, как шкаф отъехал в сторону.       За ним обнаружился проход в стене, который уходил куда-то вниз.       — Как два пальца, — пробормотал Ральф Шульц и зашагал по лестнице вниз.       Мальчик пошел за ним. Они спустились в маленький подземный зал. Себастьян Варди был там — стоял перед огромным блестящим дверным проемом, чем-то напоминающим зеркало. В принципе, это было единственное, что находилось в этом странном зале. Как только Ральф Шульц ступил в зал, Себастьян Варди обернулся, и его белая сутана колыхнулась в сторону. Он вообще был весь какой-то «белый»: белая борода, седые волосы, да еще и белая одежда. Еще немного, и он, наверно, засиял бы ярким светом. Алек подбежал к нему и тот обнял его одной рукой, а затем поднял на Ральфа Шульца голубые глаза:       — Я все гадал, придете вы или нет, господин Шульц. И вот — вы здесь. Чем я обязан визиту такого… человека, как вы?       Он сделал странное ударение на слове «человека». Ральф Шульц нахмурился.       — Что это за пацан? — спросил он резко.       — А вы не узнаете его? Он — мой внук, сын Хокана и Камиллы, которых вы уничтожили около восьми лет назад.       Мальчик еще сильнее сжался, а затем и вовсе спрятался за белую сутану, как оказалось, своего деда. Ральф Шульц скрестил руки на груди.       — Я пришел сюда не для того, чтобы делать вам какие-то признания. Я не знаю, что случилось с вашим сыном и его женой, и мне плевать на них. Лучше скажите, что за бред вы написали в своей последней книжонке? Флора и Мия, да? Умно, очень умно. Вы что, пытались послать кому-то зашифрованное сообщение?       — Хотел или нет, но вы уже пришли, господин Шульц, — Варди усмехнулся. — Стало быть, вы истолковали это, как какое-то послание. Спешу вас разочаровать: ничего такого я не имел в виду.       Он обернулся на «зеркало» за спиной и продолжил печально:       — Я уже давно не посещал Долину духов, господин Шульц. С тех самых пор, как Триединый отдал мне Хронометр, а я его «потерял», — он развел руками. — Духи перестали пускать меня к себе.       — Это… это и есть проход в Долину? — спросил Ральф Шульц, пытаясь скрыть удивление.       — Он самый. Когда-то давно Триединый разрешил мне приходить туда, но потом… много воды утекло с тех пор.       Ральф Шульц не ответил: он стоял как завороженный и смотрел на гладкую темную поверхность за спиной Себастьяна Варди. Проход в Долину духов все это время был здесь, в подвале какого-то никому не нужного дома.       — Скучаете по дому, а, господин Шульц? — Варди вдруг бесшумно зашагал вокруг второго, а Алек остался стоять возле «зеркала». — По своему мечу? По своему Маковому полю… ах, да, я и забыл, это же больше не ваше поле, не так ли?       Себастьян Варди продолжал медленно вышагивать вокруг Ральфа Шульца, застывшего в задумчивости посреди зальчика. Он говорил дальше, чувствуя, как сбивает своего собеседника с толку:       — Как думаете, господин Шульц, духи пустят вас обратно, если вы попробуете пройти в Долину прямо сейчас? Вы — чужой для мира людей, и теперь — чужой и для Долины духов, вы когда-нибудь думали об этом?       — Я сделал выбор и не собираюсь от него отказываться. А вам, — Ральф Шульц вдруг «оттаял», сам подскочил ко второму и схватил его за плечо. — Вам лучше держать свою пасть на замке. Иначе… мало ли что может случиться.       — Господин Шульц, я молчу вот уже восемь лет. Вы забрали самое дорогое, что у меня было, мне больше не страшно. Я знаю, что мой сын и его жена даже не в Долине. Все, что у меня осталось — это их ребенок, Алек. Он был малышом, когда вы уничтожили его родителей. Так же, как родителей Ральфа. Вы ведь солгали ему, да? Наверняка сказали, что его родители во власти Шэлл или что-то такое. Но это не так, верно?       — Не надо мне зубы заговаривать! Сегодня на меня напали несколько ваших приспешников, и хотели убить. Так что не прикидывайтесь безобидным стариком. В этом городе настоящая сеть, и вы — главный.       — Мне жаль, что на вас напали, господин Шульц. Я не желаю вам смерти. Вернее, я не желаю смерти только Ральфу.       Ральф Шульц вдруг засмеялся.       — Это примерно то же самое, что стоять перед камнем и приказывать ему взлететь. То, что бессмертно, умереть не может. А раз умереть оно не может, то всегда будет представлять опасность для таких как вы.       Он отпустил Варди и сделал шаг назад. Но второй все не унимался, ему, похоже, нравилось говорить, и он так осмелел, что сам подошел к Ральфу Шульцу и как-то странно погладил его по плечу.       — Чего вам надо?       — Ральф, ты ведь все еще там, глубоко внутри, правда? — как-то по доброму произнес он. — Ты там, один-одинешенек, заброшенный на задворки собственного подсознания ужасным красноглазым монстром.       — Что ты несешь, старикашка?       — К сожалению, у меня нет Хронометра, чтобы вызволить тебя, Ральф. А у тебя не хватает сил, чтобы выбраться самостоятельно. Мне жаль, что ты так и умрешь, не проснувшись. Ты знаешь, что монстр даже подчинил себе твой внешний облик? Ты стал похож на него лицом. Конечно, я никогда не видел его вживую, а те, кто видели — лишились своих жизней очень быстро, не так ли, господин Шульц?       — Ральфа здесь нет, — стальным тоном сказал Ральф Шульц. — Здесь есть только я. Вы даже не назовете моего имени? Вы ведь знаете, как меня зовут.       — У монстра больше нет имени. Он может лишь забирать его у других. Так вы поступите со своим сыном, правда, господин Шульц?       — Что?       — Я знаю, что у вас есть маленький сын, даже младше моего Алека. В легенде о сестрах я написал правду, господин Шульц: однажды вам больше не удастся его контролировать. Вернее, контролировать его Оникс. Это ведь однажды уже случилось, так? В школе? Оникс позволил мальчику наносить настолько точные удары, насколько было возможно. Он хотел наказать своего обидчика, и Оникс покорно исполнил его волю.       — О, не волнуйтесь, с сыном я уж как-нибудь сам разберусь, — сказал Ральф Шульц таким тоном, как будто при этом думал: «Удушу ту тварь, что проговорилась кому-то об этом».       — Разберетесь? — усмехнулся Себастьян Варди. — Так же, как разобрались со своей женой? Ее зовут Хлоя, правильно? Та самая Хлоя, которую ищут вот уже сто пятьдесят лет. Только кто поверит выжившему из ума на почве смерти сына старику?       — Вот именно.       Себастьян Варди замолчал на пару секунд. Алек как-то испуганно жался к нему, пряча лицо в его сутане. Ральф Шульц взглянул на него.       — Мне кажется, господин Варди, у вас еще есть то, что я могу забрать.       — Чтобы забрать Алека, вам придется вначале убить меня. И тогда Орден никогда не оставит вас в покое, вы знаете это. Вы никогда не сможете уничтожить всех.       — Это верно. Но тогда я просто вышвырну из города и вас, и вашего крысеныша.       — Если вы хотите, чтобы мы ушли, пусть будет так. Но давайте я сперва кое-что вам расскажу. Вы представляете себе, как именно устроен Оникс?       — Я не читал ваших глупых книг.       — Вы в чем-то правы. Многое из того, что я написал, не является правдой. Но причиной этому было то, что даже с доступом в Долину духов, многие вещи для меня так и остались тайной. Например, даже я не знаю, по какой именно причине погибла Джинора Мэй Бъёрк, которую так любил Мятежный дух.       — А вы умеете оскорблять людей, если захотите, — угрюмо ответил Ральф Шульц.       — Разве я оскорбил человека? Кроме меня и моего внука людей здесь нет, — как-то печально произнес второй. — У Джиноры Оникс назывался Молот войны. Ну, вернее, это я так назвал его, исходя из его свойств. Даже имея силы всех Деструктивных духов разом, она использовала в основном только силы Кайю — тогдашнего духа Войны. Под влиянием ее силы люди шли на смерть, не видя и не различая опасности. Города рушились, люди погибали, а Джинора собирала все новые и новые кровавые цветы. Красные маки — какой красивый символ, не правда ли?       — Лейте меньше воды, — глухо сказал Ральф Шульц. — Давайте по делу.       — Как вам будет угодно, господин Шульц. Оникс Хлои Джиноры Бъёрк — это Ментор Отражения.       — Чего?       — Маленькая Хлоя была лишена возможности узнать, чем именно она владеет. Минни — это и был ее Оникс — ее Ментор Отражения. Хозяину или Хозяйке Оникса обязательно нужен кто-то, кто будет помогать постигать границы столь могущественной силы. И если такой человек остается один, его Оникс сам выбирает «доминирующего» духа, согласно интересам Хозяина. Хлоя была мечтательницей и выдумщицей, поэтому ее «фамильяром» стал Уотан или, как его называют в Долине, Псих. Псих, насколько я понял, ненавидит людей даже больше, чем сам Кайю, неудивительно, учитывая, какой страшной смертью он погиб. Но суть не в этом. Минни в основном пользовалась его силами — перемешивала воспоминания людей, убеждала их в разных вещах, создавала для своей Хозяйки целые представления, только для нее одной. В старые времена Хлою назвали бы ведьмой. Не знаю, что именно вы сделали с ее Ониксом, но бедняжка знатно поехала головой после того, как у нее родился сын. Я видел ее.       — Видели? Где? — Ральф Шульц уже перестал притворяться, что не удивлен.       — Однажды, в клинике. Ее ведь положили в клинику на несколько месяцев, так? Я приходил туда, пытался расспросить местных врачей про Хокана, а потом случайно наткнулся на Хлою в одном из коридоров. Хотя… я бы сказал на то, что осталось от Хлои. Ну, вы, наверно, знаете, как они лечат помешанных? Она лежала на койке с совершенно пустыми глазами и смотрела в потолок. Уж не знаю, чем они ее обкололи, но к сумасшедшим относились плохо во все времена.       — Я забрал ее оттуда, как только узнал об этом. Вы лучше скажите, что случилось с ее Ониксом, что он вдруг «поехал» куда-то?       — С Минни? Что же случилось с Минни? Возможно, если бы вы не убили моего сына и его жену, вы бы узнали об этом.       Ральф Шульц, видимо, окончательно вышел из себя, сделал пару шагов на Себастьяна Варди, припер его к стенке и замахнулся. Алек закричал:       — Дедушка! Не трогайте его, пожалуйста.       — О, не волнуйся, Алек. Мы с господином Шульцем старые друзья. Не так ли, господин Шульц? Я не знаю, что случилось с Минни. Вернее, что вы с ней в итоге сделали? Она пыталась убить вашего сына и вашу жену. И никакие таблетки не могли ее вытравить.       — Если вам эта идея так понравилась, то колдун Рене запер ее в зеркале, — усмехнулся Ральф Шульц. — Вы же сами это написали?       — Я написал так, как я себе это представил. Я не знаю, что было на самом деле, но знаю, что вы заткнули рот малышке Минни и запрятали ее так глубоко, как смогли, господин Шульц.       Ральф Шульц вдруг с силой шандарахнул Себастьяна Варди спиной об стену. Тот помотал головой.       — Минни пыталась заставить мою беременную жену проткнуть себе живот кухонным ножом! — с желчью в голосе произнес первый. — И это счастье, что я успел прибежать вовремя. Моя жена страдала от этого… проклятья Оникса.       Он отпустил Себастьяна Варди, отошел на пару шагов и добавил тихо, опустив голову:       — Я просто пытаюсь защитить то, что я люблю.       — Да, но при этом вы уничтожаете то, что любят другие. Ничего, когда-нибудь найдется тот, кто сможет победить и вас.       — Вы имеете в виду моего сына?       — Ваш сын, да… сколько ему лет?       — Какое это имеет значение?       — Дети применяют Оникс неосознанно. Хлоя хотела иметь друга, она его получила. Ваш сын… э-э-э… я не знаю, как его зовут, но из того, что мне о нем известно, его Оникс я назвал бы «блуждающим». Оникс, который вечно что-то ищет, но никогда не найдет и будет от этого страдать. Хотелось бы, конечно, познакомиться с вашим сыном лично и посмотреть, как именно работает его Оникс.       — Не дождетесь. Ганс не применяет Оникс, потому что не знает как.       — Это верно. Единственной, кто пользовался Ониксом во всем его великолепии была Джинора. А потом вы похитили ее дочь, женились на ней, но ничего не рассказали о силе, что ей дарована, оставив бедняжку на растерзание духа Безумия. Почему?       — Это вас, похоже, терзает дух Безумия, господин Варди. Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.       — А ваш сын, Ганс, правильно? Когда вы расскажете ему, чей именно он ребенок?       — Когда он вырастет достаточно, чтобы понимать такие вещи. Джинора получила Оникс в семнадцать. Кто же знал, что он передается по наследству? А Хлоя… Хлоя искала Ноэля.       — Она его нашла? — спросил Варди лукаво.       — Она его нашла, — ответил Ральф Шульц печально.       На пару секунд воцарилась тишина. Но потом Себастьян Варди сказал:       — Для того, чтобы выжить, Мятежному духу понадобились души многих людей. Первыми он убил родителей маленького Ральфа и поглотил их души, таким образом продолжив существовать. На протяжении всего детства и юности он заставлял Ральфа умышленно или случайно убивать разных людей, в основном бродяг из бедных районов, чтобы их никто не хватился.       — Сейчас же закройте пасть! — рявкнул Ральф Шульц так, что Алек от неожиданности вздрогнул. — Вы специально злите меня, чтобы я забрал еще и вашего внука?       Он вдруг схватил Алека за запястье. Тот завопил. Себастьян Варди не сдвинулся с места.       — Смотри, парнишка, твой дедушка, похоже, хочет, чтобы я тебя убил.       — Я не хочу, — возразил тот. — Просто я знаю, что если вы и правда собрались убить Алека, я не смогу вам помешать. Я всего лишь старик.       — Вы точно сумасшедший, — ответил Ральф Шульц.       — Может быть. Я не знаю, господин Шульц. Если хотите, можете считать, что «Легенда о сестрах» — это послание вашему сыну. Хотя он и без этой легенды сделает то, что должен.       — Ганс не предаст меня. Нет, он не может.       Он отпустил руку Алека, и тот тут же спрятался за Себастьяна Варди. Впервые за многие годы в глазах Ральфа Шульца заблестел страх. Он попятился. Старший усмехнулся:       — Так вот, чего вы боитесь — предательства. Печально быть бессмертным, не правда ли? Вы заставили свою жену любить вас, но вы знаете, что это не так, никого нельзя заставить любить насильно. Вы убедили своего сына, что вы можете защитить его, но это неправда. Вы создали вокруг себя иллюзию, которую однажды у вас не хватит сил поддерживать. Человека невозможно ни к чему принудить, его можно только убить, уничтожить, смерть — вот единственное насилие, которое можно над ним учинить. Человека не принудишь остаться в живых, не заставишь любить. По настоящему властна над ним только смерть. А вам, как порождению Долины духов — этого не понять.       Ральф Шульц ничего не ответил.       — Хм… как там говорит Госпожа Смерть, когда создает нового духа? Ты умер, чтобы начать свой путь сначала. Но стоит ли этот путь того, чтобы стать чудовищем, господин Шульц? Она ведь всех вас просто превращает в чудовищ, не так ли?       — Моего мнения она не спрашивала, — угрюмо пробормотал Ральф Шульц.       — Ну, конечно. Это же смерть — она никогда не спрашивает ничьего мнения.       В зале снова стало тихо. Странная темная поверхность за спиной Себастьяна Варди подрагивала, будто это было какое-то небольшое вертикальное озеро. Ральфу Шульцу хотелось почему-то назвать его зеркалом, хотя в этой поверхности ничего не отражалось. Мужчина нащупал в кармане пистолет.       — Уж не знаю, господин Варди, пускают вас в Долину или нет, но пусть она больше не достанется никому.       И прежде, чем кто-то успел что-то предпринять Ральф Шульц выхватил пистолет и выстрелил прямо в «зеркало». Раздался жуткий грохот, сверкнуло что-то красное, и «зеркало» разлетелось на тысячи темных осколков. Они со звоном попадали на каменный пол. Алек закрыл голову руками и упал на колени, Себастьян Варди только вздохнул.       — Только духи могут пройти через Белую Комнату, — со злостью прорычал Ральф Шульц, пряча пистолет. — Нечего жалким людишкам делать на моей Родине.       Он направился к выходу и, уже поставив ногу на ступеньку сказал глухо:       — Завтра утром за вами заедут. Вы больше не будете жить в моем городе.       — Как вам будет угодно, господин Шульц…

***

      Ральф Шульц гнал по заснеженной дороге, выжимая педаль газа на полную. Он почти ничего не видел — начиналась вьюга. Машина покинула пределы города и теперь неслась через какие-то горные дороги — Ляйден всегда окружали горы. Даже сквозь закрытые окна было слышно, как свистит снаружи ветер.       Ральф Шульц не знал, куда едет. Вернее, он не ехал никуда. Ощущения трясущегося салона и «урчащего» мотора успокаивали, но не намного. От разговора с Себастьяном Варди стало только хуже. Мерзкий старикашка знает намного больше, чем говорит, но написал намного больше лжи, чем утверждает.              Флора и Мия… Хлоя и Минни. А колдун Рене — это он сам. Как глупо и одновременно как хитро. Себастьян Варди все же оставил свое последнее «послание». И теперь Ральф Шульц убедился, что это послание было адресовано Гансу лично. Мальчик вроде когда-то говорил, что «Легенда о сестрах» — его любимая, но тогда он не придал этому значения.       Это невозможно. То, что сказал Себастьян Варди — невозможно. Ганс не посмеет с ним так поступить. Нет. Только не он.              Перед глазами вдруг всплыл образ Хлои, держащей в руках нож. Она стояла в столовой в своем любимом синем платье с уже довольно большим животом. Обе руки сжимали рукоять ножа, лезвие которого было направлено куда-то в область пупка. По ее щекам текли слезы, она бормотала:       — Минни… мы же друзья, мы же сестры. Не заставляй меня это делать, Минни, пожалуйста. Пожалуйста… помогите.       Ральф Шульц подскочил к ней и одним движением выбил нож из ее рук. Тот, жалобно звякнув, упал на пол, а Хлоя опустилась на колени и разрыдалась. Он тогда уже знал про существование Минни, но не думал, что она настолько опасна и настолько беспощадна, чтобы попытаться убить собственную Хозяйку. Но он еще не догадался, что Минни хочет убить совсем не Хлою, а того, кто в тот момент еще даже не родился.       Ральф Шульц применил «украденный» у четы Варди Хронометр только один раз. Но этого раза хватило надолго. Хронометр Изначальной Материи — так он назывался. Это был единственный предмет, который состоял из светлой материи Янь — той же, из которой был создан Триединый. Хронометр выглядел, как небольшие карманные часы на цепочке, только с четырьмя стрелками. Для того, чтобы его активировать, необходимо было усадить «жертву» перед собой, надеть Хронометр себе на шею и специальными словами «загипнотизировать» оппонента. Ральф Шульц сам видел его применение и испытал его действие на себе. Кайю помнил, какую невероятную боль причинили ему эти «часики» при активации.       Хронометр Изначальной Материи мог помочь простым людям обнаружить и увидеть то, что недоступно человеческому глазу. Например, Минни, которую Ральф Шульц не мог увидеть, так как пребывал в виде человека. Или самого Кайю, которого «рассекретили» Хокан и Камилла Варди, за что и были им… поглощены. Они не попали на Маковое поле к Эдите — они остались у Кайю «в сердце».       Ральф Шульц хорошо помнил тот день, когда он применил Хронометр к Хлое. Худший день в его жизни. Гансу был всего месяц, он лежал в колыбельке и жутко кричал. Он будто чувствовал, что что-то не так. И это «что-то» звалось Хлоя. Маленький Ганс будто знал, что она не любит его. И в тот день его тогда еще совсем короткая жизнь могла оборваться. Родная мать попыталась убить его снова, и на этот раз никакого «раскаяния» в виде сопротивления и слез не выказывала. Ральф Шульц прибежал как раз в момент, когда она почти опустила на Ганса подушку.       На этот раз ему пришлось действовать жестче, потому что Хлоя сопротивлялась. Он выхватил у нее подушку и под крики Ганса заломал жене руки. Ему пришлось связать ее, и завязать ей глаза и рот. Только так Оникс можно было «усмирить», хоть и только на время. «Мне жаль, Хлоя», — шептал он ей на ухо, пока опутывал ее руки и ноги веревками.       Ральф Шульц отнес Хлою в машину, позвонил Магнусу и попросил его прийти и присмотреть за Гансом: в этот день Кайю впервые подумал, что сохранение его жизни принесло плоды. Магнус приехал, благо, он не заметил связанную Хлою в машине, Ральф Шульц сказал ему, что его срочно вызвали в военную часть, и уехал далеко в горы.       Найдя отдаленную пещеру, он занес жену внутрь, посадил ее на камень и достал Хронометр. Он помнил, как это делать. Мужчина надел «часики» себе на шею, а затем развязал Хлое глаза.       Со сводов пещеры тут же начали падать камни, но он успел применить Хронометр быстрее…       Ральф Шульц, сидящий в машине и едущий по заснеженному шоссе среди гор, медленно и негромко произнес себе под нос заветные слова:       — Войди в Пустоту, найди в ней свет и скажи мне, что ты видишь.       — Я вижу пространство, — ответила ему Хлоя из воспоминания.       Одна из стрелок Хронометра установилась «на девять часов».       — Я вижу время, — продолжала она завороженным голосом.       Вторая стрелка установилась «на три».       — Я вижу эволюцию.       Третья стрелка установилась «на шесть».       — И что ты видишь в целом? — спросил Ральф Шульц, сидящий в машине, себе под нос.       — Я вижу Бесконечную Спиральную Реальность, — пробормотала Хлоя в воспоминании.       Последняя стрелка установилась «на двенадцать», что-то сверкнуло, и в пещере появилась Минни…       Автомобиль внезапно занесло, Ральф Шульц схватился за руль и с силой выкрутил его в обратную сторону. Машина ударилась о камень и остановилась посреди вьюги. Лобовое стекло тут же занесло снегом.       Ральф Шульц, тяжело дыша, откинулся на кресле назад. Из головы никак не выходила эта жуткая картина: Хлоя, лежащая на каменном полу пещеры со связанными руками и ногами, и повязка на глазах мокрая от слез…       Он схватился за голову, зарылся пальцами в свои серебристо-белые волосы, почувствовал, как по щекам что-то потекло двумя ручейками: в зеркальце заднего вида отразились оба глаза: один был серый со стальными отблесками и плакал прозрачными «человеческими» слезами, а другой имел черный белок и красную радужку — и плакал черной густоватой жидкостью — черной материей Инь — плотью и кровью Долины духов.       Мелко вздрогнув, Ральф Шульц толкнул дверь плечом и как-то боком выпал в снег. Ветер растрепал его волосы, подхватил и развеял по воздуху концы шарфа. Мужчина вскочил на ноги, затем, будто поскользнувшись, рухнул на колени, и снова вскочил — ноги не хотели держать.       Из-за горных верхушек была видна голова статуи Джиноры: казалось, она смотрит прямо на него.       — Что мне делать?! — заорал Ральф Шульц, глядя прямо в далекие каменные глаза Джиноры. — Скажи, что же делать?! Я не мог по-другому! Если бы я не сбежал из Долины, Госпожа уничтожила бы меня так, как это было в легенде! Легенда говорила правду! Госпожа предала меня, выбросила, как только я стал чувствовать. И это я почувствовал: предательство. Я… я никто.       Он снова упал на колени.       — Ответь мне! — его громовой голос разносил ветер. — Кто я такой?! Дух или человек?! Скажи! Скажи мне, за что?! Я не просил превращения в духа Войны! Я никогда этого не просил! Никогда! Они все… не правы… нет… нет… Я не просил превращать меня в монстра с красными глазами! Но что я могу поделать?! Что?! Я не просил этого!       Он снова сделал паузу, закашлялся. Холодный ветер обжег горло, снег забился в волосы и брови. Пальцы рук дрожали, он чувствовал, как по щекам льются два вида слез.       — Джинора! — закричал он каким-то единым истошным воплем. — Прости меня! Я не знал, что так будет! Я не хотел, чтобы ты страдала! Я не хотел, чтобы Хлоя страдала из-за меня! Я не хочу, чтобы Ганс пострадал из-за того, что я проклял тебя этим Ониксом! Слышишь, Джинора?! Прости меня! Я не знал! Я… я не знаю, как снять это проклятие! Пожалуйста! Джинора! Пожалуйста! Поговори со мной!       Ему показалось, что далекие глаза статуи блеснули двумя голубыми звездами. Ральф Шульц упал в снег и свернулся калачиком, обхватив голову руками, и неистово забормотал:       — У моего брата горящие руки, у моего брата горящие руки, у моего брата горящие руки…       Он все повторял и повторял эту фразу, зарываясь в снег лицом. Это был не снег, нет — раскаленные доски на полу, жесткие стенки сундука, Магнус с горящими рукавами, смотрящий откуда-то сверху. Жуткий треск лопающихся от жара стеклянных дверец шкафчика. Руки Ральфа Шульца медленно переползли с головы на уши, но треск не прекратился.       — Ты мне нужен, Ральф, — сказал Магнус с горящими рукавами. — Ты мне нужен!       В сознание ворвался свист холодного ветра, отчаянно пытающийся вырвать Ральфа Шульца из странного видения. Но ведь тогда был октябрь. Ночь Джиноры… фонарики в небе и огромный черный ворон…       — У моего брата горящие руки, у моего брата горящие руки… Кайю, пожалуйста… не уходи, мне страшно…мамочка, папочка… это…я… я… убил… вас.       Внезапно видение закончилось, холод ударил по вискам, сковал побелевшие пальцы, слезы превратились в маленькие льдинки на щеках. Ощущение мороза должно было вот-вот обернуться болью. Ральф Шульц наглотался снега, пока пребывал где-то глубоко в своем разрушенном сознании, и теперь горло жгло и першило.       — Мой Мятежный брат совсем тебя замучил…       Он поднял голову и увидел две босые белые ступни, стоящие прямо на снегу, но не оставляющие при этом следов. Два больших красно-черных глаза смотрели на него сверху, длинные черные волосы даже не колыхались на немилосердных ветрах, что шныряли вокруг.       — Привет, Ральф, — сказала девочка. — Меня зовут Эдита. Ты… ты пытался разговаривать со мной, когда был маленьким, помнишь?       «О, Великий Скорбящий дух, прошу, сделай так, чтобы это все оказалось лишь кошмарным сном…» — да, он помнил это. Ральф как-то весь подобрался, сел, отполз назад и уперся спиной в дверцу автомобиля.       — Девочка-у-тлеющих-углей… — прошептал он. — Это правда ты?       — А кто же еще? Вон какую вы мне статую отгрохали.       — Почему… почему ты не пришла раньше? Я звал тебя, я думал…       — Глупый, глупый Ральф… Духи существуют не для того, чтобы помогать людям. Мой старший брат был за это наказан. Я не очень хочу повторить его судьбу. Кстати, куда он делся? Вроде только что был здесь?       — Он… иногда уходит. И тогда мне становится страшно. Очень… как сейчас…       Мужчина поежился от холода. Эдита посмотрела по сторонам, а потом снова повернула голову к нему:       — Бедный Ральф… — сказала она тихо. — Ты так и остался в том сундуке навсегда…       Он вдруг усмехнулся и пропел чуть слышно:       — Только стоит ли, право, вернуться? Только стоит ли мне воскреснуть? Если вместо меня живет Дьявол… Мои песни поет тебе Дьявол…       — Ты чего? — спросила Эдита, склонив голову набок.       — Когда Кайю забирает у меня управление, я отправляюсь в сундук, — как-то завороженно ответил Ральф. — Там темно и тесно… но так спокойно. Там… меня ничто не тревожит. Я не знаю, что он делает моими руками, что видит моими глазами, что слышит моими ушами и что говорит моими устами. Я не знаю… я не хочу знать. Пожалуйста… отправь меня обратно в сундук. Ты ведь все равно пришла к своему брату, а не ко мне?       — Ну, вообще-то я пришла к тебе. Правда, я вряд ли смогу помочь. Прости меня, Ральф. Твой Скорбящий дух подвел тебя. Хотя я не думаю, что смогла бы что-то сделать против брата. Значит, обратно в сундук?       — Да… знаешь, там иногда какая-то женщина поет мне «Белую кошку»…       — Мама? — спросила Эдита.       — Нет… нет… он забрал мои воспоминания о ней… — было похоже, будто Ральф засыпает, его веки медленно смыкались. — Другая женщина… та, красивая… Хлоя.       — Наверно, она пела Гансу, да так хорошо, что даже ты услышал, — усмехнулась она.       Эдита присела на колени возле его головы и приложила два пальца мужчине к виску. Этого хватило: Ральф Шульц встрепенулся всем телом, в его глазах появился стальной блеск и он вскрикнул:       — Джинора!       — Джинора мертва вот уже сто пятьдесят лет, — спокойно ответила Эдита.       — А, это ты. Чего пришла? — спросил он угрюмо.       — Ты так громко истерил, как я могла не прийти и не взглянуть на это?       — Ты все слышала, да? — его голос вдруг потерял былую уверенность. — Я… я просто… я не знаю, что это было.       — Я тоже не знаю. Нервы сдают, да, братец?       — У меня нет нервов. И не называй меня «братец».       — Ты бы повежливее разговаривал с единственным обитателем Долины, который может с тобой общаться. Вставай, ты отморозишь себе… что-нибудь.       Ральф Шульц поднялся и, пошатываясь, забрался на задние сиденья автомобиля, а затем захлопнул дверь. Эдита телепортировалась на кресло рядом с ним.       — Хорошо сидим, — сказала она. — Что будешь делать?       Он помотал головой и вдруг сказал:       — Спасибо… что пришла, сестричка. И даже с Ральфом поговорила.       — А, то есть ты получаешь его воспоминания, а он твои — нет? Интересно.       — Именно так.       — Надо будет расспросить Психа о раздвоении личности.       — Псих… как он там? И как там Маковое поле? И… и… Себастьян Варди был прав: я скучаю по своей Родине. Этот мерзкий старикашка прав, забери его Долина!       — Ну, Долина его таки скоро заберет, братец. А он действительно неприятный. Триединый разрешил ему гулять по Маковому полю, он все донимал меня вопросами. А что до Психа… ну, во-первых, он немного сменил свой внешний вид: теперь у него крутая рубашка с такими длинными рукавами и ремнями.       — Смирительная, что ли?       — Да! Смирительная! Никак не могла вспомнить это слово.       — Ох, я познакомился с такими рубашками слишком близко… Псих хорошо к тебе относится? В смысле, мы с ним были… а теперь вместо меня — ты.       — Что ты, — она усмехнулась. — Твой Псих пылинки скоро сдувать с меня будет. Он странный, но милый. Показал мне все и рассказал, когда я только появилась. Познакомил меня со всеми. Ну, кроме тебя.       — Да… это иронично: с тобой я знаком меньше всего, но только с тобой и могу теперь говорить.       — Мы духи одного явления. Конечно, мы чувствуем друг друга. Кстати, твой меч торчит в камне на Маковом поле. Я не могу его вытащить.       — Думаю, после первой трансформации сможешь. Это теперь твой меч, Эдита.       Она опустила глаза, думая о чем-то, а потом вдруг сказала:       — Нет. Меч твой и только твой. Я… я больше к нему не прикоснусь.       Ральф Шульц грустно усмехнулся.       — Меч, может, и мой. Да вот только, похоже, это я к нему больше не смогу прикоснуться.       — Я знаю. Госпожа больше не желает видеть тебя в Долине, это правда. Но я верю, что однажды мы будем сидеть на том камне вместе. Я ведь даже ни разу не видела тебя в истинном обличье, кроме как в виде той глупой статуи, но там у тебя «нет лица», — Эдита сочувственно сдвинула черные брови. — Ты найдешь способ излечиться от любви и вернешься в свою настоящую семью.       — Что? О чем ты? Я здесь с концами, Эдита, мне нет пути обратно. Да и мое истинное обличье сейчас представляет из себя не лучшее зрелище, уж поверь.       — А когда Ральф умрет от старости, что ты будешь делать?       — Переселюсь в кого-то другого. Не знаю. Что-нибудь придумаю. Сейчас и так достаточно проблем. И знаешь… я хочу найти способ избавить потомков Джиноры от проклятия Оникса. Но я не знаю, как. А что насчет Созидательного Оникса?       — Насколько мне известно, Иви еще не решил, кому из людей его вручить и кто из Созидательных духов будет фамильяром.       — Вот как.       — Ну, по идее, его должны были вручить Джиноре еще сто пятдесят лет назад, и тогда бы она стала Абсолютным Хозяином. Но она отказалась, помнишь?       — Помню. Даже этот старикашка об этом написал.       Они на пару секунд замолчали, но затем Эдита сказала:       — Псих сходит без тебя с ума.       — Он просто сходит с ума. Это его нормальное состояние.       — Нет, ты не понимаешь. Я не знала его до того, как ты ушел, но мне кажется, с ним что-то не так. Он психует как-то сильнее обычного. С тех пор, как родился Ганс, его вообще переклинило. Он гонит всех, кроме меня. Ну, ты же знаешь, он обожает красные маки.       Ральф Шульц ничего не ответил.       — Ты не знаешь, почему ему так нравятся маки?       — Это как-то связано с его человеческой смертью. Он когда-то рассказывал… очень путанно, в своем обычном стиле, я плохо понял, но, похоже, что его смерть — одна из самых жестоких в Долине. Он родился в какой-то долбанутой семейке много сотен лет назад и, видимо, был альбиносом. Его отец разъярился, решив, что мать ему с кем-то изменила (тупые люди, не понимают, как это работает), в какой-то момент жизни Психа его отец убил мать у него на глазах, а самого Психа заточил в подвале их собственного дома, где тот и умер примерно двенадцать лет спустя, предварительно сойдя с ума по всем возможным пунктам. Отец приковал его в подвале на цепь за ногу — даже в обличье духа Безумия след от этой цепи остался на его лодыжке. Его узоры — это те узоры, которые он многие годы рисовал углем на стенах подвала. А их дом, похоже, находился на настоящем маковом поле, цветы на котором Псих и запомнил. Он говорил, что это было его единственное воспоминание «с поверхности» и что это была его мечта — увидеть красные маки. А Госпожа Смерть исполнила его желание — познакомила его со мной. И теперь Псих — один из самых преданных ее подручных. Он считает Смерть своей спасительницей, что неудивительно.       — Это так грустно.       — Да, это невесело. Псих рассказывал об этом всего один раз, очень давно. И то, у него тогда было какое-то особое настроение. Эдита, наверно, это очень интимный вопрос, но… как ты умерла?       — Просто: мне кинули копье в грудь. Чик, и меня уже нет. Я только помню, что у меня были соломенные волосы и зеленые глаза.       — А теперь — ни того, ни другого, — усмехнулся Ральф Шульц.       — Я не жалуюсь, — усмехнулась она.       Они снова немного помолчали. В автомобиле было тепло, хоть и явно ненадолго. Ральф Шульц сказал:       — За то время, что я был действующим духом Войны, как ни странно, я совершенно оторвался от людей. А, будучи человеком, узнал о них так много нового. Это такое странное ощущение, они ведь буквально почитают меня, как своего покровителя, но никто не знает, что это я. Сегодня я довез до дома девочку примерно твоего возраста.       — Мне сто пятьдесят лет, ты забыл? — засмеялась Эдита.       — Ну, выглядишь ты на семь-восемь. Как и та девочка. Так вот, она верит в меня. То есть в Кайю. Верит, понимаешь? Она видит во мне не злого духа Войны и разрушений, а благородного защитника с мечом.       — Ральф тоже видел во мне защитницу, — грустно ответила Эдита. — Но я его не защитила.       — Можно подумать, ты смогла бы защитить его от меня.       — Я… я не хочу об этом говорить.       — Ладно. Так о чем я… эта девочка… я никогда не думал о таком. Я привык, что когда я прихожу, все вокруг боятся. Даже те люди, что почитают Мятежного духа, в большей степени боятся его. А она не боится. Знаешь, что она мне сказала? Люди намного страшнее духов.       — Она права, — пожала плечами Эдита. — Почти все Деструктивные духи появились из-за людей, а не наоборот. Мы — олицетворение людских пороков. Значит ты теперь — рыцарь в сияющих доспехах, да?       — Много чести. Мои доспехи давно проржавели.       — Ты устал, да, братец?       — Да. Я… я хочу поспать, Эдита.       — Глубоким сном без сновидений?       — Глубоким сном без сновидений, — кивнул он. — Я бы мог усыпить себя сам, но на меня мои «заклинания» работают вдвойне, не знаю, проснется ли Ральф. У меня все равно нет сил уйти отсюда, а машину занесло снегом. Можно сказать, я тут застрял намертво. Как человек. Я просто хочу спать.       — Мой Мятежный брат и сам себя замучил…       Эдита о чем-то подумала, а затем приложила свою маленькую руку к его лбу:       — Забудь все свои печали, опустоши сознание и усни глубоким сном без сновидений, что дарят маковые цветы… — пробормотала она.       Глаза Ральфа Шульца медленно закрылись, он вытянулся на задних сиденьях и крепко уснул.       Эдита вылезла из автомобиля, посмотрела на проясняющееся небо, а затем разбежалась и обернулась небольшим черным вороном, который, взмахнув крыльями, полетел к дому Шульцев передавать «печальную» весть…

***

      Хлоя сидела за пианино и медленно перебирала клавиши длинными пальцами. Неспешная красивая мелодия лилась по комнате, будто всепроникающий туман, залезая в каждый угол и проникая в каждую щель их огромного дома.       Когда Хлоя играла или пела, ей всегда казалось, что время вокруг замирало. Все становилось на свои места. Все приобретало лучшие очертания. Все становилось «правильным». Мир больше не приобретал новые цвета, как в детстве, но Хлое все равно становилось лучше, когда она слышала музыку. Пианино и песни напоминали ей о прежней жизни. О той жизни, в которой были фонарики, фейерверки, ярмарочные площади и букеты цветов, парни в костюмах Водяных духов и девушки с размалеванными лицами, деревянные мечи и оранжевая краска для волос. «Вы так похожи на Джинору, о, юная Хлоя. Вы даже носите имя ее дочери…», «Ты можешь показать, как сражаются на деревянных мечах?», «Нам нужно найти кого-то на роль Кайю», «Меня зовут Ральф Эрнест Шульц, и я верный солдат Империи», «Смотрите, девочки, если ему выкрасить волосы и брови в черный цвет, он точно будет с Мятежным духом на одно лицо».       Хлоя вздохнула. Воспоминания нахлынивали и отступали вновь, как волны под полной луной. Ноэля с пепельными волосами и стальными глазами никогда не существовало. Он приснился Хлое, она думала, что он спасет ее, но он так и не пришел. Это была глупая детская выдумка, а его плащ исчез также… как только в ее жизни появился Ральф Шульц.       — Только сталь твоих глаз не забыть никогда… а в груди ледяная морская вода… — тихо пропела Хлоя себе под нос.       Сзади скрипнула дверь. Хлоя обернулась. В комнату тихонько вошел Ганс со следами зеленой краски на носу. Он приблизился к матери и потрогал рукав ее платья.       — Что тебе? — спросила она негромко.       — Ты снова играешь? — весело спросил мальчик.       — Угу. Ты где так измазался?       — Где?       Хлоя указала ему на зеркало. Ганс подошел к нему и потер пальцем нос.       — Я сейчас умоюсь, погоди.              Ганс убежал, Хлоя снова принялась перебирать клавиши, но спокойствие продлилось недолго: сын с капельками воды на темных бровях снова оказался рядом. Некоторое время он просто молча стоял, смотря как она играет. Гансу сегодня было как-то тоскливо: Риту увели рано утром, пока он еще спал, отец куда-то ушел, Эмма была занята на кухне. Большую часть утра он занимался тем, что пытался нарисовать вазу с цветами, стоящую на каминной полке, но ничего не выходило, и вскоре мальчик от злости разорвал рисунок.       За окном свистела и завывала вьюга. И папа ушел прямо во вьюгу.       Ганс подошел к окну: машины во дворе не было, но утром он видел Генри — шофера, значит, отец уехал один. Неужели он сам повез Риту? Это так странно.       Еще с самого утра Ганс чувствовал, что в доме что-то не так. Он не мог сказать, что именно, но в воздухе будто зависло какое-то хмурое, как грозовое облако, напряжение.       Мальчик снова подошел к Хлое.       — Мам, — он дернул ее за рукав.       — Не мешай мне! — вдруг вскрикнула она так резко, что он отшатнулся от испуга.       В глазах Ганса заблестели слезы. Он утер их рукавом, а, когда поднял голову, Хлоя смотрела на него своими большими карими глазами. Она медленно моргнула, а потом протянула к нему руки:       — Ох, прости, солнышко, я… я не знаю, что это было. Иди сюда.       Она подхватила Ганса под руки и усадила к себе на колени так, что он оказался перед клавишной панелью пианино. Он потрогал гладкие белые кнопки, нажал на одну. Свист вьюги за окном разрезал мелодичный звук. Ганс улыбнулся.       — Сыграй мне, мама.       — Давай… давай сыграем вместе. Смотри… я буду нажимать вот эти клавиши, а ты за мной вот эти в таком порядке, понял?       — Понял.       Несколько минут они вдвоем повторяли странную протяжную мелодию, Ганс пытался повторять за движениями Хлои, но он не мог так быстро перебирать пальцами, да и до некоторых кнопок просто не доставал. Мелодия получалась рваная, и маму это явно злило, поэтому вскоре мальчик убрал руки.       — Ты только не кричи, что у меня не выходит, пожалуйста.       — Я не… не буду больше кричать, извини, малыш.       Она перебросила ноги через скамейку, обитую плюшем, сев к пианино спиной, а затем прижала к себе Ганса обеими руками. Он уткнулся носом в ее пушистые волосы.       — А знаешь, кто сейчас придет? — спросила Хлоя.       — Кто?       — Щекотун.       Руки Хлои скользнули ему в подмышки и на бока, она быстро зашерудила пальцами, а мальчик расхохотался и задрыгал ногами. В конце мама крепко обняла его.       — Все хорошо. Я люблю тебя, солнышко.       Она посадила его рядом с собой. Вьюга за окном постепенно улетучивалась. Ганс посмотрел на выходящее из-за облаков бледное солнце и спросил:       — А где папа?       — Я так поняла, он повез Риту домой. Правда, это не настолько далеко, чтобы добираться туда столько времени.       — Он поехал куда-то еще?       — Не знаю… я…       Тут внезапно, будто в ответ на вопрос Ганса откуда-то сбоку послышался стук. Оба повернули головы: за окном, активно размахивая крыльями, висел в воздухе ворон и стучал клювом в окно. Хлоя подошла и открыла форточку. Птица влетела внутрь, сделала круг под потолком, а затем уселась Хлое на протянутую руку.       — Ух ты! Она ручная? — спросил Ганс. — Она что-то хочет?       — Тихо.       Хлоя как-то странно всмотрелась в блестящие черные глаза ворона, а затем сказала каким-то завороженным голосом:       — Малыш, ты не хотел бы пойти и позвонить Рите? Узнай, как она добралась домой. А… а потом я дам тебе поиграть с птичкой, хорошо? Попроси у Эммы ключ от папиного кабинета, там телефон.       — А… ну, хорошо.       Как только дверь за Гансом захлопнулась, Хлоя нахмурила брови и, потрясая рукой с вороном в воздухе, сказала:       — Я знаю, что это ты, Эдита. Чего тебе надо?       Ворон взлетел с ее руки, как-то неуклюже упал на пол, перед глазами Хлои вспыхнуло что-то красное, а затем она увидела Эдиту, сидящую на полу и потирающую себе лоб рукой:       — Еще раз так меня тряхнешь, я тебе глаза выклюю! — недовольно сказала она. — Невежливо так с духами обращаться.       — Мне все равно. Чего тебе надо? — повторила Хлоя внезапно довольно злым тоном. — Ты знаешь, как вы все… вся ваша Долина уже достали меня? Убирайся из моего дома и оставь мою семью в покое!       — Успокойся, истеричка. Я как раз пришла сказать, что у твоего веселого мужа начался кризис среднего возраста, и он застрял в горах.       — Что? Что-то с Ральфом?       — Ну, он там немного покричал, покатался по снегу, как это обычно бывает у взрослых сорокалетних мужчин, а потом уснул в машине. Но если ты не поторопишься, он умрет. Его тело умрет. Ты понимаешь.       — А… а разве Мятежный дух не может его вытащить? То есть… он сам не может…       — Моему брату стало плохо сегодня, — внезапно посерьезневшим голосом ответила Эдита.       — В каком смысле? Я думала он бессмертный, Долина бы его забрала.       — Долина его изгнала и вряд ли заберет обратно, Хлоя. И сейчас ему нужна твоя помощь. Вернее, помощь твоего Оникса.       — Серьезно, почему он сам не может выбраться оттуда? Улететь в виде ворона, я не знаю.       — О, ладно, я попытаюсь объяснить. Когда Кайю лишился связи с Маковым полем, он не просто потерял возможность забавляться со здешними цветами. Это примерно, как если человеку отрезать руку или ногу, или то и другое разом. Кайю лишился большей части своих способностей, и, несмотря на то, что он многое сделал и многое контролирует, сам по себе он очень слаб, и не может существовать самостоятельно. Для того, чтобы вселиться в Ральфа Шульца, он использовал способность не своей природы, а Психа, и иногда это дает сбой. Плюс ко всему этому еще то, что мой брат теперь может испытывать те чувства, которые обычно испытывают люди, но для духа это очень плохо. Чувства разрушительны, Хлоя. Для нас, по крайней мере, точно. Гораздо более разрушительны, чем для вас.       — И какое именно чувство разрушает его?       — Чувство потери, во всех его значениях.       Хлоя о чем-то подумала, опустив взгляд, а потом тихо сказала:       — Мой Оникс больше не действует, Эдита. Минни… не существует.       — Да, твой Оникс «сломан», но кое-что от него еще осталось. Мое Маковое поле в твоем распоряжении, Хлоя Джинора Бъёрк.       — А?       — Давно тебя не называли этим именем правда?       — Я знаю. Вернее, я уже давно догадалась, чья я дочь, — вздохнула Хлоя. — Примерно в тот день, когда супруги Варди применили на мне ту штуку… Хронометр. Он показал мне все. Ужасный был день.       — Оу… вот как.       — Это… — Хлоя посмотрела на свои руки. — Иногда я хочу вернуть все назад, чтобы ничего этого не знать. Ганс… он такой же, да?       — Да. Но тебе не стоит говорить ему об этом, он еще слишком маленький. Твой муж сам разберется, поняла?       — Я и не собиралась. Так что мне делать?       — М-м-м… Оникс остается со своим Хозяином и после смерти, насколько мне известно.       Хлоя нахмурила брови.       — Я поняла. Я… я пойду за Ральфом.       — Буду ждать вас там, — ответила Эдита, сделав ударение на слово «вас».       Хлоя сбежала вниз по лестнице, на ходу набросив на себя куртку. Благо, Ганс ее не заметил, а Эмме она успела сказать, что ненадолго уйдет и оставит дом в ее распоряжении.       Эдита сказала, что Ральф Шульц застрял в горах, так что до самого заснеженного подножия главной горы Ляйдена Хлоя добралась довольно быстро. Она сама не понимала, зачем затеяла этот странный разговор с Эдитой. Хлоя не могла понять, что чувствует примерно с того дня, как Ральф Шульц «избавил» ее от Минни. У нее из сердца будто вырвали огромный кусок. Этот кусок доставлял ей боль, это было так, но вместе с Минни буквально ушла часть ее жизни. И часть ее воспоминаний.       Да, именно так. Некоторые довольно продолжительные временные отрезки жизни просто стерлись из памяти Хлои. Зато она помнила кое-что другое. Примерно семь лет назад, где-то неподалеку отсюда Ральф Шульц нес ее, связанную, буквально перебросив через плечо и шепча на ухо: «Мне жаль, Хлоя, мне так жаль, но я не могу по-другому», а Минни кричала и вопила у нее в голове. Минни хотела убить следующего Оникса. Убить Ганса. И сделать это руками Хлои. Но почему? Хлоя этого не знала.       Ральф Шульц и правда много сделал для нее. Тот Ральф Шульц, с которым она познакомилась девятнадцатилетней девчонкой. Тот Ральф Шульц, который стоял в толпе солдат на ее выступлении и смотрел на нее горящими глазами. Тот Ральф Шульц, волосы которого ее подруги по театру перекрасили в черный цвет, чтобы он больше напоминал Мятежного духа. Тот Ральф Шульц, с которым она сидела на плече статуи Джиноры и которому рассказывала про созвездия…       Нет, это был Кайю, всегда, это был только он. И он любил ее. Так, как умел.       Хлоя стояла перед пещерой Джиноры. Так называли ту пещеру, где, по слухам, Джинора когда-то и встретила духа Войны. По неизвестной причине здесь произростала уникальная разновидность аметиста — его кристаллы светились в темноте фиолетовым светом. Хлоя часто приходила сюда ребенком и любовалась странными огоньками на сводах пещеры.       Но сегодня она пришла сюда по другой причине. Хлоя медленно присела на колени, опустила голову, глубоко вздохнула и зажмурилась.       — Маковое поле, да… — прошептала она, сложив руки замком на груди. — Я не знаю, как именно это делается, я не знаю, как ты делала это, мама… но мне очень нужно увидеть тебя… пожалуйста. Я люблю этот мир. Я умею видеть в нем красоту. Но даже она меркнет и бледнеет в сравнении с тем ощущением, что с этим миром что-то не так. И только ты знала, что именно.       Хлоя открыла глаза. Прямо из обледенелого каменного пола пещеры торчал красный мак. Он был в несколько раз больше, чем обычные, которые Хлоя видела в полях за городом, его цвет больше напоминал цвет густой темной крови, а его лепестки неспешно покачивались от несуществующего ветра.       — С этим миром что-то не так, но чтобы понять это, нам придется страдать сильнее.       — А?       Хлоя подняла голову. Прямо перед ней стояла высокая девушка в черных доспехах с золотым изображением феникса на груди. Она обеими руками в перчатках опиралась на довольно длинный меч, на левой блестел странным фиолетовым свечением щит, покрытый круглыми завивающимися узорами. Примерно таким же свечением переливались камни в пещере. Рыжие волосы девушки были собраны в какое-то сложное переплетение косичек, плотно прижатых к склоненной голове.       — Меня зовут Джинора Мэй Бъёрк, и я рада служить тебе, Хозяйка Оникса, — произнесла она негромко.       — Вас там что, дрессируют? — от неожиданности спросила Хлоя. Она не думала, что у нее получится.       — Ну, можно и так сказать. Любой из Долины духов, по идее, обязан служить Хозяину или Хозяйке Оникса и обучать его своим силам.       Хлоя медленно поднялась на ноги, подхватив пальцами мак. Джинора подняла голову: у нее и правда были глаза цвета ясного неба.       — Смерть делает нас одинаковыми, — она кивнула на цветок. — В этом и есть ее мудрость. Даже со своим Ониксом я заперта в этом проклятом маке и ничего не могу поделать.       Хлоя отвела глаза. Теперь, когда Джинора стояла прямо перед ней, она не знала, что ей сказать. Но Джинора начала сама:       — Ты такая красивая, Хлоя. Ты… прости меня.       — За что?       — За то, что умерла, — она усмехнулась. — Глупо, право, но что мы можем поделать. Что ты хотела, милая Хлоя?       Джинора была выше Хлои ростом почти на целую голову, да и выглядела намного физически сильнее, чем она. Хлоя смотрела на нее и не могла оторваться. Она так много раз видела изображение Джиноры в книгах и на плакатах, но «в жизни» она все равно казалась другой. Более… спокойной, что ли? Джиноре на вид было лет тридцать-тридцать пять, они с Хлоей были почти одного возраста.       — Я… мне нужно воспользоваться твоим Ониксом, мама. Мой Оникс «сломан».       — Как это? — удивилась Джинора.       — Ральфу… Кайю пришлось заломать его, чтобы я не страдала. Но именно его мы и должны найти.       — Вот как. Хорошо.       — Ты знаешь, где его искать?       — Конечно. Нужно пройти через эту гору, а потом еще через одну и там будет дорога. На ней… — Джинора закрыла глаза. — На ней что-то стоит, занесенное снегом. Что-то металлическое. А Кайю внутри.       — Это автомобиль, наверно.       — Авто… чего? Я таких слов не знаю.       — Долго объяснять. Самоедущая телега, если вкратце. Как ты это видишь?       — Там летает ворон. Я вижу его глазами. Всегда так разведку проводила.       — И как мы туда попадем? Это очень далеко и там все занесено снегом.       — Мы пойдем сквозь скалу, не бойся.       — Сквозь? Как это?       — А так. Пора расширить мою пещеру. Иди за мной.       Джинора повернулась и действительно зашагала куда-то вглубь пещеры. Хлоя двинулась за ней, по какому-то внутреннему наитию вставив красный мак себе в волосы. Пещера была совсем неглубокой, и вскоре они обе уперлись в глухую каменную стену. Ветра снаружи было уже почти не слыхать, а вокруг стало темно.       — Ты что-нибудь видишь? — спросила Хлоя.       — Я вижу все. Но для тебя могу и огонек зажечь.       И, прежде чем Хлоя успела ответить, Джинора щелкнула пальцами, меж которых ясно блеснула настоящая искра, будто бы огонь пытались высечь при помощи кремня, и в следующую секунду прямо над ее ладонью загорелся небольшой огонек. Он просто висел в воздухе, ничем не поддерживаемый, исходящий из самой ладони. Своды пещеры озарились оранжевым свечением. Второй рукой Джинора спрятала меч в ножны и спросила лукаво:       — Тепло ли тебе, девица?       — Да. Как ты…       — О, это еще цветочки. Подержи.       — Что подержи?       — Ну, должна быть от тебя какая-то польза. Держи огонек, дочурка. Сама ты его зажечь, наверно, не сможешь, раз Оникс «сломан», но от удерживания, думаю, ничего не будет. Подставь ладонь. Не бойся, это не больно.       Хлое почему-то вспомнился силуэт сгоревшего дома Шульцев, около которого она когда-то познакомилась с Магнусом. Она подставила руку ладонью вверх, Джинора положила свою руку поверх, а затем резко убрала ее: огонек переместился в руку к Хлое. Та почувствовала смутное покалывание в пальцах, но в остальном неприятных ощущений не наблюдалось.       — Будешь нести наш свет. Так, посмотрим…       Джинора сняла перчатки, упрятала их куда-то под доспех, а затем приложила обе руки к холодной каменной поверхности.       — Похоже, эта стена состоит из известняка с примесью мрамора. Не проблема. Отойди чуть-чуть.       Хлоя сделала шаг назад, Джинора приложила ладони плотнее к поверхности, первая заметила, что ее правый глаз полностью окрасился в черный цвет, что-то захрустело, и часть стены в форме примерно половины овала, шириной с трех взрослых людей, внезапно провалилась куда-то внутрь, образовав проход. Джинора вытерла ладони одну о другую и сказала:       — Пошли. Сила Шэлл действует метров на пятьсот. Дальше мне придется сделать это снова.       — Шэлл — это дух Хаоса?       — Именно.       Они пошли в проход. Джинора продолжала:       — Сила Шэлл — в разрушениях. Я расщепила эту стену на мелкие кусочки. Настолько мелкие, что мы их даже не видим.       — Правда?       — Да. При правильном использовании ее силы я могу пробить любую стену и освободиться от любых оков, меня ничто не может остановить. Осторожно!       Сверху что-то прогрохотало, Джинора успела выставить щит над головой Хлои, об него стукнулся камень, а фиолетовые узоры блеснули.       — Ничего страшного, бывает. Пошли.       Хлоя все же решила поспрашивать о разных вещах, раз уж представилась такая возможность.       — А твой щит… что это за узоры? Похожи на узоры Психа.       — Это они и есть. К сожалению, сила духа Безумия оказалась мне почти неподвластна.       — Почему?       — Сила Психа покрывает очень много явлений и имеет огромное количество вариантов применения. И все они — довольно сложные. Но, насколько я поняла, ты смогла обуздать эту силу, не так ли?       — Не я — Минни. Она использовала способности Психа, чтобы показывать мне разные вещи, а потом… потом она и сама сошла с ума. Так почему у тебя не получилось?       — Не знаю. С помощью силы Психа я могла бы проникать в сознание людей, узнавать их самые сокровенные тайны и страхи, но у меня никогда это не получалось. Например, Яспера Дэвиера я просто лишила разума. Нечаянно, я не хотела. Да и потом… сам Псих относился ко мне очень странно. То есть, все Деструктивные духи — не особо приятные ребята, но он был просто… просто что-то с чем-то. С его помощью я только заколдовала свой щит, покрыв его узорами ненависти.       — Ненависти?       — Да. Знаешь выражение: мысли материальны? Так и тут. Ненависть — одна из самых сильных эмоций спектра одержимости. Многие люди выживали, потому что ненавидели кого-то и, например, хотели ему отомстить. Я заколдовала свой щит ненавистью, чтобы он защищал меня так же, как ненависть защищает разрушенный разум фанатика.       — Любовь — тоже сильное чувство.       — О да. Только вот Психу оно было недоступно. С помошью любви я «заколдовала» только самого Кайю. Кстати о нем.       Издали уже виднелась темная стена. Джинора остановилась, достала откуда-то странный предмет, похожий на пистолет с очень широким и длинным дулом, встала боком, а затем выстрелила из него вперед, вытянув руку. Эффект оказался почти такой же, как от силы Шэлл — стена «отъехала» еще метров на пятьсот под звуки оглушительного грохота.       — Это что, пистолет? — спросила Хлоя.       — Я называю это дальнобой. Он стреляет с помощью пороха и искры, но по одному разу, потом приходится перезаряжать. Появился незадолго до моей смерти.       — А у нас это называют пистолетами-взрывателями.       — Как тебе угодно. Так вот, сила духа Войны — любое оружие в его руках приобретает силу, в несколько раз превосходящую первоначальную. Кайю идеально владеет на самом деле любым оружием, просто меч был его любимым. Ах да, он мог превращать меч в любое другое, доступное на то время, оружие, но редко это делал. Все это могла и я.       Хлоя подумала о Ральфе и его именном пистолете. Имел ли он такой же эффект?       Они преодолели еще один «пролет» пещеры.       — Джинора, если ты была такая всемогущая, — сказала Хлоя. — То… почему ты умерла?       Джинора на пару секунд остановилась, будто ее дернули за рукав, а потом сказала тихо:       — Мне что-то привиделось… прямо на поле боя. И я пропустила удар. Такого никогда раньше не было. Мой Оникс такого не допускал.       — Что именно тебе привиделось?       — Люди. Они стояли вокруг и смотрели на меня пустыми глазницами. И мой отец, и сестра и многие другие. Одних убила я сама, другие умерли у меня на глазах. Не знаю, что это было, но мне стало так страшно. А потом я умерла.       — Привиделось, говоришь…       Они преодолели еще одну часть коридора, и Джинора «направила» проход куда-то вниз, сказав, что они уже прошли сквозь одну из гор и пройдут под дорогой прямо сквозь следующую, чтобы не выходить на поверхность. Она так легко и непринужденно двигала камни и, словно автоматически, закрывала Хлою своим щитом, если несколько из них начинали падать с потолка, будто ей это совсем не доставляло неудобства. Да, Себастьян Варди был прав: Джинора Мэй Бъёрк пока что была единственной Хозяйкой Оникса, кто пользовался им во всей красе. Неудивительно, что с такой силой она смогла объединить Империю. Будто прочитав мысли дочери, Джинора сказала:       — Моя прогулка с духами началась в семнадцать лет и первое, что показал мне Кайю — это то, как работает его «мятежный дух». Он сказал, что олицетворяет всю ярость, которую люди испытывали столетиями, идя в бой. И теперь мне дарована сила направлять эту ярость. И в тот день, когда я встретила его, мой город… твой город, Ляйден, был разбит. Его люди потеряли надежду. Кайю сказал, что ярость — это признак того, что с этой самой надеждой что-то происходит. Что ярость иногда дает простым людям невероятные силы. Что я могу подарить им надежду, которая будет обернута в эту самую ярость. Что я могу… управлять людьми. И я сделала это. Это трудно объяснить, трудно почувствовать. Я стояла рядом с Кайю на скале и смотрела, как там, далеко внизу, бегут люди. Недавно плененные жители Ляйдена рвали руками прутья клеток, хватали эти самые прутья и бежали на врага. Это было так странно и так… захватывающе. Вот в чем истинная сила духа Войны. Он может заставить людей бежать за собой на верную смерть. И теперь эта сила оказалась сосредоточена в руках одной девчушки, стоящей в серых рваных обносках на скале. Какая ирония.       Хлоя немного подумала и спросила:       — И какой он был? Тот Кайю, которого знала ты?       — Ну… — Джинора снова «подвинула» стену вперед. — Первые пару лет все было не так уж хорошо. Я еще не до конца осознавала, что именно мне подарила Долина духов, мне было сложно пользоваться Ониксом, буквально каждое его применение причиняло мне боль. Кайю был рядом, но он… как бы так сказать… он был очень отстраненным. Как и все они. Долина духов, вроде бы, и служила мне, но при этом относилась довольно равнодушно ко всему, что я делала. Кайю никогда не критиковал мои действия, никогда не пытался запретить мне хоть что-то, но при этом нещадно третировал меня после каждого «неудачного» использования Оникса, жалуясь на Триединого, мол, тот вообще зря все это затеял. Называл слабой и беспомощной, замахивался мечом, будто собирался рубить мне голову, а потом останавливал лезвие у самой кожи. И тогда я поняла.       — Что поняла? Что он тебя ненавидит?       — Духи вообще не особо любят людей, если ты не заметила. Нет, я поняла не это. Кайю чего-то ждал от меня. Однажды, примерно через два года после получения мной Оникса, мы были возле какой-то деревушки, примерно там, где сейчас проходит граница такта Ляйдена. Мои люди оккупировали ее, а мой Оникс под конец дня опять стал досаждать мне головной болью. Кайю стал смеяться надо мной, как он это делал обычно, сказал, что так я ничего никогда не добьюсь, что меня можно отдавать на растерзание кучке солдат, и я ничего не смогу сделать. Не знаю, почему, но именно в этот день мне стало так обидно и больно… Конечно, он был самим духом Войны, но это он вручил мне этот дар, зачем так издеваться. А потом мою обиду сменила злость. Не знаю, о чем я думала, но я напала на него. В меня будто вселились демоны, а силы удесятирились. И, пока я размахивала мечом и швырялась в него камнями, я заметила на его лице улыбку. До меня наконец дошло: ему это нравилось. Это именно то, чего он от меня хотел. Чтобы я перестала его бояться и напала первая.       — И ты победила?       — Нет. Я отрубила ему голову, но она приросла обратно. Кайю нельзя убить обычным оружием. Я помню, он лежал на спине, раскинув руки и смеялся, а я стояла над ним, тяжело дыша, было жарко, от меня, наверно, дым шел, у меня от злости тряслись руки. А потом он сказал: «Лучше быть в ярости, чем в слезах, правда, Джинора? Это был прекрасный бой». И с тех пор все изменилось. Он стал относиться ко мне как… как к равной, наверно. Давал советы. И рассказал секрет маков: чем больше людских душ забирает дух, тем сильнее он становится. В маках и заключено его существование.       — А Эдита… имеет такие же способности, как он?       — Эдита появилась уже после моей смерти, я ничего не могу сказать о ней. Она молодой дух, ее сердце, хоть и каменное, еще не до конца затвердело. Но после первой трансформации она, возможно, немного поменяет свой нрав.       Джинора сделала последний «толчок» и в конце тоннеля показался яркий дневной свет. Она сказала:       — Так вот, после этого мы с Кайю стали… вроде как друзьями, а потом… понимаешь, он оказался единственным, кому я в итоге могла полностью довериться.       — Как я — Минни.       — Да, примерно так. Кайю умел на время превращаться в человека — Ноэля. Я помню, как он тащил меня на себе через весь Амборский лес, когда я наглоталась дыма, умолял не закрывать глаза. Я помню, как он… утешал меня, когда моя бедная матушка умерла от болезни, а я не успела попрощаться с ней. Кайю любил меня, как умел, с годами все сильнее, видимо.       — А ты его?       — Я тоже. Но, как ты понимаешь, это была самая обреченная любовь в мире.       Они вышли на заснеженную дорогу. По этим горам давно никто не ездил, но Хлоя тут же заметила какой-то холмик, почти полностью занесенный снегом. На холмике сидел ворон. Заметив их двоих, он каркнул.       — Ральф там! — воскликнула Хлоя.       Она подскочила к холмику и немного разгребла снег на нем двумя руками. Под снегом показалось стекло, а за стеклом — салон автомобиля и лежащий на сиденьях Ральф Шульц. Лицо его было расслаблено и безмятежно — он спал.       Джинора тоже подошла и заглянула внутрь.       — Оу… — сказала она тихо. — Теперь ты блондин, да, Кайю?       — Ральф! — Хлоя постучала кулаком по стеклу. — Ральф, проснись!       Он не отреагировал. Хлоя еще немного посражалась с бронированным стеклом, подергала ручку — дверь машины была заперта. Джинора тем временем «стаяла» снег с автомобиля и теперь удивленно рассматривала его издали.       — И что, эта железная банка ездит? По-моему, она наехала на камень. Конкретно так наехала. Это ей не мешает?       Хлоя отошла и тоже взглянула на машину.       — Да, его, похоже, занесло или вроде того. Что здесь происходило?       Из-за машины тихонько вышла Эдита, прошагала Хлое за спину и громко крикнула:       — Бу!       — Ай! — Хлоя аж отскочила в сторону от испуга.       Джинора захохотала. Эдита сложила руки на груди.       — Ну, я же сказала, что буду ждать здесь. Крепко я его усыпила.       — Ты его усыпила? Зачем?       — Ну, во-первых, он попросил. Во-вторых, он бы без этого замерз насмерть.       — Сон, что насылает дух Войны — не простой, — подала голос Джинора. — Он «концентрирующий» — сосредотачивает все жизненные силы и распределяет их по организму равномерно. Но в той же степени и глубокий. Я полагаю, что тебе придется как минимум прикоснуться к нему, чтобы разбудить.       — А почему дух Войны это умеет?       — О, это что-то от Юлисы, — ответила Эдита каким-то занудным тоном. — Сон-цветы же. Лучше у нее спросить.       — Но, к сожалению, она больше не общается с людьми, — продолжила за нее Джинора.       — Да и с духами тоже, — пожала плечами Эдита. — Ее теперь из Амборы только новый пожар вытащит.       — Не надо на меня так смотреть, — злобно проговорила Джинора. — Я уже говорила, что жалею о том, что сделала. Я заплатила достаточно за свою ошибку.       — Так, спокойно, — Хлоя развела руками.       — Мне вообще-то плевать на Юлису, ты сама спросила, — Эдита снова пожала плечами.       — Джинора… мама, ты сможешь открыть дверь, не разбивая стекло и не выдирая саму дверь?       — Я могу взломать замок изнутри. Наверно.       Джинора подошла к автомобилю, приложила ладони к двери и сказала:       — Ничего себе там каких-то непонятных штук в этой двери напихано. Но замок механический. Дай мне пару секунд.       Что-то щелкнуло, Джинора дернула дверь, и та открылась. Из салона повалил пар. Хлоя юркнула внутрь, перебралась на водительское сиденье и повернула ключ, торчащий из замка зажигания. Машина тихо заурчала.       — Аккумулятор почти разряжен, но машина в порядке. Только застряла на камнях.       Джинора молча отошла на пару шагов назад и вытянула обе руки вперед. Автомобиль затрясся, а затем, чуть приподнявшись над землей медленно проплыл по воздуху пару метров и встал на заснеженную дорогу. Хлою дернуло, а Ральф Шульц лишь нахмурился во сне.       Хлоя вылезла из машины и подошла к Джиноре.       — Полагаю, что это все, мама.       — В кои-то веки, мы что-то сделали вместе, да? — усмехнулась Джинора.       — Да… Мне… хотелось бы знать тебя лучше. Можно… можно я кое в чем признаюсь тебе, мам?       — В чем?       — Я играю.       — В каком смысле? — Джинора приподняла рыжие брови.       Хлоя вытащила красный мак из волос, обернулась назад, взглянув на спящего Ральфа Шульца, а затем вдруг по ее щекам потекли слезы.       — Правда в том, что я запуталась. Я так сильно запуталась.       — В чем? — Джинора сложила руки на груди.       — Во всем. Когда я была подростком, я ощущала себя особенной.       — Ты и есть особенная. Ты моя дочь.       — Нет… нет. Я всего лишь Хлоя, потерянная по времени девочка со сломанным Ониксом и такой же сломанной судьбой. Всю жизнь у меня было ощущение, что мне не место здесь, и теперь я узнала правду и… я вроде хотела ее узнать, но теперь жалею об этом. Ониксы, Долина духов, Минни и зеркала, тот странный человек с белой бородой, несчастный Ральф Шульц, которого лишили собственных желаний и воли. Все это… я просто хочу проснуться и однажды узнать, что все это было страшным сном. Но это не так.       Джинора о чем-то подумала, а затем ответила негромко:       — Насколько я понимаю, Кайю выкрал тебя и сбежал из Долины. На это у него было несколько причин: первая в том, что его, пораженного любовью, попыталась бы уничтожить Госпожа Смерть. Ей не нужен «несовершенный» дух.       — Но она ведь создала его. Это… как-то подло.       — Да, технически, это предательство, — грустно произнесла Эдита. — Тем более, что он был почти что ее правой рукой столько лет.       — А вторая причина… — продолжила Джинора. — Жить в эпоху Мечей не так-то приятно, Хлоя. Жизнь большинства из моих знакомых и родных была похожа на кошмар. Я и сама превратила мир в сущий кошмар, а потом еще и посмела умереть, оставив все заботы на других. Мир эпохи Мечей состоял из крови, грязи и бесконечного насилия. И это было еще задолго до того, как я получила Оникс. Я… я считаю, что Кайю поступил правильно, забрав тебя с собой и спрятав от мира. Да, он часто ведет себя странно и не совсем адекватно, но, уверяю тебя, он никогда, слышишь, никогда не желал тебе ничего плохого. Он хотел как лучше. Прошу, поверь мне.       — Когда я вернулась в Ляйден вместе с Ральфом, я узнала, что моя приемная семья забыла меня. Минни наложила на них что-то из арсенала Психа, и они не узнали меня. И даже после того, как она… исчезла, они не вспомнили меня. Ральф и Ганс — все, что у меня есть, но я… я просто не могу любить их так, как они этого хотят.       — А чего хочешь ты сама? — спросила Джинора. — Ты сказала, что играешь роль. Я думаю, тебе пора задать себе пару серьезных воспросов. Кто ты? И чего хочешь ты?       Хлоя грустно усмехнулась.       — Мама… ты так верно подметила. Я как та девочка из песни, знаешь: «Но что именно, право, не знаю. Все советуют наперебой».       — Знаю. Это довольно старая песня. Хлоя, послушай, я очень хочу помочь тебе, но я мертва. Вот уже сто пятьдесят лет. Мне жаль, что мне так и не довелось побыть твоей матерью, но так вышло. Это уже случилось. Этого уже не исправить. Ты уже здесь, твой муж уже тот, кто он есть, и твой Оникс сломан навсегда. Я так понимаю, Кайю «откатил» его до начальной стадии, и теперь ты можешь пользоваться только силой духа-фамильяра — то есть духа Войны, и то нечасто. Мне жаль, что все так сложилось, но оно уже так. И единственное, что ты можешь сделать — это изменить свое отношение к тому, что уже произошло, и жить дальше, если ты не знаешь, чего хочешь. Вот мой совет тебе.       Хлоя немного помолчала, а потом ответила:       — Я знаю, почему ты дала мне именно этот совет. Потому что ты сама им руководствовалась. Когда ты осознала истинную природу Оникса, ты разочаровалась и просто смирилась с тем, что уже у тебя есть, не так ли? А дух Войны погнал тебя вперед.       Джинора опустила глаза.       — Мы и правда похожи. Нам обеим не оставили выбора. Кайю, конечно, предложил мне выбор вначале, но он ведь не объяснил, как именно это работает. В эпоху Мечей про Долину духов и то, как она устроена, вообще мало кто знал. От Оникса невозможно избавиться, потому что он в твоей голове, в твоем сознании, в твоей плоти и крови. Но Деструктивный Оникс приносит лишь боль и страдания, такова его природа.       — Кайю не оставил выбора нам обеим, — Хлоя перебирала пальцами мак. — Не знаю, где я услышала эту фразу, но любовь делает людей безрассудными, а духов — одержимыми безумцами. Ральф Шульц попадает в обе категории.       — Так, а ну стойте, — Эдита вдруг встала между ними. — Я хочу вам кое-что показать.       — Что? — хором спросили Джинора и Хлоя.       Эдита повернулась к машине и подняла руки.       — Надеюсь, получится. Я связана с Кайю, поэтому, думаю, я могу… ага…       Внезапно на камнях рядом появился еще один автомобиль, точно такой же, как первый, он стоял так, будто Джинора его никуда не двигала. Послышался свист вьюги, густой снег действительно заполонил пространство вокруг «двойника» машины, будто снег шел только в этом маленьком мирке. Рядом с этим вторым автомобилем на коленях стоял Ральф Шульц и кричал в пустоту единым оглушающим воплем:       — Джинора! Прости меня! Я не знал, что так будет! Я не хотел, чтобы ты страдала! Я не хотел, чтобы Хлоя страдала из-за меня! Я не хочу, чтобы Ганс пострадал из-за того, что я проклял тебя этим Ониксом! Слышишь, Джинора?! Прости меня! Я не знал! Я… я не знаю, как снять это проклятие! Пожалуйста! Джинора! Пожалуйста! Поговори со мной!              Хлоя быстро сообразила, что он смотрит в сторону статуи Джиноры.       — Что это? — спросила она.       — Это происходило тут. Пару часов назад.       Эдита сомкнула кулаки и «видение» исчезло. Девочка повернулась к матери и дочери:       — Мой старший брат Кайю наделал очень много ошибок, наверно, больше, чем кто-либо из живущих на земле. И он сожалеет об этих ошибках, но не знает, как их исправить. Хлоя, я не прошу тебя простить его, но хотя бы понять.       Хлоя молчала, наверно, целую минуту, но затем произнесла:       — Я… я не знаю, Эдита. За тебя говорит твой Скорбящий дух. Как там в книгах? Там, где Кайю разжигал, Эдита была призвана потушить, там, где он кричал, она шептала, там, где он призывал, она оставалась безразличной. То, что Кайю разрушил, она обязана была окропить слезами. Ярость постепенно сменялась печалью. Так? Ты будешь всегда защищать его? Как трогательно: младшая сестра защищает старшего брата.       — Именно так, — Эдита блеснула красно-черными глазами. — Кайю заблудился, потерял сам себя… Мой Мятежный брат сам себя замучил. И только моя печаль поможет ему обрести покой. И только моя печаль поможет тебе понять, Хлоя.       — А почему ты ничего не скажешь? — Хлоя посмотрела на Джинору.       — Он хотел поговорить со мной? — спросила та тихо.       — Он тебя не увидит, Джинора, прости. Такое у него наказание — он потерял связь с Долиной и может говорить только со мной, — Эдита помотала головой. — Думаю, нам с тобой уже пора.       Хлоя безропотно отдала Эдите красный мак, который та тут же вставила себе в волосы, а затем взяла Джинору за руку. Они направились к пролому в скале, который сделала вторая.       — Пока, мам… — пробормотала Хлоя.       — Пока. Я люблю тебя.       — Я тоже люблю тебя.       Эдита и Джинора ушли вглубь прохода, а затем камни, попадавшие с потолка с оглушительным грохотом, запечатали его. Наверно, Джинора сделала это, чтобы никто его не нашел.       Хлоя вздохнула, а затем направилась к автомобилю. Ральф Шульц все так же лежал на сиденьях, подложив руки под голову. На белых ресницах все еще блестели капельки, оставшиеся от стаявшего снега. Хлоя присела рядом и осторожно провела рукой по пепельно-белым волосам. Спящий нахмурился.       — Ральф, — сказала она негромко. — Ральф, проснись, спящая красавица.       Ральф Шульц пробормотал что-то нечленораздельное. Хлоя гладила его дальше, зарываясь пальцами в волосы.       — У моего брата горящие руки…       — Нет… твой брат дома, у него есть жена и дочь, помнишь? Марта и Йенни.       Хлоя и сама вспомнила тот вечер, когда она сбежала из Ляйдена, а перед этим и уговорила Магнуса прийти посмотреть на ее выступление в Ночь Джиноры. И там он встретил ту девушку в желтом платье, которая поймала его фуражку. Марта, которая спустя несколько лет стала его женой. Хлоя, сама того не подозревая, помогла Магнусу устроить личную жизнь.       Ральф Шульц открыл глаза, взглянул на Хлою, а потом прохрипел сорванным голосом:       — Ох… что случилось? Моя голова…       — Ты уехал в горы и машина застряла на камнях у обочины. Как ты?       Он покачал головой, а затем как-то завалился на Хлою, положив ей голову на плечо.       — Мне плохо, — сказал он и снова поднял глаза на жену. — О, Хлоя, знала бы ты, как я рад тебя видеть сейчас.       — Я тоже.       Они прижались друг к другу, Хлоя спросила:       — Где ты был? И зачем ты сюда поехал?       — Я не знаю. Я был у Себастьяна Варди, и он сказал, что Ганс однажды сделает то, что должен. Что он предаст меня.       — В каком смысле?       — Я не знаю. Я думаю, что Варди просто сумасшедший старик. Ганс не посмеет. Ганс не сможет. Я люблю его, он не поступит так со мной. Ведь так, Хлоя?       Он вдруг схватил Хлою за плечи и слегка встряхнул.       — Ведь правда же? — она еще никогда не видела его таким… напуганным.       — Правда. Он — хороший мальчик.       — Но ты не называешь его по имени, — вдруг сказал Ральф Шульц печально.       — Я не хочу об этом говорить, понятно? Я обещала тебе, что больше никогда не попытаюсь причинить твоему… нашему сыну боль, и я выполняю это обещание и играю роль надлежащим образом — он ни о чем не догадывается. Больше тебе нечего требовать у меня.       Он только прикрыл глаза. Хлоя пересела за руль…

      ***

      Ганс скучал: развалившись в отцовском кресле, он положил голову на один подлокотник, а ноги на другой и лежал так, рассматривая потолок. Мальчик думал о всяком. Он никак не мог забыть «инцидент» в старой школе. Не мог забыть того странного ощущения.       Ганс поднял руки и посмотрел на свои ладони, сжал кулаки. Нет, такого ощущения больше не было. Тогда, почти год назад, когда он бежал на Бруно, казалось, что в его маленьких кулаках собралась вся энергия мира. Он влетел в него плечом, а потом…       — Ну почему… почему я этого не помню… — прошептал Ганс.       Красное молоко на ладонях, толпа детей, что собрались вокруг него во дворе школы. Их взгляды навсегда остались в памяти мальчика. Они были напуганы, а Бруно так и вовсе в ужасе. И его рука, странно и неестественно вывернутая, будто не принадлежала ему. Когда Ганс приблизился, Бруно попытался уползти, пробомотал «одноглазый демон». Что это значило? Ганс не знал. В следующую секунду его уже держали два учителя и тащили в здание школы.       — Лучше быть в ярости, чем в слезах…       Так сказал отец, когда они уже были дома. Но Ганс не считал, что он прав, хоть тогда и не сказал ему этого. Нет, так нельзя. Ганс не хотел, чтобы его боялись, он хотел дружить. Страшная формулировка «неконтролируемые вспышки агрессии» и грозный крик отца повисли у него над головой. Ганс искренне боялся подходить к новым одноклассникам. Вдруг он снова «психанет» и что-то произойдет. Но Рита была такая миленькая, что он не мог проигнорировать ее.       Нет, отец был не прав. Плохо, когда тебя боятся. Ганс пообещал сам себе, что больше никогда не полезет в драку без лишней необходимости и в следующий раз попытается уладить все миром. Чем бы ни было то, что заставило его избить Бруно, он не может этим управлять. Оно само «включилось» и само «выключилось». Но при этом сделало то, что Ганс и хотел, только в увеличенном «масштабе». Он хотел максимум свалить Бруно с ног и показать ему, что и на него есть рыба покрупнее, но рыба оказалась слишком крупной.       Внезапно Ганс заметил под столом отца какой-то помятый листок. Он поднял его и развернул. Похоже, это была вырванная страница из какой-то книги. Ганс успел прочитать только несколько строчек. Над печатным текстом ровным отцовским были написаны слова: «Я желтая пыль, я пустыни мираж, полынь и ковыль я сплетаю в витраж. Где звонких небес расстилается синь, от века не вянут ковыль и полынь. И там я предам смерти, тканной из сна, всех тех, кто с тобой разлучает меня». Дальше шел какой-то текст, начинающийся словами: «Ковыль и полынь, иначе называемые голубыми травами — источник силы Лесного духа Юлисы…».       Где-то на первом этаже послышалась возня, открылись и закрылись двери.       — Господин Шульц! — это был голос Эммы. — Вам нужна помощь?       Ганс тут же вскочил с кресла и побежал вниз по лестнице в прихожую. Родители стояли на пороге, отец выглядел более уставшим, чем обычно, Хлоя придерживала его за локоть.       — Мама! Папа! Где вы были?       Он подскочил к ним и попытался обнять обоих сразу. Отец усмехнулся:       — Ты меня с ног свалишь, Ганс. Скучал?       — Очень!       Хлоя чуть пригладила мальчику волосы, потом пробормотала что-то про кофе и ушла за Эммой в сторону столовой.       Ральф Шульц проследил за ней глазами, а затем вдруг присел на корточки и положил руки Гансу на плечи.       — Пап, ты чего? — немного испуганно спросил мальчик.       — Ганс, сынок, я просто хочу чтобы ты помнил несколько вещей: я люблю тебя больше жизни, тебя и маму, и все, что я делал и делаю, я делал для вас.       — Папа, о чем ты?       — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Так долго, как сможешь.       — Я не понимаю, что ты имеешь в виду…       Но отец просто молча прижал Ганса к себе, тот обхватил его руками за шею и положил голову на плечо.       — Я тоже люблю тебя, пап. А ты счастлив?       — Прямо сейчас — да.