Помощь с другой стороны
10 сентября 2022 г., 06:00
Примечания:
Я подумала и решила, что буду все же делить некоторые получающиеся слишком большими главы надвое. Эта глава — первая часть, вторая будет иметь другое название и соответствующее уточнение в верхних примечаниях
Только когда рассветное солнце ослепило его, Ганс наконец оторвался от рисунка и поднял взгляд на зеркало, перед которым просидел несколько часов. Он опять забыл лечь спать: проснулся среди ночи, включил лампу и сел рисовать, сам не зная, зачем. Странно: раньше Ганс мог валяться в кровати целыми днями, а теперь все стало наоборот, хотя мрачное настроение никуда не делось.
Ганс пытался нарисовать сам себя, поэтому и сел у зеркала, и, надо сказать, получалось у него неплохо. Правда, сложную сидячую позу с подогнутой ногой он изобразить не смог и нарисовал себя просто сидящим на коленях с руками, сложенными замком, почти прижатыми к груди. Это напоминало ему о Рите: кажется, когда она молилась, то иногда сидела так же. Ганс раньше не задумывался об этом, но отец никогда не заставлял его молиться Долине, да и сам этого не делал, хотя всегда настаивал, что Долина духов существует. У Ганса в голове две эти вещи — вера в Долину и молитва — никогда не были связаны между собой, пока он не узнал, что в большинстве семей его одноклассников Кайю или Эдите принято именно молиться примерно так, как это делает Рита. Очевидно, и сама Рита подсмотрела, как это делать, у взрослых.
Ганс застал отца молящимся только один раз, случайно, и поначалу даже не понял, что тот делает. Ральф Шульц стоял прямо посреди столовой, подняв голову вверх и полушепотом произносил какие-то слова. Отец говорил не менее пяти минут без остановки с закрытыми глазами, не замечая Ганса, застывшего в дверях. Он молился… Смерти. И это было настолько странно, что очень хорошо запомнилось Гансу, но спросить, зачем отец это делает, он не решился и просто пошел дальше в коридор прежде, чем тот закончил. Слова было плохо слышно, но, похоже, Ральф Шульц просил, чтобы Смерть кого-то остановила. Может быть, он уже тогда знал, что мама умрет? Какая теперь разница?
Ганс провел ребром ладони по рисунку. Там, за собственными сцепленными руками, он снова машинально нарисовал круглый закручивающийся узор, потом опомнился и попытался зарисовать его, но получилось только хуже — теперь у карандашного Ганса в груди зияла черная дыра. Выглядело это весьма жутковато. Рисунок еще не был завершен: Ганс испытывал некоторые трудности с лицами и всегда оставлял их на потом. Вот и теперь у парня отсутствовало лицо. Наверно, нужно было изобразить ему какое-нибудь умоляющее выражение. Зачем Ганс вообще нарисовал его таким?
Он отложил альбом и сам встал на колени, как было на рисунке. «Может, и правда, помолиться?» — пронеслось в голове. Только кому и зачем? Между Кайю и Эдитой Ганс однозначно выбирал ее, а не его, но шальная мысль о том, чтобы попросить Кайю перестать приходить ему во сне и пугать, все не покидала. Интересно, можно ли молиться в оскорбительном ключе? Что-то вроде: «Как ты достал, Мятежный дух, хватит будить меня среди ночи, чего тебе от меня надо». А если говорить серьезно, что бы Ганс мог попросить у Эдиты? Может, успокоить отца? Хотя тот и так в последнее время был спокоен, даже как-то пугающе спокоен. Отец говорил, что душа мамы, скорее всего, попала к Шэлл, духу Хаоса. Может, помолиться ей?
Ганс сложил руки в замок и произнес еле слышно:
— О, великий дух Хаоса Шэлл, пожалуйста, позаботься о моей маме…
Дальше придумать он не смог. Возможно, потому что слово «позаботиться» в такой ситуации звучало странно. Что они вообще там делают с душами людей?
Солнце поднималось все выше. Судя по времени, Ганс должен был как раз просыпаться, чтобы собираться в школу. Если он будет сидеть в комнате слишком долго, то Берта может начать стучаться, чтобы разбудить его. Она работала в их доме уже почти полгода, а Ганс никак не мог к ней привыкнуть. Он все хотел спросить отца, зачем тот нашел служанку, так сильно похожую на мать? Какой сакральный смысл он пытался вложить в это действие? То, что отец не собирался жениться снова, Ганс понял довольно быстро по его круглосуточно безразличному лицу и отчасти был благодарен за это.
Ганс поднялся, почувствовав, что одна из ног затекла, пока он сидел неподвижно. Он немного потоптался на месте, пытаясь размяться, положил альбом на стол и, как можно тише приоткрыв дверь, вышел в коридор. Стоило пойти умыться, хоть и совсем не хотелось. Ганса злила Берта, и он все это делал в основном для того, чтобы она поменьше с ним разговаривала. Вообще ее звали то ли Роберта, то ли Альберта, он за полгода так и не запомнил. Скорее всего, она уже ходила где-то по нижнему этажу и, если не поторопиться, могла пойти будить его.
Ганс потер лицо руками и уже подошел к лестнице, но вдруг заметил краем глаза, как нечто проскользнуло в спальню отца позади. Он обернулся. Дверь в ту комнату была закрыта, да и никаких звуков Ганс не услышал, но что-то подсказывало ему, что стоит пойти проверить. Вчера вечером отца дома не было, но, скорее всего, он пришел ночью, до того, как Ганс проснулся. Надо было отдать ему должное: Ральф Шульц больше не пил. По крайней мере, Ганс больше не видел его пьяным. Но злился он на него совсем не за это, а за маму.
К двери отцовской спальни он подошел, зачем-то крадучись, будто за ним кто-то следил. На секунду возникла мысль, что дверь может быть заперта на замок, но ручка поддалась, тихо скрипнув.
В отличие от комнаты Ганса, здесь шторы были наглухо задернуты, отчего стоял вокруг полумрак. Первое, на что Ганс наткнулся, был плащ, лежащий комком прямо возле двери. Он хотел было поднять его, но тут взгляд упал на нечто, стоящее прямо возле кровати, где спал отец.
Ганс сжал губы, а затем и вовсе закрыл себе рот рукой, боясь издать хоть звук. Нечто было метра под два ростом в грязном балахоне, оно стояло вполоборота к Гансу прямо над отцом и светило тому в лицо тусклым зеленым фонарем. Фонарь на вид был бумажный, чем-то похожий на те, которые обычно продавали на рынках по праздникам и после развешивали на балконах в качестве украшения. Только обычно такие фонари были красные. А у этого… существа он имел неприятный болотно-зеленый оттенок. Свет был такой неяркий, что выцеплял из полутьмы только лицо отца, на котором застыла гримаса страдания.
Существо не шевелилось, лишь слегка покачивало рукой с фонарем и всматривалось, не обращая на Ганса вообще никакого внимания. Грязные темные волосы спадали на плечи. На голове у незнакомца была картонная треугольная шапка: вроде бы такие иногда носили маляры.
Ганс, поняв, что его игнорируют, и существо, очевидно, пришло именно к отцу, немного осмелел и отнял руку от лица. Сбоку от него на комоде стояла чашка, но дотянуться до нее рукой, не сдвинувшись с места, было невозможно. Ганс лихорадочно соображал. Что будет, если он позовет существо? Ведь оно, наверно, слышало, как открылась дверь, не могло ведь не слышать.
Можно было попробовать совершить тот трюк, как полгода назад, с книжкой. Поднять чашку в воздух и запустить ее в существо. Ганс ведь делал это потом на более мелких предметах, и у него получалось. Но если не получится и чашка упадет, будет столько шума…
Эта молчаливая пауза, казалось, длилась вечно. Ганса вдруг осенило: перед ним стоял один из духов, вот только он никак не мог вспомнить, какой. Такой точно был в книгах: высокий и с зеленым фонарем. Вроде бы у него еще должно было быть лицо землистого цвета.
В школе говорили, что духи повсюду, что они просто есть, и от них никуда не деться. Люди не видят их, но они постоянно рядом. Говорили, что обычно людей они просто так не трогают. Но сейчас этот дух стоял над отцом с непонятной целью уже, наверно, минут пять и, похоже, доставлял ему страдания. Ганс все никак не мог вспомнить, что это за дух.
Отец вдруг дернулся всем телом, будто его ударило током, издал тихий стон, но не проснулся. Зеленый свет заскользил по его лицу, и Гансу подумалось, что за последний год отец сильно похудел, даже щеки заметно впали. Но сейчас все эти мысли были так не к месту.
— Отойди от него, — Ганс сам не узнал своего голоса.
Дух обернулся, и два матово-зеленых глаза вперились в Ганса. Они были сплошные, совсем без зрачков, и выглядело это очень жутко. И да, кожа у духа имела мерзкий буроватый оттенок. Ганс затаил дыхание, сделал шаг назад и чуть не упал на пол, задев ногой плащ. Фонарь теперь покачивался чуть ли не у него над макушкой, так как висел на палке, которую дух держал в руке.
— Оставь его в покое, — судорожно дыша, продолжил Ганс. — Пожалуйста.
Дух вдруг легко взмахнул рукой, заставив фонарь раскрутиться в воздухе, а затем и вовсе исчезнуть в зеленой дымке. После чего уже пустая рука показала Гансу два пальца — указательный и средний.
— Это чего значит? — спросил он.
Дух не ответил. Покачиваясь, словно на ветру, он побрел к шкафу и, открыв дверцы, шагнул внутрь — куда-то в белое пространство. «В Белую Комнату», — понял Ганс и кинулся за ним, но дверцы захлопнулись прямо у него перед носом. Он распахнул их снова, сощурил глаза от яркого света, но там уже никого не было. А ведь точно: Белая Комната каждый раз обновлялась. Он вспомнил это в тот самый момент, как потащил дверные ручки. Почему раньше он не думал об этом?
Отец не проснулся, но его лицо порядком расслабилось. В комнате слышалось тяжелое хрипловатое дыхание, Ганс наконец-то уловил его. Ральф Шульц спал прямо в уличных рубашке и брюках, лежал на спине, широко раскинув руки. Кровать он тоже не расстелил, и выглядело все так, будто он просто пришел, упал на покрывало и тут же заснул. Похоже, отец вернулся очень поздно ночью, но мерзкого запаха Ганс не чувствовал, даже склонившись над его лицом. Стало быть, Ральф Шульц действительно был чем-то занят, а не пошел на свидание с бутылкой. По крайней мере, Ганс очень хотел в это верить. Он все пытался рассмотреть в отце то, что когда-то видела в нем Рита, но… не видел ничего. А она ведь увидела бы это «что-то», даже если бы застала Ральфа Шульца спящим.
Ганс вздохнул и отвел взгляд. Смятый серый плащ отца все еще валялся на полу неподалеку. Парень поднял его и расправил в руках. Вначале он хотел повесить плащ на спинку стула, но потом подумал и небрежным движением набросил его на Ральфа Шульца. Тот не шелохнулся, только дыхание сбилось на пару секунд, превратившись из хриплого в стонущее. Неужели отец, и правда, чем-то заболел? На его памяти Ральф Шульц вообще ни разу не становился жертвой каких-либо недугов.
Еще раз присмотревшись к лицу Ральфа Шульца, Ганс пожал плечами и, тихо ступая, прошел в коридор, где наткнулся на поднимающуюся по лестнице Берту. Они оба остановились, рассматривая друг друга.
— О, вы здесь, Ганс, — произнесла служанка, нарушив неловкую тишину. — Не стоит тревожить господина Шульца.
— Ты бы мне это еще через год сказала, — ехидно усмехнулся он, закрывая за собой дверь. — Ты опоздала, я уже сделал все, что хотел.
Берта поднялась на последнюю ступеньку и пошла ему навстречу, но Ганс прошагал мимо, ощутимо, но не сильно толкнув ее плечом:
— Уйди с дороги, — вырвалось у него.
***
Иногда Гансу казалось, что весь мир вокруг движется, и лишь он один стоит на месте. Это было странное, ни с чем не сравнимое ощущение «нереальности» происходящего, хотя все вокруг было настоящим. Настоящим был душный класс, настоящим был тихий галдеж одноклассников на задних партах, настоящим был гулкий раздражающий голос учителя, настоящей была гладкая поверхность парты, за которой сидел Ганс, положив на нее локти. За прошедший год он сильно вырос, превратившись из круглолицего веселого ребенка в долговязого нескладного подростка с тусклыми глазами. Он сам не заметил, как это случилось и обратил на это внимание, только перейдя в новый класс, где его усадили за чуть ли не последнюю парту. Ганс поднял голову и повел взглядом вокруг. Он никого здесь не знал, да и не хотел знать. Может, оно было и к лучшему. Если бы Рита узнала, что он стал второгодником, она бы сильно удивилась, ведь раньше он имел чуть ли не лучшие оценки в классе. Это все будто осталось в прошлой жизни, но Гансу почему-то было все равно. Какая разница, будет ли он получать хорошие отметки или плохие, в этом все равно нет никакого смысла. Ему больше не хотелось учиться. Возможно, ему хотелось бы получать похвалы от учителей, как раньше, но для этого нужны были силы, которых не осталось. В какой момент они исчезли? Прошлый год был как один бесконечный день, где все смешалось воедино. Ганс иногда ловил себя на мысли, что не может вспомнить, когда именно было то или иное событие, не может выстроить из них логическую цепочку, будто все воспоминания разом разбились на отдельные куски-осколки и теперь не представляли ценности. Краем уха слыша голос учителя, Ганс открыл тетрадь на последней странице, почти неосознанно нарисовал в уголке округлый узорчик из двух завитушек, четко по клеточкам. Почему-то казалось, что эти узоры чем-то помогут ему. Таких уж точно не было в книгах о Долине, их бы Ганс запомнил. Хотя вот того духа с фонарем вспомнить так и не удалось. Можно было попробовать сходить на перемене в школьную библиотеку и взять книгу там. Ведь это… существо так угрожающе стояло над отцом, словно пришло навредить ему, а Ганс помешал. Что если оно явится снова? — Ганс! Его толкнули локтем в бок. Ганс повернул голову. Сосед по парте тихо хихикнул в кулак и указал на учителя. Очевидно, тот звал уже не первый раз. Сжав кулаки, Ганс встал из-за парты и, чуть опустив голову, негромко сказал: — Извините, господин Беккер, я не услышал вашего вопроса. Учитель спросил что-то чуму в Граудене времен Джиноры, но Ганс, даже толком не дослушав вопрос, так же тихо произнес: — Я… я не знаю ответ. Я не учил. — Но мы ведь только что говорили именно об этом, Ганс. Ты не слушал? — Наверно, нет. Возникла пауза. Ганс осмелился поднять голову: почти все одноклассники смотрели на него, так как смотреть больше было, очевидно, не на что. Господин Беккер стоял у доски, совершенно бесстрастно оглядывая его с ног до головы. Нестерпимо захотелось обхватить себя руками, как когда-то делала Рита. — Почему ты не слушал, Ганс? — Я не знаю, — с каким-то упрямством в голосе ответил он. — Тебе плохо? — Да ему постоянно плохо! — выкрикнул кто-то с задней парты. — Он же ссыкливая девчонка! Ганс мельком заметил крикуна — это был Дирк. Наверняка еще пристанет на перемене, как обычно. Учитель постучал мелом по доске. — Ну-ка тихо. Садись, Ганс. Если тебе плохо, я могу попросить, чтобы тебя отпустили домой. Но нужно позвонить… — Не надо. Со мной все нормально. Я просто… я просто не выспался. Ганс сел и снова уткнулся носом в тетрадь. Распалившийся Дирк через минут десять, когда учитель отвернулся, метнул в Ганса скомканной бумажкой, попав точно в макушку. Ганс, не глядя, спрятал ее в карман, думая о том, что потом выбросит: все равно там наверняка что-то обидное. Учитель больше не трогал его, и Ганс все же краем уха слушал о том, как Джинора наслала чуму на Грауден и пообещала прекратить ее, как только такт сдастся. Это всегда казалось таким странным: люди вроде бы и верили в то, что у Джиноры был некий «оникс», с помощью которого она все это делала, но точно ли это было так, сказать наверняка было невозможно. Ходили целые легенды о том, что Джиноре очень долго пришлось доказывать людям, что она «добрая» ведьма и не причинит им зла просто так. Что она умела ходить сквозь огонь, насылать болезни на врагов и менять облик, как пожелает, но ни за что не применит это против своего народа. Но в итоге Джинора осталась всего лишь мифом на страницах книг, Ганс никогда не слышал про нее ничего конкретного. Иногда он задумывался о том, что, если она и правда владела такой силой, то, наверно, была очень одинокой. Ну, то есть у нее был Кайю, но кто знает, было ли ей на самом деле приятно его общество или ей просто нужна была его сила. «Плохо быть кем-то сильно выделяющимся в толпе людей. — думал Ганс. — Я бы не хотел иметь такую силу ни за что на свете». Как именно выглядит «сила» в книгах описывалось не слишком подробно, скорее всего, потому, что никто толком не видел ее. Ганс полагал, что Оникс — это что-то на одном уровне с Долиной, а, значит, обычные люди не могут его видеть так же, как и духов. Но он ведь видел духа, сегодня в спальне отца. Ганса внезапно осенило: это и был дух Недуга — Маллади. Да, кажется, его так звали, правда, в книгах он был поменьше ростом, но все еще с зеленым фонарем. Неужели он пришел отравить отца? Тот и так выглядел неважно. Может, дух хотел что-то сказать этим? Он рассматривал, да… и явно не хотел, чтобы его увидели, раз так бросился от Ганса прочь. Но Ганс видел его. — Твою ж мать… — прошептал Ганс. Это было единственное, что об Ониксе люди знали точно: его хозяин видит всех духов, вне зависимости от их желания. От этой мысли вдруг закружилась голова и Ганс, дернувшись всем телом, откинулся на спинку стула, тяжело дыша. — Ганс, что с тобой? — послышался голос учителя. — Все нормально. Просто… голова заболела. Простите, господин Беккер, можно мне выйти? Услышав приглушенное «иди», Ганс схватил сумку и бросился из класса настолько быстро, насколько ему позволяла кружившаяся голова. Коридоры школы плыли вокруг, шел урок, и они были пусты. Ганс сбежал на первый этаж и выскочил в также пустующий внутренний дворик, в центре которого рос огромный дуб, под который он и сел, пытаясь унять волнение. Нет, быть такого не может, это все он только что придумал. Но ведь, и правда, с тех пор, как он вмазал отцу книжкой, Ганс выяснил, что кое-что все же умеет. Немного успокоившись, Ганс достал из кармана несколько камешков. Оглядевшись вокруг и убедившись, что дворик пуст, он положил один из камешков в правую ладонь и уставился на него. Нужно было сосредоточиться точно так, как он делал раньше. Ганс глубоко вздохнул. Странное едва ощутимое покалывание в пальцах пугало. Камешек медленно поднялся над ладонью сантиметров на десять и завис в воздухе. Ганс усмехнулся. Тем не менее, он не мог не признать, что получалось все лучше и лучше с каждым днем. Он добавил второй камешек и слегка пошевелил пальцами: оба камешка стали неспешно вращаться по кругу. Ганс толком не знал, почему, но каждый раз, как он делал такие штуки, ему становилось веселее. Будто бы в моменты использования этой магии в нем просыпалось что-то давно забытое, но при этом очень желанное и какое-то правильное. И это странное чувство наполняло его без остатка, заставляя улыбаться, смотря на вращающиеся в воздухе камушки. Но как только магия заканчивалась, чувство пропадало, будто возвращая в реальность. Хотел ли Ганс оторваться от реальности? В левую руку ткнулось что-то мягкое, и Ганс от неожиданности вздрогнул. Камушки упали на землю и покатились по дубовым корням. — Мяу? Это была всего лишь кошка. Или кот. Ганс не умел определять это на глаз. Кошка с тихим урчанием продолжила тыкаться головой ему в запястье. Парень аккуратно погладил ее. — Что, потерялась, пушистая? — пробормотал он. Кошка сверкнула желтыми глазами и стала неторопливо забираться к Гансу на колени. — Э-э-э… ты чего… — протянул он, но воспротивиться было невозможно. Кошка немного потопталась, видимо, принимая наиболее удобное положение и позволяя Гансу рассмотреть себя со всех сторон. Черная шерсть поблескивала на солнце. Гнас не удержался и продолжил почесывать область между ушей. Наконец кошка обернула хвост вокруг себя и свернулась в клубочек, урча как трактор. Ганс уперся обеими руками в корни дуба и забормотал: — Ну, и? Чего мне теперь — до скончания веков здесь сидеть? Такая ты пушистая, — он провел пальцами кошке по спине. — Мягонькая… м-м-м… интересно, приятно ли быть кошкой? Вот скажи, а? Живешь себе, ходишь, куда захочешь… и ни о чем не думаешь. Или ты все-таки о чем-то думаешь? Кошка молчала, только иногда поднимала голову и осматривалась, после чего вновь прижималась к Гансу. «Ну, хоть коты меня любят», — подумал он. Раздался глухой звонок — урок закончился. Уже через пару минут дворик заполнился другими учениками. Для класса Ганса тот урок был последним, а сам он надеялся, что теперь Дирк и его компания просто проигнорируют его и пойдут домой. Но не тут-то было. Первой их заметила кошка, тревожно заурчав и завозившись на руках у Ганса, отчего тому пришлось ее отпустить. Кошка тут же забралась на дерево и скрылась где-то в листве. Наблюдать на этим было некогда, так как Дирк, еще только направляясь к Гансу, уже кричал во все горло: — Эй, злая девчонка! Что это такое было? — он засмеялся, подойдя вплотную. Ганс поднял на него взгляд, но ничего не ответил. Может, если игнорировать, он уйдет. Хотя это ни разу не работало и сейчас тоже не сработало. Дирк разозлился еще сильнее, схватил Ганса за плечи и заставил подняться на ноги. — Ты че, описался там в классе? Эй! Я когда спрашиваю, ты должен отвечать! — Что… — То самое! Ганс попытался вырваться, но дружки Дирка только схватили его за обе руки, не давая пошевелиться. Дирк говорил теперь ему прямо в ухо: — Знаешь, что я узнал? Что ты отмудохал какого-то сопляка, когда учился в другом месте. Сломал ему руку. А меня не можешь, да? Конечно, не можешь, ты же всего лишь ссыкливая злая девочка. Откуда он мог узнать про тот случай? Это ведь было так давно, и Ганс все пытался забыть об этом. Отец говорил, что никто не будет знать об этом, но такое наверняка было не скрыть, даже с его связями. Какая теперь разница? — Я больше так не делаю, — сказал Ганс тихо. — Правда? Что, даже если я сделаю так? Он вдруг ударил Ганса в живот, отчего у того подогнулись ноги, но двое державших за руки не дали упасть. — Что, все еще боишься? Ганс только помотал головой, думая о том, как так вышло, что он из лучшего ученика класса превратился в посмешище. Он повел взглядом поверх макушек обидчиков: никто не обращал на них внимания. Даже учителя теперь предпочитали не вмешиваться в конфликты рослых парней. И если в шесть лет Ганса еще смогли остановить, то сейчас помощи ждать было неоткуда. — Мне сказали, ты орал, как поехавший ебанавт и набросился на того парнишку с кулаками и потом тебя двое училок удержать не могли. — Я этого не помню, — Ганс все старался отвернуть голову, но в конце концов это привело к тому, что его схватили еще и за волосы, лишив возможности смотреть не в лицо Дирка. — А это неважно, — прошипел тот. — Я хочу услышать, как ты визжал. Ну, если не как поехавший, то хотя бы как свинья. Ну, пошли! Дирк махнул рукой, и его приятели потащили Ганса через дворик к зданию школы, хватая его то за рукава, то за плечи, а то и вовсе за волосы. Никто не обращал на них внимания. На секунду у Ганса промелькнула мысль о том, что даже тогда, в шесть лет, он все еще управлял силой, просто она оказалась мощнее, чем он предполагал. Теперь он явно делал это лучше. Может, и правда, запустить в Дирка какой-нибудь камень? Ганс будто бы подсознательно чувствовал, что руки ему для этого не понадобятся. Но вместо этого он закрыл глаза. Нет, он не хотел никому навредить. Ни с помощью силы, ни без нее. Он не хотел снова смотреть на это. Не хотел снова чувствовать запах страха, витавший тогда в воздухе. Вдруг он не сможет остановиться, как тогда? И размозжит Дирку голову камнем. Ведь где-то там, глубоко в душе, ему этого так хотелось, но желание было глухим, и Ганс так старался не слушать его мольбы… Он открыл глаза и глубоко со свистом вздохнул. Ганс даже не заметил, как его втолкнули в темное помещение, похожее на подвал, и очнулся уже оказавшись на полу с ботинком Дирка на груди. Тот надавил. — Ну, что? Будешь что-нибудь делать? Этот ракурс напоминал тот день, когда отец разбил ему нос. Только сейчас ему, возможно, сломают ребра. Если опять что-то не взлетит в воздух и не вырубит Дирка. Но ведь тогда Ганс даже не осознавал, что делал. А сейчас понимает. — Не хочу, — прошептал Ганс. — Чего ты там сказал? — Не хочу делать тебе больно. И ведь действительно — ничего не происходило. В подвале были вещи, которые могли ударить Дирка по голове, но они не двигались с места. А ботинок все давил на грудь. Гансу представилось вдруг, как сам Дирк отлетает назад, ударяется головой и оседает на пол. Как его друзья начинают вопить, видя ошметки мозгов на стене. Как Дирк поднимает голову, смотрит невидящим взглядом вперед и что-то хрипит. Ганс когда-то слышал, что можно ослепить человека, ударив его в определенное место на голове. И вот Дирк сидел под стенкой, шарил руками в темноте, словно новорожденный котенок и из его помутневших глазниц лились ручьями слезы. Сама реальность расплылась перед этим полувидением. «Не хочу, не хочу, не хочу», — еще усерднее мысленно зашептал Ганс. Там, наверху, Дирк и его дружки что-то говорили, ботинок перемещался с грудной клетки на шею и обратно. Ганс попытался сдвинуть его, но ладони оказались прижаты к полу двумя другими ботинками. Сверху презрительно засмеялись. — Да он вообще не вдупляет, ты посмотри! Он на нас даже не смотрит! — Во наркоша! Я тебе отвечаю, он колеса где-то прячет. По карманам зашарили руки. — О, ты мою записочку сохранил, Ганс? Она тебе понравилась? Скажи, что понравилась. Ну, говори! Нога пнула его в бок, Ганс дернулся, но ничего не ответил. Если ответит — Дирк продолжит издеваться, если не ответит — тоже. Так какая разница. «Я могу разнести ему голову прямо сейчас, — мысль снова полилась тягучей патокой. — Я могу, да… почему я не делаю этого?» «Потому что я не хочу», — ответила ему другая мысль. Стоп, разве мысли могли разговаривать друг с другом. — Ты кто?! — закричал Ганс, в ужасе подняв голову над полом и ошалело оглядевшись. — Во, отвечаю, он точно какую-то наркоту принимает. Никто с ним не говорил. Это был не голос, это были именно мысли. Кто-то подсказывал ему мысли и отнюдь не самые хорошие. Он — Ганс, он хороший человек, он не хочет никому вредить, не хочет, не хочет… — Да ну его, — сказал кто-то из друзей Дирка. — Он вообще ебнулся. Пошли отсюда. Ганс даже толком не почувствовал, как с рук и груди исчезли ботинки. Шаги удалились, хлопнула дверь и с той стороны донеслось: — О, давайте закроем его тут. Пусть покричит хоть так. Что-то щелкнуло, голоса стихли. Ганс повернулся набок. В темноте он не видел даже собственных ладоней, но наверняка те были грязными. Ему было страшно и никто, никто не мог помочь. Как можно объяснить такое? Нечто пытается пробиться в его мысли. И если раньше, когда ему было шесть, оно молча брало верх, то теперь пыталось с ним разговаривать. Только вот «разговор» этот нельзя было назвать осмысленным. Это «нечто» говорило с ним не голосом, а чем-то другим. Инстинктивным и подсознательным. И из-за этого становилось еще страшнее. Ганс запустил пальцы в волосы и совсем сжался, прижав колени к животу. В подвале пахло затхлостью, но было довольно тихо и спокойно. Да, спокойно. Он вдруг поймал себя на мысли, что сейчас, возможно, ему бы хотелось, как в детстве, прибежать домой, разреветься во весь голос, броситься в объятия отца и рассказать о том, как ему страшно. Но отец в последние полгода, хоть пить и перестал, но вообще, казалось, одной ногой уже стоял в Долине и уж точно не походил на человека, которому можно что-то рассказать. Отец чем-то заболел, это было видно, но ничего не говорил об этом даже вскользь. Хотя, чего там, они с Гансом с тех пор, как умерла мама, редко разговаривали и жили как будто отдельно друг от друга. Понять, о чем думает Ральф Шульц, стало совсем невозможно. Рита могла бы понять. Она всегда понимала мир лучше, чем Ганс… Идти домой не хотелось. Там отец и вечно раздражающая Берта, а в школе хулиганы, вроде Дирка. Гансу иногда хотелось исчезнуть. Закрыть уши и глаза, и представить, что он — это кто-то другой. Кто-то лучше, сильнее и выносливее. Кто-то, кто знал бы, что делать с Дирком, с отцом и с миром. Ганс и сам не понял, сколько пролежал в темноте, однако приглушенные голоса детей снаружи стихли. Он медленно поднялся но ноги, думая о том, что скажет Берта про его грязную одежду, и подошел к двери. Та оказалась заперта. Вроде бы Дирк говорил об этом. Ганс ударил кулаком по холодной поверхности. — Эй! Там есть кто-нибудь? Помогите! Никто не отозвался. Ганс некоторое время стучал, кричал и пытался толкать дверь, но ничего не выходило. К тому же он почти ничего не видел в темноте. Ганс порылся в карманах и обнаружил, что они пусты. Наверно, Дирк обворовал его. Просто прекрасно. Еще немного повозившись с дверью, Ганс уже решил просто сесть и ждать, но внезапно стало происходить что-то странное. Дверь вспыхнула ярко-желтым прямоугольным контуром, и Ганс от испуга сделал пару шагов назад, с неким трепетом наблюдая, как на двери все теми же блестящими желтыми линиями «отрисовывается» засов с той стороны двери. Смотрелось это очень странно. Ганс видел контуры железной плашки и ригеля на ней, будто кто-то рисовал скетч засова прямо у него на глазах. На двери также появились такие же схематические заклепки, и теперь ее прекрасно можно было рассмотреть в темноте. Ганс подошел поближе, приложил пальцы к тому месту, где с обратной стороны был замок. Он чувствовал покалывание, точно такое же, как когда заставлял камушки летать. Только теперь это, очевидно, могло помочь ему открыть засов. Все происходило так медленно и тяжело, что у него закружилась голова, но «скетчевый» ригель стал потихоньку двигаться. «Ну, давай, давай же, ты же можешь», — пронеслось в голове. Откуда Ганс знал, что он это мог? Неужели снова то «нечто» подсказывает ему мысли? От внезапной догадки, рука дернулась, и он ясно увидел, как по ригелю пошла блестящая трещина, а затем он раскололся пополам. Дверь с тихим скрипом отворилась. Ганс сломал замок изнутри, сам не понимая, как это случилось. Трещина пошла, видимо, из-за того, что он не смог удержать руку. Дворик был пуст, похоже, все уже разошлись по домам, а потому спасать Ганса действительно было некому. Темнело. Рюкзак он нашел на ветке дерева, под которым и сидел до этого. Рукой достать не получилось, слишком уж высоко Дирк его закинул. Ганс был уверен, что это сделал именно он. Некоторое время Ганс тряс дерево руками, потом попытался забраться наверх, но толком лазать он не умел, разве что по тому клену, что рос под окном. Ободрав ладони, он прекратил попытки, походил вокруг ствола, рассматривая рюкзак, довольно основательно надетый на одну из веток шлейкой, будто кто-то не просто забросил его туда, а залез и заботливо подвесил. Решение пришло само собой: сломать ветку. Ведь замок он как-то расколол. Ганс отошел на пару метров от дерева, для верности вытянул одну руку вперед и уставился на рюкзак. «Сломайся!» — мысленно приказал он ветке, думая о том, что выглядит, как сумасшедший. Нужная ветвь вдруг вспыхнула желтым светом, у ее основания еще более ярким желтым обозначилась трещина, и в следующую секунду послышался хруст. Ганс отскочил в сторону, но ветка и так до него бы не достала. Стараясь ни о чем больше не думать, Ганс схватил рюкзак, мысленно порадовался, что его не порвали, закинул на плечо и побежал к школе.***
До дома оставалось совсем недолго, Ганс брел по пустынной дороге в сумерках, размышляя, как будет объяснять Берте свой внешний вид. Может, даже отец заметит, что он пришел домой так поздно и что-нибудь скажет по этому поводу. Ганс попробовал представить себе отца, идущего рядом. Что бы он сказал? Ганс на секунду остановился, скрестил руки на груди, как это делал Ральф Шульц и проговорил, пародируя его жесткую интонацию: — Где ты так вымазался? Победил в драке? — Нет, не победил, пап. Я не хочу никому не делать больно, — пробормотал Ганс самому себе в ответ. Он вдруг поймал себя на мысли, что размышляет об отце, как о ком-то умершем, ведь следующим вопросом был: что бы сказала мама? Ганс не знал. Мама, возможно, сочувственно бы посмотрела на него, погладила бы по голове, посоветовала бы переодеться, но не спросила бы, что случилось. Что бы сказала Рита? О, она бы забеспокоилась, спросила, не больно ли ему и может ли она помочь. От мыслей о ней Гансу стало немножко легче, но он просто не мог позволить ей видеть его таким. Сколько обидных слов он, должно быть, ей наговорил в тот день… А ведь он даже этого не помнит толком, но ее красное от слез лицо отпечаталось в памяти прочно. Почему она плакала? Дни после смерти мамы казались покрытыми мраком. Да и сам роковой вечер Ганс помнил плохо, будто кто-то пытался скрыть от него болезненные воспоминания. Будто кто-то стоял за его спиной и закрывал ему глаза ладонями. Где-то в глубине души Ганс полагал, что так даже лучше. Он ведь так ни разу и не плакал с того дня… Ганс полностью погрузился в туманные воспоминания и рев мотора услышал в последний момент. Фары ослепили, он не успел почти ничего сообразить, лишь краем глаза заметил, как по рукам пробежали желтые молнии — от предплечья до пальцев, и в следующую секунду мотоцикл (а это оказался он), резко дернулся в метре от Ганса, будто обо что-то споткнулся, почти встал на переднее колесо, потерял равновесие и на полном ходу полетел по дороге в обратную сторону, кувыркаясь в воздухе. По асфальту поскакали искры, водитель вылетел с места еще в самом начале, пролетел над Гансом и грохнулся на землю метрах в трех от него, проехавшись по земле и ударившись головой о бордюр. Мотоцикл унесло куда-то в кусты при дороге. Все произошло так быстро, что Ганс секунд десять просто стоял в шоке, поворачивая голову то влево по дороге, куда улетел мотоцикл, то на водителя, очень удобно приземлившегося под уличным фонарем. На нем почему-то не было шлема, а золотисто-коричневые волосы, перепачканные кровью, разметались по асфальту. Это была девушка. Она лежала в неестественной позе и не шевелилась. Шея явно была свернута набок, одна нога загнулась в обратную сторону, по правому плечу текла кровь. Ганс на негнущихся ногах подошел поближе и дрожащим голосом позвал: — Эй… вы меня слышите? Девушка не реагировала. Ганс опустился перед ней на колени, мельком осмотрев окровавленную кожаную куртку и грубые брюки, попытался заглянуть в лицо. Глаза незнакомки оказались широко открыты, в них блестели искорки, да и само лицо было искривлено в какой-то гримасе… восторга, что ли? Она словно застыла в моменте. Ганс схватил девушку за руку — пульс не прощупывался. И только сейчас его охватил ужас — он убил ее! Вот просто… так. Наверно, вылез на проезжую часть, не заметив. Теперь уж и не вспомнишь, где это случилось, так далеко разлетелись и девушка, и мотоцикл. — Твою ж мать… — прошептал Ганс. Вообще он догадывался, что глаза мертвых не могут так блестеть, а наоборот должны мутнеть, но девушка не подавала никаких признаков жизни. — Нет… нет, нет, нет, нет… — забормотал он в каком-то исступлении ощупывая карманы ее куртки, прикладывая пальцы то к запястью, то к сломанной шее. Сердце не билось, грудная клетка не вздымалась. Девушка была мертва. Ганс нервно облизал губы. Надо было бежать… если его тут найдут, явно ничего хорошего потом не будет. Но ведь он уже ее потрогал. Неважно. Необходимо было подумать, остаться одному и подумать. Паника накатывала волнами. Ганс поднес руку ко рту и изо всех сил укусил себя за палец. По костяшкам потекла тоненькая струйка крови, настолько сильно он сжал челюсти от волнения, но боли не почувствовал. Нельзя было поддаваться панике. Дальнейшее Ганс делал словно на автомате, почти чувствуя, как его ноги переставляет кто-то другой. Побежал к ближайшей телефонной будке, вошел внутрь, но вдруг вспомнил, что у него не осталось монет — Дирк отобрал все, что было. Ноги все же подогнулись, и Ганс упал на пол, проехавшись спиной по стеклянной стенке. Нужно было что-то делать, кого-то позвать, вот только… Она была мертва. Он убил ее… нет. «Нечто» убило ее, сам Ганс едва заметил несущийся на него мотоцикл. Нечто среагировало так быстро, что он ничего не успел сделать. Значит, он виноват. Голова заболела так внезапно, что Ганс схватился за виски. Смутно увидел свое отражение в стекле: правый глаз напоминал черную дыру, как в тот день, когда он запустил в отца книжкой. Только вот теперь он запустил девушку по воздуху и убил ее. Ганс — убийца. «Если бы я не сделал этого, она бы сбила меня», — пронеслась в голове мысль. «Нечто» снова нашептывало ему мысли. Ганс так не думал. Ганс не такой. Это не он, это не он. С трудом встав на колени, он схватился обеими руками за ручку двери и нажал ее. Дверь открылась, его ослепило белым светом, и Ганс, кое-как встав на четвереньки, заполз в Белую Комнату…***
Ганс уже с полчаса сидел на белом полу, поджав ноги и тщетно пытался выровнять дыхание, слушая как быстро колотится сердце. Перед глазами стояла эта картина: девушка в неправильной позе и ее блестящие глазницы. Как он мог не заметить ее, мотор же так шумел… Как вообще это случилось, почему, почему именно с ним? Что же теперь будет? Вроде бы его никто не видел, но ведь там дома и окна. Девушку найдут, узнают, кто она. Ганс представил себе заголовок в газете об этом. А ведь они не смогут определить, что с ней случилось, наверно, напишут про автокатастрофу, мол, влетела на полной скорости во… во что? «В меня», — подумал Ганс. Причем он почему-то был уверен, что то, как улетел в противоположную сторону мотоцикл, станет той еще загадкой для следователей, ведь физика так не работает. Мысль о том, что его при таком раскладе никак не смогут найти, а даже если найдут, то не смогут толком ни в чем обвинить, не утешала. Какая разница, он ведь убил ее! Он заслужил наказание за это. Может, стоит пойти и сознаться? Только вот как объяснить, с помощью чего он ее убил? Ему не поверят, да и, скорее всего, это навлечет только больше беды на отца, чем на самого Ганса, которому нет даже четырнадцати. Его не накажут, но могут наказать отца. В чем-то они будут правы, ведь отец совсем отбился от рук, но в любом случае Ганс не хотел, чтобы за него страдал кто-то другой. Да и, чего греха таить, не хотел расставаться с самим отцом — единственным оставшимся ему близким. Был еще Магнус, но у него есть своя дочь… Ганс помнил, как дядя однажды обмолвился, что Ганс напоминает ему Ральфа в детстве, что бы это ни значило. Голова кружилась и кружилась, так всегда бывало, когда он волновался, а в этой комнате со всех сторон еще и лился слишком яркий белый свет, но другого места лучше, где бы его никто не трогал, Ганс не нашел. Последние минут десять он сидел с плотно зажмуренными глазами, а потому очень удивился, открыв их и заметив, что свет изменился. Вместо белого он теперь переливался всеми цветами радуги, а прямо у Ганса за спиной на стене висело три мозаики. Он обернулся и, кое-как собравшись с духом, встал на ноги. Мозаики были неровные, все три разные по форме, будто собранные из разных разноцветных осколков. Свет проходил через них и комната заполнялась цветами. Ганс, сам не понимая зачем, дотронулся до первой. Мозаика отреагировала мгновенно: цвета смазались, смешались, на миг сделав поверхность полностью черной, но затем проявилось новое изображение — Джинора. Она стояла на темном фоне, смотря прямо перед собой голубыми глазами, опустив руки на рукоять меча, чем-то напоминая картинки в книгах, где ее изображали именно такой. Над ее головой вспыхнул единственный оставшийся осколок мозаики — красный. Больше ничего не происходило, Джинора не шевелилась, да и ее взгляд показался Гансу каким-то безжизненно-стеклянным. Как только он отошел чуть назад, контуры других осколков проявились золотистым цветом, на миг явив собой «решетку», но затем мозаика приняла изначальное состояние — разноцветные кусочки вернулись на место, закрывая Джинору. Со второй мозаикой все обстояло совсем по-другому. Ганс тронул и ее: кусочки вспыхнули всеми цветами, но затем поблекли, выделяя фиолетовый, что так и продолжал беспокойно мерцать, а затем и вовсе стал заполнять собой другие осколки, будто вирус проникая на их. Мозаика быстро приобрела кислотный фиолетовый цвет, по которому побежали белые закрученные узоры, чем-то напоминая рисунок инея на окне. Но никого живого там, за узорами, как в первый раз, не оказалось. Ганс отошел. Он мало что понимал в устройстве Белой Комнаты, но почему-то ему казалось, что этих штук на стенах не должно быть. Третья мозаика повела себя совсем странно. Стоило ему прикоснуться, как послышался звон стекла, разноцветные кусочки упали куда-то внутрь, оставив только золотистую «решетку», как в первой мозаике, но при этом, если та, с Джинорой, была плоская и больше напоминала именно картину, то упавшие осколки создали ощущение объема. Теперь они в беспорядке валялись за решеткой в недосягаемости для Ганса. И вдруг там, за решеткой, появился парень. Он просто вышел откуда-то сбоку, посмотрел на осколки, а потом сел прямо рядом с ними, согнув одну ногу в колене, и уставился на Ганса серыми глазами. — Привет, — сказал парень просто. Его голос был похож на голос дяди Магнуса, только более молодой, что ли. — Ты говоришь со мной? — А с кем еще? Парень посмотрел в сторону, будто из своего пространства видел, что находится на другими мозаиками, но потом продолжил: — Здесь больше никого нет. Хочешь поговорить? — О чем? — О чем хочешь. Незнакомец пригладил светлые волосы, взял один из осколков и переложил на другое место. На вид ему было лет двадцать, и одет он был в черную солдатскую форму «фениксов», но без опознавательных нашивок. И у него было настолько спокойное лицо, что Гансу невольно захотелось покаяться в содеянном хотя бы ему. Хотя бы так. — Слушай, там я… я убил кое-кого. Только что, — его голос задрожал. — Кого? — Девушку. Я ее не знал, она ехала на мотоцикле и… и потом он отлетел так далеко. Я даже не понял, как это случилось. Но я убил ее! Незнакомец о чем-то подумал, а затем вдруг выдал: — Я знаю. Ганс вздрогнул и даже сел напротив. Парень поспешил дополнить свой ответ: — Я не виню тебя ни в чем. И я никому не скажу. Да я и не могу никому сказать, если честно. — Но откуда ты знаешь? — Я все про тебя знаю. Так… так получилось. Тебя зовут Ганс, правильно? — Да… а тебя? — У меня нет имени, — парень пожал плечами. — Почему? — Ну, просто. Э-э-э… — он переложил второй осколок. — Я что-то вроде твоей личной вещи, Ганс. Поэтому ты можешь дать мне имя, и я буду на него отзываться. — Но ты не вещь. Ты человек. — Я сомневаюсь в этом, — ровным голосом ответил парень. — Я… я не знаю точно, кто я такой. Полагаю, что я всего лишь часть тебя. Можешь и не давать мне имя, если не хочешь, мне все равно. — Нет, почему… А сам ты себе имя придумать не можешь? Или ты не знаешь, какие бывают? — Знаю. Но у меня нет собственных желаний, как таковых, поэтому я не могу назвать себя сам. Парень произносил это все таким успокаивающе-ровным тоном, что даже неестественность его фраз не казалась Гансу странной. — Ладно. Адам тебя устроит? — Вполне. Значит, я Адам. Он слегка приподнял уголки губ, поднял очередной осколок — желтый — и поднес к глазу, радужка которого так же окрасилась в желтый, чем-то напомнив Гансу глаза той кошки. — Так откуда ты взялся? — спросил Ганс тихо. Видит Долина, у него не осталось сил на яркие эмоции после того, что было. Адам положил осколок перед собой. — Я был всегда, — он пожал плечами. — С твоего рождения. Просто… как бы так сказать, я осознал себя только недавно. После того, как мама умерла. Ну, вернее, после того, как тебе об этом сказали. Я просто почувствовал, что нужен именно в тот момент. Так и было. Ты был… — ему все никак не удавалось подобрать слова. — Тебе было очень плохо, и я хотел помочь. Это мое единственное желание — помогать тебе. — Но почему? — Мне так велели. Это как приказ, как зов. Меня призвали. Я не могу ослушаться его, да и не хочу. — Кто велел? — Ты. Может, ты этого не помнишь или не осознаешь, но я пришел и забрал у тебя какую-то часть этого горя. Я просто пытаюсь помочь, как могу. Я пытался помочь, когда отец напал на тебя тогда, помнишь… Я ударил его книжкой, а потом еще позвонил по телефону, хотя вот это было очень сложно. — Ты убил ту девушку? — Ганса вдруг осенило. — Да. — Зачем?! Лицо Адама из спокойного стало каким-то даже обиженно-злым. — Она выскочила на тротуар и… так неслась, будто специально. Да и потом я просчитал, что это убьет тебя. Я сделал это только чтобы защитить тебя, вот и все. Если бы я этого не сделал, ты бы умер. Ты хочешь умереть? — Я… — перед глазами пронесся образ переломанной девушки и Ганс замотал головой. — Нет, не хочу. Но ты не можешь просто так убивать кого-то, когда тебе захочется. — Мне не хочется никого убивать, — с упрямством в голосе ответил Адам. — Я же сказал, у меня нет желаний. Они должны быть у тебя. Ты что-нибудь хочешь? — В каком смысле? — Ну, вот сейчас ты чего хочешь? Успокоиться? — Не знаю, наверно. — Это плохо. Очень плохо, что ты не знаешь, — голос Адама помрачнел. — Я не могу помогать полноценно, если у тебя нет желаний. Если их нет, я буду пытаться делать так, как сам считаю нужным в те моменты, которые посчитаю опасными, как та девушка и мотоцикл. — А ты можешь ничего не делать? — Могу. Ты ведь говорил мне не вмешиваться, когда тебя поймали эти… Дирк и другие. Ты говорил «не хочу, не хочу…» Вот я ничего и не делал. Я готов подчиняться тебе, исполнять приказ, даже если не понимаю его. Я убил девушку лишь потому, что из-за нее мог погибнуть ты. Это просто. Мне никак не удалось бы предотвратить ее смерть. Прости меня, я, должно быть, сделал тебе больно. — Что мне теперь делать? — голос Ганса задрожал. — Ты можешь выпустить меня отсюда, — утвердительным тоном сказал Адам. — Вытащить в реальный мир. И тогда, возможно, ты станешь понятен мне больше, и я смогу помочь лучше. — Нет! Ты… ты монстр! Ты пытался убедить меня убить Дирка. — Ты отпугнул его своим немного неадекватным поведением, которое спровоцировал я, иначе он мог нанести тебе травмы. Я понял, что ты не хочешь видеть его мертвым и попытался обойтись без этого. Как видишь, получилось. Как и с твоим отцом. Но с девушкой, увы, нет. Прости меня. Я не могу сказать, что мне жаль, потому что другие люди не интересуют меня, но я постараюсь угодить тебе впредь, хоть это и будет очень сложно. — Нет… я тебя никуда не выпущу. Так ты хотя бы… ограничен. — Так и есть. Что ж, как тебе угодно. Адам подвинул на место очередной осколок и вдруг поднял целую мозаику, поставив рядом на ребро. Так вот что он делал — собирал ее, как было, ведь она рассыпалась. — А ты можешь наказать меня? — спросил вдруг Ганс. — Зачем? — Ну, я так понимаю, что вряд ли они обнаружат, как убили девушку, там ведь и нет ничего, она просто полетела. — Правильно. — Ну, и мне ничего не будет. Это нехорошо. — И как ты хочешь, чтобы я тебя наказал? — Не знаю, сделай мне больно. Это достаточно четкое желание? — Вполне. Только этого я делать не буду. Я могу сломать тебе ногу, если ты откуда-нибудь ее достать не сможешь, и это будет последний вариант, но так просто не могу. И тебе самому не дам. — В смысле? — В коромысле, — Адам постучал по мозаике, отчего осколки стали переливаться. — Я ведь знаю, что ты уже надумал делать. Даже вон на осколки так смотрел сейчас, будто это они тебе идею подали. — Ты что, читаешь мои мысли? — Не все, но они у тебя такие яркие, что их невозможно игнорировать. Я — часть тебя, и, можно сказать, что нахожусь у тебя в голове. Пока ты не выпустишь меня отсюда, я не смогу полноценно помогать тебе, только в особо плохие моменты. — Нет, я тебя не выпущу. Я боюсь. И… я думаю, мне нужно домой. Адам кивнул, встал на ноги, схватив мозаику за неровные края. Только сейчас Ганс заметил, что две другие мозаики исчезли вовсе. — Конечно. Ты… — Адам прикрыл на секунду глаза. — Скорее всего, я пугаю тебя сейчас, но я просто не знаю, как по-другому объяснить. Я не желаю тебе зла, но как делать все правильно, я тоже не знаю. Ты сейчас придешь домой и никому не скажешь о том, что случилось, верно? Потому что ты вообще никому ничего не рассказываешь. Но потом ты всю ночь не сможешь уснуть и утром тебе будет плохо. — С чего ты взял? — Ганс задумался. — Хотя… возможно, ты прав. Я не расскажу никому и мне все еще плохо. — Я могу помочь тебе уснуть. Если ты позволишь. Погрузить тебя в глубокий сон без сновидений. Так для тебя будет лучше. — Наверно. Ладно, я… я позволяю. — Отлично! Просто попытайся довериться мне. Адам даже улыбнулся, а затем вставил мозаику на то место, где она была, закрыв самого себя, после чего его силуэт, все еще видимый за разноцветными кусочками, просто ушел куда-то вбок, откуда изначально и вышел. Ганс остался один, но ненадолго. Послышался свист ветра, осколки провалились куда-то внутрь, будто сдутые этим самым ветром и с той стороны Ганс увидел собственную комнату, куда и прошел, выйдя в итоге из шкафа. И почему он не воспользовался Белой Комнатой сразу? Так можно было бы избежать встречи с девушкой. Он ведь делал это когда-то… Воспоминания были туманные, и от них кружилась голова. Ганс помнил, что в тот день, когда он открыл Белую Комнату и показал ее Рите, случилось что-то нехорошее, но что именно? Что-то связанное с мамой… Чтобы вызвать меньше подозрений (хотя он и так пришел на несколько часов позже, чем должен был), Ганс открыл окно, спустился по дереву, растущему у стены дома, на землю, а затем пошел к парадной двери, но остановился на углу, услышав голоса. Отец разговаривал с кем-то незнакомым, видимо, стоя на пороге. — Я считаю, вы прекрасно подходите для этого, господин Шульц, — говорил незнакомый мужской голос. — Все начнется где-то через полгода, может, чуть больше. Камни то все равно там растут и растут, как грибы после дождя. Он рассмеялся. Голос отца же был не настолько веселым, скорее, даже наоборот. — Тут бы больше подошло слово «паразиты». Кроме экспериментов, меня больше ничего не интересует там, воюйте без меня. Сколько времени мне могут дать ваши ампулы? — Вы хотели сказать таблетки вашей жены? Ну, посмотрите на вашу жену и узнаете, ха-ха. — Очень смешно, Грайс. — Ну, пару лет, так точно. Но потом вы должны… — Я знаю, что я должен… — прорычал отец. — Но если вы хоть пальцем… — О, не волнуйтесь, ваш сын и сам не даст себя обидеть. — Сомневаюсь в этом. Гансу стало не по себе: они явно говорили о нем, но что именно имелось в виду, было неясно. Голос незнакомца вдруг стал на несколько тонов холоднее: — Ампул хватит на несколько лет, господин Шульц, но после того, как все закончится, вы обязуетесь сдать все, что у вас есть, включая самого себя. А я взамен не трону вашего сына. — Хорошо. Я согласен. Только… давайте мне эти долбаные ампулы быстрее. Послышалась какая-то возня, а затем шуршание. — Вот. И, господин Шульц… не вздумайте умирать раньше времени. На вас жалко смотреть. Очень соболезную вашей утрате. — До свидания, Грайс, — интонация отца скорее подходила под фразу «пошел нахрен». В полутьме Ганс заметил, как от дома отошел темный силуэт в шляпе, отец же, судя по звукам, остался стоять на пороге. Ждать, пока он уйдет, пришлось довольно долго — Ральф Шульц курил, сидя на ступенях. Ганс решил не показываться, пусть даже сделав вид, что наконец пришел домой. Он все равно ничего скажет, он никогда ничего не говорит, а Гансу не хватит силы духа на него насесть. Что-то происходит, и это что-то связано с ним, Гансом. И с отцом, который… выпрашивал какие-то ампулы? Ганс уже начал карабкаться обратно на дерево, поняв, что отец просидит там еще долго, но тот, видимо, услышал шорох и пришел сам. В темноте виднелся кончик тлеющей сигареты. — Ганс, что ты делаешь? Он тут же застыл на месте. — Привет, пап, я тут просто… пришел домой. — Это ты так долго в школе был? — отец подошел ближе. — Ты зачем в окно лезешь? — Я… я не знаю. Отец вдруг рассмеялся, будто Ганс сказал какую-то шутку, но смех у него был нервный и, похоже, вызванный не совсем словами сына. — Ладно уже, чудик, пошли домой. Ральф Шульц подхватил его под руку, и они вдвоем прошли через главную дверь. Только на свету Ганс рассмотрел, что отец действительно выглядит больным: худым и уставшим, у него будто бы даже поменялся оттенок кожи на более желтоватый, что выглядело довольно жутко. Ганс вдруг с содроганием в сердце подумал, что не хочет, чтобы отец умирал, пусть тот и окончательно ушел куда-то в себя. — Паршивый денек… — вдруг пробормотал Ральф Шульц словно самому себе. — У тебя тоже? Отец скосил на него глаза. — Где ты в пыли так вымазался? — Я… меня послали в школьную кладовку, я там искал мел и перепачкался. Перед глазами так невовремя всплыло воспоминание о мертвой девушке, а Гансу нестерпимо захотелось, чтобы его утешили. Тот странный парень из Белой Комнаты пытался это сделать, но не так, как Гансу хотелось бы. В конце концов он и сам не знал, какое именно утешение хотел бы. Может, он его и не заслуживает, ведь он убийца. Отец наверняка убивал людей, у него можно спросить об этом, но Ганс уже знал ответ — убийца-отец не чувствует ничего, убийца-Ганс впадает в панику. Остаток вечера Ганс провел в своей комнате, кое-как угомонив раздражающую Берту. Он пытался сесть за уроки, но мысли путались, а буквы в учебнике скакали. Он уже придумал, что сделает завтра с утра — побежит к почтовому ящику. Если девушку нашли, есть вероятность, что об этом напишут. Тогда-то он все и узнает. В чем-то Адам был прав: Ганс не особо хотел быть мертвым или, что, возможно, даже хуже — лежать переломанной куклой в больнице с какими-то туманными перспективами. Адам сказал все верно, хоть и грубо. Адам… попытался быть другом, чем он ни был на самом деле. Ганс все еще не мог привыкнуть к мысли о том, что это он сам дал ему такое имя. Поняв, что больше ничего не соображает, Ганс, продолжая размышлять о прошедшем дне, не раздеваясь, лег на застеленную кровать. Хотелось спать, ведь прошлую ночь он просидел за рисунком, но образ мертвой девушки не давал уснуть. Он испугался и бросил ее там, пусть даже мертвую, но он и правда трусливая девочка, раз так сделал. Спустя время, Ганс все же разделся, расстелил кровать и залез под одеяло, но это не помогло. Он ворочался в постели несколько часов, но сон все не шел. Часы показывали уже час ночи, когда Ганс вдруг услышал глухой удар, будто упало что-то мягкое, после чего послышалась какая-то возня, двигали стул со скрипом. Кроме отца, в доме никого быть не могло, стало быть, это он. Тоже не спит. Сам не зная, зачем, Ганс встал и вышел в коридор. Из-под двери кабинета отца виднелся свет, так что он направился туда. — Пап? — он легонько стукнул по двери. — Ты там? Никто не ответил, но Ганс все же нажал на ручку. Отец сидел на полу у стены, обхватив голову руками. Ганс тут же подскочил к нему. — Что с тобой? Некоторое время Ральф Шульц молчал, тяжело дыша, будто не услышав его, но затем хрипло произнес: — Голова. У меня болит голова. Сука, как же сильно она болит. — Что мне сделать? — Там… я упал, и эта гребаная ампула укатилась под шкаф. Ты можешь… — Да, конечно. Ганс наощупь нашел маленькую ампулу с бледно-фиолетовой жидкостью, благо она не улетела слишком далеко, а затем подошел к отцу. — Тебе помочь? — он почувствовал, как к горлу снова подступает паника. — Давай, вставай. Он схватил отца за плечи и кое-как усадил его на кресло. Ральф Шульц был совсем никакой, Ганс видел его таким впервые в жизни. — Пап… ты только не умирай, — он несильно хлопнул его по щеке. — Пап! Тот не ответил. Гансу пришлось махнуть рукой у него перед носом, после чего отец медленно повернул к нему голову. — Ганс, ты должен сделать мне этот укол, я не думал, что сам не смогу… руки трясутся, я даже в ампулу попасть не могу. — Хорошо. Ганс понял, что сейчас точно не время задавать вопросы, молча достал из указанного отцом ящика шприц и, насадив иглу, набрал в него фиолетовую жидкость. Ральф Шульц кое-как закатал рукав. — Так, он вроде сказал, что нужно просто уколоть… дай я попробую. Несколько минут Ганс наблюдал, как отец дрожащей рукой пытался вогнать себе иглу в руку, но у него никак не получалось. Выглядело это жутко. В конце концов Ганс не выдержал, мягко забрал шприц и, по наставлению Ральфа Шульца, сделал укол. Повисла тишина. Отец сидел, закрыв глаза и рвано дышал, а Ганс так и стоял со шприцем в руке, все еще пребывая в некоем шоке от происходящего. — Что я тебе сейчас уколол? — наконец спросил он тихо. — Это должно помочь, — уклонился тот от ответа. — Наверно. Спасибо. — Ты… чем ты болен? — А… у этого нет названия. Оно не лечится, Ганс. Мне просто нужно кое-что закончить, а потом… — Ты тоже умрешь? — Я не знаю. Я постараюсь не доводить себя так больше. Это… получилось случайно, потому что эта тварь мне не хотела отдавать ампулы. Постепенно голос отца выравнивался, ему явно становилось лучше. Ганс потрогал ладонью его горячий лоб. — И сколько ты еще… ну, сколько… — он никак не мог это произнести. — Пару лет, надеюсь. Пока эта хрень меня не сгубит, — он кивнул на шприц. — Спасибо, Ганс. — Ты что… как это случилось? — Я не знаю. Ганс, послушай, это сейчас не так уж важно. — Как это неважно? Ты же умираешь! — Все люди рано или поздно умирают. Наверно, пришел и мой черед. — Нет… нет. А как же я? — Ты будешь один совсем недолго, — отец невесело усмехнулся. — Что это значит? — Хочешь того или нет, но духи в любом случае всегда присматривают за тобой. — Да на кой хрен мне… — начал Ганс и вдруг осекся. Отец знал. «Духи присматривают на тобой» — это и было подтверждение его знания. Гансу никогда не нужно было молиться духам, потому что они и так все время бродили рядом, как тот, что был в спальне отца. Воспоминание о том далеком разговоре всплыло так внезапно, будто Гансу нарочно его кто-то подсунул. Рука отца в волосах и его голос: «Я знаю многое о Долине духов, но, похоже, все еще не до конца. Но, обещаю, однажды я расскажу все, что знаю, тебе. Когда ты немного подрастешь, сынок. Ты веришь мне?» — И… и какой дух присматривает за мной больше всего? — спросил он тихо. — Кайю, — Ральф Шульц устало прикрыл глаза. — Ты веришь мне? И снова это «веришь». Отец как будто сомневался уже тогда. И тогда он ответил: «Конечно», ведь правда верил. А стоило ответить по-другому: — Нет, — слово само сорвалось с губ, и Ганс невольно прикрыл себе рот рукой, вспомнив, что дальше отец говорил именно про Кайю, ведь Ганс спросил о нем для Риты. Слова прорывались, будто сквозь густой туман: «…именно на эти вопросы я отвечу тебе, когда ты немного вырастешь и… будешь готов. Кайю ушел из Долины за… новыми впечатлениями. Извини, у меня и правда сегодня болит голова…» Он спросил для Риты, а отец ответил для него, но тогда он этого не понял. Размышления были прерваны вздохом Ральфа Шульца: — Не веришь… понятно. Я… я не заставляю тебя верить. — Ты никогда не заставлял. Почему? Отец прикрыл глаза и молчал так долго, что Гансу показалось, что он заснул, но стоило ему протянуть руку, как отец снова заговорил, так и не разомкнув веки: — Да потому что я сам не верю. — Но ты же говорил… и давно ты не веришь? — Не знаю. Это трудно объяснить, Ганс. Я верю только в то, что Долина существует, а не в то, что ей есть до нас дело. Это разные вещи. — Дядя Магнус когда-то говорил мне, что люди придумали легенды о Долине только потому, что боятся смерти и пытаются приукрасить ее. — Да, думаю, он в чем-то прав. И я даже не знаю, хорошо это или плохо. Мне жаль говорить это, Ганс, но Долина никогда не была предназначена для людей. Вся ва… наша вера строится на смутной надежде, что там, после смерти, есть что-то лучшее, чем этот мир, но это неправда. Страх смерти и есть самое лучшее, что люди получили. Какой смысл будет, если смерть утратит весь свой ужас? — Что это значит? — Страх смерти сделал человека идеальным, заставил его бежать от нее со всех ног. Единственными, кто не боялся Смерти, были духи. Но потом пришел Себастьян Варди, посмотрел Смерти в лицо и сказал: я не боюсь тебя, я напишу про тебя тысячи сказок, чтобы другие тоже не боялись, а верили. Ебаные романтики. И после этого все разрушилось. Но смерти нужно бояться, иначе в жизни не будет смысла. — Я боюсь. Я боюсь, что ты умрешь. И мне плевать, попадешь ты в Долину или нет, какая мне разница, если ты нужен мне здесь? — Это хорошо. Кайю тоже боялся и побежал от Смерти со всех ног, пытаясь найти свой смысл. — Он испугался смерти Джиноры? — Да, что-то такое… ха, а ты умный, Ганс. Страх смерти сделал Кайю уязвимым, почти таким, как люди, но не до конца. Ему больше не было места в Долине, но и не было места среди людей. Он знал это с самого начала, как решил сбежать, и не стал строить иллюзий, выбрав свой смысл сразу. — Какой? — Присматривать за потомками Джиноры, невольно разделивших его участь по его же вине. Ты же знаешь, да? — Да, я знаю. Это то, что ты хотел сказать мне, когда я был маленьким? — Почти. Почти все. Кайю оказался не нужен даже потомкам Джиноры и только помешал им, нарушив естественный ход вещей, и очень скоро он горько пожалел об этом, но изменить ничего уже было нельзя, оставалось только идти и идти вперед, повинуясь своему древнему Зову крови. — И что? Где Кайю теперь? — Теперь? — отец вскинул брови. — Теперь он готовится к тому, чтобы упасть в лапы Безумия, как единственного, кому он остался нужен. — Это звучит не очень хорошо. И что будет, когда он… ну, сойдет с ума? — Не знаю. Может быть, в порыве последних проблесков ярости и попытках защитить потомков Джиноры, он уничтожит всех, кто пытается до них добраться, устроив им смерть с небес и заставив снова бояться ее, как раньше. Ганс готов был поклясться, что на последней фразе отец слегка усмехнулся, будто вспомнив что-то забавное. — И что это значит? Смерть с небес? — А Варди не написал об этом, да? Ну, правильно, зачем об этом писать, зачем пугать людей… Это значит, что больше ничего не останется. Люди всегда слабее духов, но они забыли об этом, когда Варди стал рассказывать им сладкие сказки. Ганс тяжело вздохнул. Было похоже, что отец стал нести какой-то бред, возможно, из-за укола, а, возможно, и из-за болезни. — Пап, пойдем спать, а? — А? Да-да… ты иди, Ганс, я еще посижу тут. Не волнуйся, я больше никуда не упаду.***
Улегшись в постель, Ганс вдруг вспомнил слова Адама про «глубокий сон без сновидений» и, только подумав об этом, вдруг почувствовал, что веки и правда смыкаются. В ту ночь образ мертвой девушки больше не приходил. Утром же, только одевшись, Ганс побежал к почтовому ящику, даже не позавтракав. Ничего. В газетах не было ничегошеньки про мертвую девушку, будто ее и вовсе не было. Почти ничего не соображая, Ганс понесся на ту улицу, где вчера оставил ее, ожидая увидеть городскую стражу или хотя бы толпу жителей. Благо это место было недалеко от дома. Но то, что он там увидел, превзошло все его ожидания: около фонарного столба стояла та самая девушка и в гордом одиночестве курила сигарету. Ганс готов был поклясться, что это она, даже одежда на ней осталась та же самая: кожаная куртка, грубые цвета ржавчины брюки и высокие сапоги. Золотистые волосы, еще вчера измазанные кровью, мягкими локонами спадали на плечи. Это была она. Заметив Ганса, девушка махнула ему рукой: — Эй, ты! Так и знала, что придешь сюда. Люди такие предсказуемые. Ганс негнущихся ногах подошел ближе, а девушка усмехнулась, подмигнув ему на мгновение ставшим ярко-желтым глазом: — Ты знаешь, что теперь должен мне мотоцикл? — спросила она весело.
