Зов крови

      Снайпер ненавидел холод, и, будто издеваясь, апрель выдался очень холодным. Больше всего хотелось развести огонь, лечь рядом, укутаться во что-нибудь шерстяное и лежать так, пока весна не соблаговолит забрать свои права.       Один из пунктов он все же выполнил — лежал в углу на матраце, укутавшись в какое-то тряпье и оттуда наблюдал, как Яна пыталась накормить Алека чем-то жидким из консервы. Из-за раны Алека им прошлось остаться в супермаркете, и это было очень плохо. Сначала Снайпер попытался устроиться на крыше и следить за окрестностями, используя прицел на арбалете, чтобы к ним никто не подобрался, но наверху оказалось еще хуже, чем внутри. К концу первого дня ветер окончательно доконал, и Снайпер решил, что лучше будет сидеть внутри и обходить периметр, чем простудится наверху и тоже сляжет.       С другой стороны можно было сделать именно то, что он и хотел с самого начала — бросить эту парочку и пойти обратно в бункер самому. Вряд ли они выживут здесь вдвоем. Точно так же, как и Яна вряд ли оставит раненного Алека. «Можно просто тихо уйти, никому ничего не говоря», — эта мысль все крутилась и крутилась в голове, не давая покоя. Да и сколько они пробыли друг с другом? Неделю, может, полторы, не больше. С тех пор, как война пришла и в Железный город, дни слились для Снайпера в один сплошной поток.       Он снова взглянул на Яну и попытался представить, как бы выглядел ее труп. Алеку такая честь не досталась: он и так полулежал у стены, почти не шевелясь и напоминал умирающего. Снайпер иногда так делал — представлял людей, что были рядом, мертвыми, даже думал о них, как о мертвых, просто чтобы проверить, как оно. Что-что, а трупов он видел уже достаточно, чтобы воссоздать образы.       Снайпер знал простые истины, но никак не мог заставить себя принять их. Вот Яна лежит рядом с Алеком с пулей во лбу и широко открытыми глазами. Вот она сидит согнувшись у стены, вся посиневшая от холода — замерзшая насмерть, как тот бродяга в переулке, на которого Снайпер однажды наткнулся в темноте. Вот в комнату врываются какие-нибудь новые бандиты — соратники тех, которых они тут убили — и Снайпер прячется под грудой стеллажей, пока срывающую голос от крика Яну за волосы тащат куда-то в сторону матраса. Почти как в Амборе, где «фениксы» были совсем озверевшими из-за приказа уничтожать все, что движется и таскали девушек направо и налево. Тогда Снайпер не понимал, что происходит и когда они с Масгрейвом проходили мимо таких «кричащих» поселков, он чуть ли не закрывал ему уши в попытках спасти от ужасной истины. Теперь он понимал: можно было не только убить, но перед этим еще и воспользоваться, как простой вещью. Да, вещь кричит и вырывается, все еще на что-то надеется, но она обречена. И то же будет с Яной, если она и дальше продолжит вести себя как дура.       Он знал все это, но никак не мог успокоиться и принять это. Люди — просто жертвы, просто вещи, которыми можно воспользоваться и выбросить. Если он будет достаточно сильным, с ним такое не случится. И первое, что нужно — это перестать думать о других. Не смотреть на эту парочку, как на людей… А это ведь так похоже на логику «фениксов» из Амборы, неужели, чтобы выжить, Снайпер должен уподобиться им?       — Ты чего так смотришь? — тихий голос Яны отвлек от жутких мыслей.       Он поднял голову.       — Что?       — Ты смотрел на меня так пристально… Что-то не так?       — Нет, все нормально, — Снайпер сел, стягивая с головы рогожку.       Интересно, что бы сказала Яна, узнай, как он сейчас мысленно пару раз убил ее? Назвала бы его мерзким или моральным уродом или еще как-нибудь…       — Как он? — Снайпер кивнул на Алека.       — Не особо. Я продезинфицировала рану водкой, но, видимо, этого не хватило, чтобы… — она запнулась. — Короче, я уже обыскала все вещи этих уродов, которые тут были, но лекарств больше нет. А у Алека жар и… в общем, ему хреново.       — Ты можешь яснее? Что нужно?       — Антибиотики.       Снайпер сложил руки на груди.       — Я тебе что — ходячая аптека?       У Яны задрожали губы.       — Я знаю, знаю, что это почти нереально, но, может быть…       — Нам нужно уходить отсюда, — оборвал ее Снайпер. — Я боюсь, как бы сюда не пришли другие уроды и не уработали бы нас всех. Алек сможет идти?       — Нет, он едва съел три ложки, и утром его трясло, и…       — Я понял.       Наступила тишина. Снайпер раздумывал, как бы сказать Яне, что думает, а она просто молчала, опустив взгляд. Возможно, она тоже понимала, к чему все идет, но он сильно сомневался в этом. Эдита сказала правду: люди готовы на все ради тех, кого любят, но при этом на всех остальных им плевать. Яна не станет смотреть в лицо фактам, не сможет допустить даже мысли о том, чтобы бросить Алека. Яна никогда не поставит безопасность его, Снайпера, выше, чем Алека, ведь Снайпер ей по сути никто. Как и она ему… Как и Алек Снайперу.       — Яна, послушай… — начал было Снайпер, и дальше Яна, будто по внутреннему сценарию перебила его еще даже невысказанную мысль:       — Я никуда не пойду без Алека!       Это было более чем ожидаемо. Снайпер вздохнул.       — Ладно. Что ты предлагаешь?       — Я… я не знаю.       — Критикуешь — предлагай.       — Найти лекарство.       — Вот как? И кто пойдет его искать? — он усмехнулся.       И тут Яна предприняла неожиданный ход. Сжав кулаки и чуть вытянув шею, она заявила:       — Это ты втянул нас в это! Ты виноват в том, что Алека ранили!       — Я втянул — это верно, — он кивнул. — Но вы пришли в мой бункер сами, попросили у меня помощи. Моя помощь только такая, другого предложить я вам не мог. Видишь ли, Яна, мир жесток, а ты все никак не примешь это. Я не хочу рисковать зря и умирать, да еще и так глупо.       — Почему зря? Может быть, все получится?       — Может быть. А может и нет. За этим магазом я следил еще до того, как вы пришли, планировал ограбить этих бандюков и без вас. У меня был какой-то план. А ты предлагаешь мне делать непонятно что.       — Ты отвратительный.       — Как и мир вокруг, — он пожал плечами. — Я не пойду искать лекарство. Скорее всего, все аптеки уже обобрали, и если оно где и есть — то только у каких-то других бандитов, с которыми я вряд ли справлюсь сам, их еще и найти надо. Нет. Это слишком хреновая затея.       — Но мы не можем бросить Алека…       — Мы? Когда это ты превратилась в «мы»? Я могу его бросить. Даже лучше: я могу облегчить его страдания и пустить ему пулю в лоб. Вот мое предложение.       Яна ничего не ответила, но вместо этого вдруг ударила Снайпера ладонью по лицу. Он помотал головой.       — Ты охренела?       — Ты монстр! Как ты можешь так говорить? Неужели ты вообще никого не любишь? И не можешь меня понять? Я не могу сделать этого сама. Если хочешь… я пойду с тобой.       — Ну, Алека я точно не люблю. И ходить со мной никуда не надо, не хватало еще, чтобы и тебя подстрелили.       Снайпер поднялся на ноги, перекинул свою сумку через плечо, поднял арбалет и прошел мимо Яны к выходу.       — Ты куда?       — Пойду проветрюсь, — огрызнулся он. — Надоело все это.       С этими словами Снайпер вышел наружу. Холодный воздух ударил в лицо. Последние слова Яны застряли в мыслях. Монстр, который никого не любит… Именно таким мать в детстве описывала ему духа Войны. Не Эдиту, а кого-то другого, но это было и неважно. Это был тот дух, в которого верили напавшие на Амбору «фениксы». Он не должен был размышлять, как тот дух, ведь в каком-то смысле это значит, что он верит в него, а это не так. Мама и тот мужчина, Яспер, говорили, что раньше жители Амборы были милосердны и добры к чужакам, но времена заставили их поменяться. Масгрейв говорил, что хорошие люди достойны помощи. Он так сильно пытался переубедить маленького Оскара, но тот решил просто молчать и больше не спорить. Тогда он не понимал, зачем ему все эти разговоры. Теперь они обрели смысл.       Снайпер не заметил, как прошел несколько пустых кварталов. Встав возле стены какой-то многоэтажки, он прикрыл лицо руками и часто прерывисто задышал, пытаясь успокоить нервы, но ничего не выходило. Вина, глубоко спрятанная, тягучая и тяжелая вдруг с новой силой навалилась на плечи: он бросил маму. Да, он был ребенком, но уже тогда отдаленно понял все, прочитал в ее испуганных глазах. Какой смысл жалеть себя? Если бы он тогда не убежал, возможно, она была бы жива. Если бы он тогда не убежал, возможно, они бы погибли вдвоем, и не было бы сейчас монстра, что говорил с Яной и предложил ей взять ту же вину, что и он сам — бросить любимого человека на произвол судьбы. Нельзя себя жалеть, нельзя перекладывать эту вину на кого-то другого.

***

      Наверно, Яна не плохой человек. Даже не так. Скорее всего, она неплохой человек, просто… обычный. Не готовый к жертвам, страданиям, лишениям и другим ужасам. Не то чтобы Снайпер был к этому готов, невозможно быть готовым к такому, просто он относился ко всему как-то иначе.       Еще Масгрейв заметил это несколько лет назад, но уже тогда было поздно. Он единственный, кто понимал. Ну, вернее, Снайперу так казалось, хотелось, чтобы так было, он очень верил, что после смерти мамы Масгрейв действительно принял его таким, каким он был. Но даже он порой смотрел на Оскара с опаской, а тот просто пытался игнорировать это. В первый раз он заметил этот взгляд отца, когда впервые убил руками человека еще там, в Амборе. С помощью огнестрела — это было одно, а вот вручную… кажется, это был нож, Оскар напрыгнул на того парня сзади, вцепился в него изо всех сил и вонзил лезвие прямо в горло, опередив Масгрейва. Крови было много, и он испугался, повернулся к отцу… Может, это и правда выглядело ужасно — мальчишка с руками буквально по локоть в крови — но они были так близко к цели, почти дошли до «людей отца», как Оскар их тогда называл, почти выбрались из утопающей в крови Амборы, останавливаться было нельзя.       Но выражение на лице отца Оскар тогда запомнил на всю жизнь. Оно длилось всего секунду, и это был страх, он мог поклясться, что Масгрейв испугался. Оскар, и сам до конца тогда не понимая, что говорят в таких ситуациях, брякнул то, что ему самому когда-то говорила мама: «Люди не умирают — они становятся голубой травой и продолжают служить лесу». Это напугало отца еще сильнее, но ведь Оскар все сделал правильно. Одно неверное движение — и служить лесу могли они. Да уж, эта фраза не утешала. Впрочем, верования амборцев никогда и не были утешающими. Пока весь мир оглядывался на смерть и придумывал ей новые и новые формы, Амбора декларировала, что смерть — лишь иллюзия, для маленького Оскара устами матери: «И из трупов вырастут цветы». Смерть — это что-то спокойное и правильное, что-то, что должно произойти, дабы мир продолжал существовать. Но почему тогда, когда мама умерла, было так больно и до сих пор болит? Верой в иллюзию нельзя утешиться.       Этого никому нельзя было объяснить, Оскар вырос в Снайпера, и мир все сильнее стал разрываться от противоречий. Верила ли мама сама в то, что тогда говорила? «Лес зовет меня». Это ведь глупо, это лишь жалкие попытки смирения устами отчаявшегося человека. Никто не хочет умирать, никто не может утешить себя мыслью о служении лесу. Но мама верила, верила, верила… и теперь ее нет, а спросить больше не у кого. Теперь они все мертвы, и родина маленького Оскара превращена в выжженное поле, а он сам остался совсем один против всего мира, именно так это ощущается. Народ Амборы проиграл, обещание Яспера Дэвиера о том, что можно будет вернуться на родину теперь казалось туманным и несбыточным. Все это не имело больше смысла.

***

      Снайпер остановился, услышав далекие выстрелы. Военные боролись с бандитами, первые месяцы полного разбоя сменились кое-каким порядком. Те, у кого сохранились документы, сходились поближе к центру города, других арестовывали до выяснения обстоятельств. Здесь все случилось совсем не так, как в Амборе. Здесь война была иной, в ней чувствовалась какая-то цель.       По хорошему, нужно было уходить куда-нибудь далеко отсюда, но Снайпер понимал, что и эта затея гиблая. С одной стороны города протекала река, плотно огибая его, с другой «фениксы» устроили то место с трубами, и там все охранялось. Снайпер слышал, что если Ральф Шульц, которого так боится Алек, где-то и есть, то именно там, где трубы, так как в самом городе его нет. А попасть в то место было равноценно подписанию смертного приговора, и те бандиты, из разговоров которых Снайпер это выцепил, жутко боялись, болтали о каких-то экспериментах над людьми ради изучения Долины духов. Город был оцеплен, будто бы и вправду для эксперимента, бежать было бесполезно. Снайпер старался об этом не думать.       Он приближался к небольшой площади, как вдруг услышал чей-то голос впереди и замер на месте. Кроме как через площадь, дальше было не пройти, та улочка, по которой он шел, вела прямо к ней. С другой стороны он ведь никуда особо и не шел, так что можно было повернуть назад.       Снайпер прислушался. В первый раз он от внезапности не сумел разобрать слова, а больше голос ничего и не говорил. Из улочки виднелась статуя, что была на площади: тоненькая женская фигура в платье с протянутыми вперед руками, будто бы от нее кто-то уходил. Только вот теперь у девушки отсутствовала голова, должно быть, снесло взрывом поблизости, а то и кто нарочно отрезал. Снайпер слышал про такое — что памятники можно красть, но не понимал, зачем.       Сейчас было явно не время об этом думать. Снайпер прижался к стене ближайшего дома, пытаясь слиться с тенью, и оттуда наблюдал за доступным с этого места кусочком площади. Несколько минут ничего не происходило, ему даже показалось, что голос ранее почудился, и это на самом деле были собственные мысли, но вдруг к статуе подошел парень. Видимо, эти несколько минут он стоял поодаль, так что Снайпер его не видел.       Парень медленно обошел статую кругом, внимательно осматривая серый камень, будто пытался найти в нем тайное послание. В руках он держал то ли тетрадь, то ли большой блокнот. К ногам незнакомца подбежала черная кошка, он нагнулся и небрежно погладил ее, затем указал на статую и снова что-то сказал, но теперь уже гораздо тише, чем в первый раз, до Снайпера долетело лишь приглушенное «печальное». Кошка потерлась о ноги парня, подскочила в попытке достать кончики серого шарфа, но парень отпрянул, не дав ей повиснуть на нем. Еще пару минут он рассматривал статую, раскрыв блокнот и прямо на весу делая в нем пометки выуженным откуда-то черным карандашом. Кошка бродила рядом.       Снайпер вздохнул. Нужно было уходить, но возвращаться к убитой отчаянием и злостью Яне не хотелось. Да и потом было что-то притягательное в этой сцене у безголовой статуи, что-то… нормальное. Снайперу вдруг вспомнилось, как они с отцом стояли на берегу реки, что омывала Железный город, в ожидании парома на ту сторону, где жила сестра отца, и он увидел много людей, сидящих у воды с мольбертами и рисующих пейзаж. Вот этот парень был чем-то похож на них.       Наконец он закончил исследовать статую и сел на камень прямо под ней, положил блокнот на колени и стал увлеченно водить карандашом по бумаге, склонив голову так, что волнистые темные волосы закрыли лицо. Снайпер продолжал стоять неподвижно, чего-то ожидая, как вдруг из разбитого окна над его головой вылетел ворон и с громким карканьем закружил в воздухе точно так, чтобы оставаться в недосягаемости.       — Ну-ка тихо, каркуша! — зашипел Снайпер, но было поздно.       Кошка повернула голову в его сторону, желтые глаза блеснули в лучах холодного солнца. Он не успел толком ничего сделать, как кошка стремглав кинулась к нему, преодолев расстояние буквально за пару секунд, и с разбегу кинулась к нему на руки. Снайпер вздрогнул, но поймал ее, а кошка тем временем ловко перебралась к нему на плечи, топчась лапами по затертой ткани куртки и громко удовлетворенно мурлыча. Она будто бы пыталась сказать что-то вроде «Нашла! Нашла!» Ворон тут же улетел, словно довольный выполненной миссией.       Снайпер попытался сбросить кошку, но та крепко уцепилась когтями, не желая слезать.       — Брысь, брысь, — зашептал Снайпер, поглядывая на парня. — Что у вас тут за зверинец сегодня…       Незнакомец встал с камня и вдруг сказал довольно громко:       — Я тебя вижу.       Снайпер замер, кошка наконец устроилась у него на плечах и тоже перестала шевелиться. Незнакомец смотрел прямо на него.       — Иди сюда, — продолжил он, лишая надежды, что в первый раз обратился к кому-то другому.       И Снайперу пришлось выйти на площадь прямо с кошкой на плечах. Парень все так же стоял, прижимая к себе блокнот одной рукой, а другой стиснув ремень коричневой наплечной сумки. Он не выглядел враждебно, но было в нем что-то странное, и, только подойдя ближе, Снайпер понял что. Незнакомец был чистым и опрятным, его одежда была точно подогнана по размеру, а не висела мешком, как на Снайпере, что нашел себе чужую куртку в начале зимы и ботинки на пару размеров больше, чем нужно.       Он вдруг почувствовал себя смущенным. Парень стоял спокойно, его лицо казалось расслабленным, хоть и печальным, но к грустным лицам Снайпер давно привык. Вдруг захотелось убежать, но не от страха, а из чувства неправильности происходящего. Что-то подобное он почувствовал, заговорив впервые с Эдитой. Но она была духом, а парень выглядел вполне реальным, да и глаза у него имели вполне себе человеческий светло-карий цвет.       Незнакомец молчал и с некоторым волнением рассматривал шрам Снайпера. Длинные белые пальцы крепче сжались вокруг пружинок блокнота, но взгляда парень не оторвал. Он смотрел не так, как Яна и не так, как Алек. Снайпер наконец понял, что в глазах Яны тогда, в лесу, плескалась жалость, Алек глядел с брезгливостью и всякий раз отводил взгляд, а этот чистый… смотрел с тревожным интересом.       Кошка на плечах зашевелилась, подняла голову, ткнулась мордочкой Снайперу в щеку, заставив его смутиться еще сильнее и опустить голову. Парень хоть и был худощавым и хрупким на вид, но вряд ли уступал в росте Алеку и при такой опасной близости мог бы легко свалить с ног. Снайпер даже невольно положил руку на нож, спрятанный под курткой, и под шипение кошки на плече сказал:       — Чего тебе надо?       Голос получился более хриплым и тихим, чем ожидалось и хотелось. Снайпер всегда знал, что у него «амборский» акцент, который сразу слышен — тихий, будто шелестящий и оттого жуткий голос, но мало кто из других тактов знал, что именно в Амборе так разговаривают, да и сейчас уже всем было плевать: как бы ты ни разговаривал, тебя прикончат за милую душу, и это в некотором роде спасало. И чем дальше в глушь, тем акцент был сильнее. От этого невозможно было избавиться, и вот сейчас это как-то уж очень сильно дало о себе знать. Снайпер поджал губы и поднял взгляд.       Незнакомец улыбнулся, и его улыбка выглядела искренне и просто, не слишком широкая, но и не на грани поднятых уголков губ, словно они стояли не посреди разрушенного войной города, а познакомились, случайно столкнувшись на людной улице. Это было странно и как-то даже завораживающе. Снайпер убрал руку с ножа.       — Ничего. Мне — ничего.       Голос парня был четким и чистым и каким-то уж излишне спокойным. Он сделал шаг назад, на секунду прикрыл рот кулаком, о чем-то задумавшись, а потом вдруг выдал:       — Можно я нарисую тебя?       — Чего? Это какой-то прикол?       Снайпер, наверно, впервые с начала войны, совершенно растерялся. Казалось, даже при встрече с Эдитой он не был настолько удивлен. Испуган, но не удивлен, ведь в духов все же верил, хоть и в других. А здесь не было страха, только изумление и потерянность. Потому что парень был реален, как и его простая улыбка, и «обычный» вопрос.       — Я похож на прикол? — спросил он, приподняв брови.       — Нет, но…       — Так можно? Я обещаю, нарисую тебя хорошо. То есть… твое лицо.       — Мое лицо… — Снайпер невольно потрогал пальцами кривой нос. — Зачем?       — Просто. Мне нравится рисовать и… — он так и не окончил фразы, вместо этого начал другую. — Если захочешь — я отдам тебе рисунок, когда закончу, и если не понравится, то можешь его порвать.       — Э-э-э… а что надо делать?       — Ничего такого, пойдем туда…       Парень указал рукой в сторону кафе. Вернее, в сторону того, что когда-то было небольшим кафе, насколько Снайпер помнил. Теперь вход в тот дом был завален, но парочка деревянных столиков, оставшихся еще с лета вместе с несколькими опрокинутыми стульями каким-то чудом уцелели.       Снайпер проследовал за парнем, кошка на плечах зашевелилась и наконец соблаговолила спрыгнуть на землю, снова засеменив у ног хозяина. Далекий голос, как и всегда, оповестил о том, что тех, кто будут найдены за пределами обитаемой зоны без каких-либо документов, ждет арест. Незнакомец никак не отреагировал на это, впрочем, как и сам Снайпер. Можно подумать, он где-то эти документы найдет, когда на самом деле они небось погребены под грудой камней в том месте, где был дом отца. А вот у парня такие бумажки вполне могли бы быть. Снайпер где-то в глубине души понимал, что хорошо одетые люди, будь то взрослые или подростки, все равно как-то относятся к «фениксам», но пазл никак не хотел складываться. Этот парень тут совсем один, такой спокойный и, казалось, беззлобный. Да уж, казалось. Снайпер снова нащупал под курткой нож и мысленно вонзил его в спину незнакомцу, затем отбросил эту идею. Чего он так боится?       Парень жестом пригласил его сесть на один из пыльных плетеных стульев, затем поднял еще один, кое-как отряхнул его ладонью, сел напротив и положил блокнот на стол.       — Так… мне просто сидеть и смотреть на тебя?       — Угу.       Парень полистал страницы, и Снайпер успел заметить множество листов, испещренных мелкими круглыми узорами, чем-то похожими на иней. Найдя чистый разворот, незнакомец порылся в сумке, достал черный карандаш и поднял взгляд на Снайпера. Тому захотелось опустить голову, но он усилием воли заставил себя не делать этого. Вот уж странно: обычно это сам Снайпер любил смущать других своим шрамом, гладя им прямо в лицо, а тут все вышло наоборот. Незнакомец снова улыбнулся.       — Так хорошо, да.       Кошка одним прыжком взобралась на столешницу, села прямо рядом с его рукой и уставилась желтыми глазами на листок. Снайпер не нашел ничего лучшего, как спросить:       — Это твоя?       — Кто?       — Ну, кошка.       — Типа того, — парень сосредоточенно водил карандашом по бумаге. — Если кошка просто однажды пришла и теперь таскается за тобой всюду, то можно ли считать ее своей?       — Наверно. Кошки они же вообще…       — Бродят сами по себе, — закончил за него парень. — Да, я знаю. Но она милая.              Снайпер слегка кивнул. Ему на миг захотелось вскочить, опрокинуть стол и закричать что-то вроде: «Что происходит?! Ты кто такой?! Откуда ты взялся тут?!» но почему-то момент наигранного спокойствия казался таким желанным. Парень, несмотря на свою странность, принес то, Снайпер уже давно не ощущал: возможность ни о чем не думать. Возможно, так казалось лишь потому, что он еще ничего толком не сказал, а просто сразу перешел к действиям, не дав опомниться и взяв все на себя.       Пауза затягивалась, и Снайпер снова брякнул первое, что пришло в голову:       — И ты рисуешь все?       Парень отнял руку от бумаги и внимательно посмотрел Снайперу куда-то в район переносицы.       — Ну, я хотел нарисовать эту статую, но у нее нет головы, и я пытался придумать, какая она у нее была и… думаешь, девушка была печальная или веселая?       — Веселая, — мрачно ответил он. — Девушка типа встречает кого-то, руки протягивает. Волосы у нее такие длинные были, в косу заплетены.       — Оу. Так ты знаешь…       — Да, я жил тут неподалеку. Раньше. Ну, ты понимаешь.       — О, тогда, может быть, ты знаешь, где здесь была библиотека? — спросил вдруг парень.       «Ну начинается…» — подумалось Снайперу, а незнакомец, будто прочитав его мысли, поспешил продолжить:       — Ты не подумай, ничего такого, просто я ищу одну книгу с легендами.       — Про духов, что ли?       — Ага.       Карандаш мерно шуршал по бумаге, Снайперу не хотелось смотреть на рисунок, так что он продолжал разглядывать парня. У того были чистые, хоть и растрепанные волосы, худое, чуть вытянутое лицо, тонкий нос и бледные губы. Ничего необычного, но Снайпер почти физически чувствовал контраст между ними двумя. Сам он давно не смотрелся в зеркало, но подозревал, что на фоне «безупречного» незнакомца смотрится совсем уж законченным бродягой. И не противно ему с ним сидеть?       — А ты веришь в духов? — спросил парень тихо.       — Да, — отчеканил Снайпер, решив не вдаваться в подробности. — А ты?       — Так же.       «Ну, нет уж, не так же, — промелькнула ехидная мысль. — Еще поискать надо тех, кто в Лесных духов верит». Но вместо этого Снайпер решил показать, что заинтересован:       — И что там за легенда?       — Хочу убедиться, что я понял одного человека правильно. Он говорил, что «Легенда о проклятом народе» поможет мне что-то выяснить.       — Э-э-э… ладно. Я не знаю про такую.       — Но где библиотека ведь знаешь? Сможешь показать?       — Да, только если там нет никого. Ну, знаешь, солдаты. А так это не особо далеко.       Незнакомец немного помолчал, задержав кончик карандаша в одном месте, что-то там старательно зарисовывая, а потом произнес очень уверенным тоном:       — Здесь сейчас никого нет, можно не бояться.       — А где есть?       — Там, возле… возле полицейского участка, солдаты там собираются. Но это далеко, почти в часе ходьбы отсюда. Наверно. А здесь никого, только руины.              Снайпер нахмурился. Опрятный паренек примерно его возраста в таком месте один — да он, верно, ребенок кого-то из «фениксов», иначе откуда он может знать такие вещи. Это опасение с самого начала пряталось глубоко в мыслях, об этом не хотелось думать.       — Зачем ты здесь? — спросил Снайпер.       Незнакомец снова поднял взгляд и по нему было видно — он понял, к чему этот вопрос, но, казалось, ничуть не волновался.       — Я не знаю, — он пожал плечами. — Я… наверно, я не должен быть здесь, но отец сказал, что моя жизнь ценна. И поэтому я тут, с ним.       — А где он?       — Там… — парень неопределенно махнул рукой. — Я не хочу говорить об этом, я пришел сюда как раз чтобы быть от него подальше.       — Что, хреновый отец?       — Типа того. Я правда не хочу об этом… понимаешь, я не знаю тебя, ты не знаешь меня, разве в этом нет чего-то прекрасного?       — Чего? Слушай, я без понятия, что ты за хрен такой, но если где-то поблизости разбомбили дурку, и ты сбежал из нее, то ты мне, пожалуйста, так и скажи.       — Не смешно. Я просто не хочу говорить ни о чем… — он запнулся, подбирая слово. — Ни о чем конкретном, понимаешь? Так проще.       — П-ф, проще, — с иронией голосе повторил Снайпер. — Ты еще скажи, что жизнь вообще простая штука.       — Нет, — парень покачал головой. — Совсем не простая.       — Тогда разве ты не видишь какого-то несоответствия? Между мной и тобой.       — Вижу, — парень отложил карандаш. — Но разве тебе не нравится разговаривать вот так, ничего не зная? Или ты боишься меня? — он склонил голову набок. — Можешь перестать нащупывать свой нож, я не трону тебя. Я никому не желаю зла.       — О, как.       Снайпера передернуло, но незнакомец смотрел так успокаивающе и мирно, что не поверить в его слова было трудно.       — И что, — взволновано продолжил Снайпер. — Нет людей, которые тебе не нравятся?       Парень на секунду задумался.       — Есть, конечно. Но зла я им все равно не желаю.       — Это странно. Я думал, такие как ты не любят таких, как я, и не должны общаться друг с другом. И наоборот.       Похоже, теперь пришла очередь парня смущаться. Он подпер кулаком голову, перевел взгляд на кошку и стал быстро-быстро поглаживать ее свободной рукой.       — Мой отец говорит, что все люди одинаковые, — он почти шептал, так что Снайперу пришлось податься вперед. — Значит, ты такой же, как я. И значит, я могу говорить с тобой, если захочу. И вот я захотел.       — Ты же сказал, что у тебя хреновый отец, — это начинало походить на фарс. — Зачем его слушать?       — Это ты сказал, — отпарировал незнакомец. — Отец когда-то был хорошим, и я считал, что он говорит правильные вещи, просто я их не понимаю. Как ты думаешь, может ли он продолжать говорить правильные вещи, будучи уже плохим отцом?       — Э-э-э… я ничего не понял, но люди не одинаковые. Ты говоришь точно как моя… подруга, — Снайпер подумал о Яне и их недавнем споре про взорвавшийся в Ляйдене поезд.       — Я недавно понял, что эту фразу «все люди одинаковы» все понимают по-разному, — парень пожал плечами. — Я думаю, что ты такой же, как я, просто сейчас так вышло, что тебе хуже, чем мне. Но это совсем не значит, что я буду презирать тебя, понимаешь?       — Не очень. Я привык, что одни люди относятся к другим, как к мусору просто по факту рождения.       Парень вырвал страницу с рисунком из блокнота и ответил:       — Ты… вроде как смотришь на людей, как на целый большой организм, — он легким движением толкнул листок к Снайперу. — Попробуй делать, как я.       — Это как?       — Я считаю, что нужно пытаться отбросить предубеждения.       — Как я могу их отбросить, если вот там вот в паре километров отсюда «фениксы» убивают таких же несчастных, как я. А ты — ребенок одного из них, ты сыт, одет и счастлив.       — Я… ну, да. Правда, я не счастлив, но это неважно, — парень совсем потупился. — Я просто не хочу думать об этом. Пока я рисовал тебя, я ни о чем не думал, только о том, как бы получше изобразить твое лицо. А ты думал о том, что я презираю тебя?       — Не совсем. Я думал о том, чего тебе надо.       — Мне — ничего, — повторил свою начальную фразу парень. — Неужели тебе так сложно поверить в это? Я пришел сюда, чтобы забыть… забыться. Как-то так. Я встретил тебя случайно и решил нарисовать просто потому что захотел. Мне не нужна причина, чтобы делать такие вещи.       — Странный ты.       Снайпер наконец опустил взгляд на рисунок. Что ж, он не мог отрицать, что незнакомец рисовал весьма неплохо, хоть и изображение лица со шрамом — его собственного лица — было противно само по себе. Тот добрый врач сказал правду: не прошло и полугода, как Снайпер почувствовал отвращение. Шрам перерезал лицо наискось, будто бы закреплял и запечатывал на нем неестественные искаженные им самим эмоции. Видимо, незнакомец пытался как раз таки изобразить смущение, но вышло странно и дико, ведь правая часть лица совсем не двигалась и казалось, что лицо недобро ухмыляется. Может, именно из-за этого Яна так злилась — ей все время казалось, что Снайпер насмехается над ней.       Зато с глазами парень явно перестарался: два темных, бездонных омута глядели прямо в душу, может, это было не смущение. Снайпер мысленно хмыкнул: неужели он на миг испугался сам себя? Это же глупо. Видать, именно пока рисовались глаза, разговор дошел до критической точки, когда незнакомец задержал карандаш слишком долго.       — Нравится? — с тихой надеждой в голосе спросил парень.       Инстинктивно захотелось сказать что-то колкое и мерзкое, ведь он позарился на больное — на испорченное лицо и навсегда отнятый человеческий вид. С другой стороны к словам было не прикопаться: лицо — интересное, зачем рисует — просто так, потому что захотел. И ни единой темной мысли. Колкость пришлось проглотить, ведь для нее не было причин. Нагрубить незнакомцу не получалось, да и чего уж таить — в конце концов не хотелось.       — Нравится, — так же тихо проговорил Снайпер. — Ты хорошо рисуешь.       — Так ты возьмешь себе или как?       — Я…       С одной стороны Снайпер не хотел, чтобы его портрет видел кто-то еще. С другой — мысль о том, чтобы взять рисунок себе, вызывала странные чувства.       — Никто никогда мне ничего не рисовал, — кое-как сориентировавшись, сказал он.       — Ну, значит, я первый. Бери?..       Негнущимися пальцами Снайпер сложил листок вчетверо и спрятал себе в сумку. Незнакомец же сложил блокнот в свою и встал из-за столика.       — Так, покажешь, где библиотека?       — Пойдем…       Такого Снайпер не ожидал: на месте библиотеки они обнаружили пепелище. От некогда огромного здания осталось лишь несколько закопченных стен, жутковатые остатки главной винтовой лестницы и куча хлама, превратившегося в грязное месиво, в котором уже было не различить, что где. Видимо, библиотеку подожгли незадолго после начала войны, да притом еще и весьма тщательно: невозможно было рассмотреть ничего целого. Книги просто уничтожили.       — Что за хрень? — прошептал Снайпер. — Я не знал об этом.       Незнакомец выглядел раздосадованным, но сказал:       — Так я и думал. Ладно уж, спасибо тебе, парень.       Снайпер пнул ногой какую-то обугленную деревяшку.       — Теперь что? — спросил он.       Парень потер затылок и вдруг сказал:       — Слушай, тебе чего-нибудь нужно?       — В каком смысле?       — Ну, я знаю, что вам тут всем плохо и… я бы мог принести тебе чего-нибудь. Еды, может, какой…       — Лекарство, — выпалил Снайпер прежде, чем успел что-то сообразить. — Мой приятель ранен и ему нужны антибиотики, там рана воспалилась и…       — Понятно, — незнакомец кивнул. — Я принесу. Ты сможешь прийти завтра на ту же площадь с безголовой статуей? Скажем… к двенадцати?       — Я постараюсь.       — Тогда буду ждать тебя там, — еще одна ободряющая улыбка.       — И это тоже… просто так? Мы ведь даже твою книжку не нашли.       — Угу. Я… я хочу помочь. Вернее, я бы хотел помочь всем, но так невозможно.       — Это уж точно.       — Но я могу помочь тебе, — новая обезоруживающая улыбка. — Так… так будет правильно. И тебе будет лучше. И мне тоже. Наверно.       — А тебе то чего? Если кто-то запалит, что ты воруешь лекарства у «фениксов»…       — Не запалит. То есть… тебе не нужно об этом волноваться. Мне станет лучше на душе, потому что я не могу видеть, как вокруг меня страдают люди. Я обязан помочь, даже если только тебе одному.       Снайпер не нашел, что ответить, такой взгляд на жизнь был ему совсем не близок. Если он и помогал кому-то, то не «для» или «потому что», а, скорее, «вопреки». Вопреки здравому чувству эгоизма.       От мыслей отвлекла ладонь, что парень аккуратно протягивал для рукопожатия. Снайпер неуверенно принял его, и незнакомец слегка сжал в белых пальцах его серые от пыли. И не мерзко ему…       — Кстати, я Ганс, — сказал парень.       — Снайпер. Ничего не спрашивай, просто называй меня так.       — Как хочешь, — он пожал плечами. — До завтра, Снайпер!       Парень отошел на пару шагов, развернулся на каблуках и довольно быстро скрылся в узком проеме между домами, даже не дав Снайперу успеть подумать о том, куда конкретно он пошел, ведь, в конце концов, солдаты были совсем в другой стороне. Черная кошка, отвлекшись от изучения какого-то сгоревшего обломка, неторопливо засеменила за своим хозяином. Снайпер же побрел обратно в супермаркет.

***

      Яна встретила Снайпера грустной улыбкой, попыталась узнать, куда он ходил, но он лишь отмахнулся, спросив, не было ли чего подозрительного. Нет, все было тихо. Но надолго ли? Каждый раз, как Снайпер смотрел на трупы бандитов, которые они с Яной вместе перетащили за стеллажи, подальше от подсобки, где сами расположились, чувство тревоги нарастало. Кто-то мог знать их, прийти проведать… ну, или просто наткнуться на это место, как они. Мог следить за ними прямо сейчас, как раньше следил за этим магазином сам Снайпер. И тогда один неуслышанный шорох — и им троим конец. Вот этого Снайпер боялся больше всего. Супермаркет никак нельзя было назвать безопасным местом.       Про того парня… про Ганса и его внезапную щедрость Снайпер решил пока не говорить. Того и гляди Яна обретет новую слишком уж стойкую надежду. Нельзя было давать ей такую надежду, как бы жестоко это ни звучало. В конце концов, кто знает, что у этого Ганса на уме, тем более, что поведение его местами напоминало сумасшедшего, пытающегося убежать куда-то в свой мир фантазий.       Они с Яной почти не разговаривали в этот вечер — каждый думал о своем. Молча вскрыли несколько консервов и поужинали холодным супом, потом Яна так же молча перетащила один из матрацев поближе к Алеку, уселась рядом и принялась разматывать повязку у него на плече. Снайпер равнодушным взглядом наблюдал, как Алек подскочил от боли, а Яна стала тихо-тихо говорить ему что-то на ухо, пытаясь успокоить. Даже в полутьме было заметно, что лицо Алека бледнее мела, да и трясло его не по-детски — Яна была права — дела не становились лучше.       Снайпер зевнул, поднялся на ноги и подошел к ним. Алек поднял на него мутноватые голубые глаза и спросил ядовито:       — Че, пристрелить меня хочешь?       — Не-а, просто подожду, пока сдохнешь, — огрызнулся Снайпер.       Алек поморщился то ли от боли, то ли от слов. Яна покачала головой. Снайпер ожидал возмущения на свою реплику, но она все еще молчала. Обиделась, что ли? Или просто… смирилась? Если второе, то Снайпер даже готов был ее зауважать.       — Ладно, — он махнул рукой. — Хреново это, что плохо тебе, тут ничего не попишешь. Не знаю я, что сказать, понятно?       Алек прикрыл глаза, Яна потуже затянула повязку у него на плече и сказала тихо, непонятно к кому обращаясь:       — А так бы я была… да еще и похуже. Он же меня ударить хотел.       — Не ударил, и хорошо, — Снайпер закатил глаза. — Слушайте, ребята, ну не знаю я, что вам такого сказать, а всякая обнадеживающая хрень, типа «все будет хорошо» или «ты обязательно выкарабкаешься» — это не для меня, да и… неправда это. Мы просто… кучка растерянных детей.       Ему показалось, что Яна кивнула.       — Ладно. Я сегодня посижу ночью, мне все равно нужно подумать кое о чем. А вы спите. Небось сидела целый день, плакала над своим Алеком. Утомленное лицо Яны на миг приняло озлобленное выражение, но оно почти сразу же исчезло — возможно, Снайпер нечаянно сказал правду.

***

      На крыше супермаркета гулял холодный ветер, но это было наилучшее место для дежурства, откуда можно было видеть сразу все вокруг. Снайпер устроился под трубой вентиляции, положил найденную на этой же крыше винтовку себе на колени — к ней не нашлось патронов, кроме тех, что и так были внутри. Да и к тому же винтовка оказалась очень тяжелая: Снайпер смог бы стрелять из нее разве что только лежа, но зато прицел хоть немного обнадеживал — из него периодически можно было осматривать округу.       Некоторое время Снайпер молча пялился на луну, думая о том, хорошо ли его видно со стороны из-за нее, но потом решил, что ходить вокруг магазина или и вовсе сидеть внутри — совсем неэффективно и слишком опасно. В конце концов луна осветит не только его, а и всех, кто захочет прийти.              Снайпер достал из сумки рисунок и, борясь с желанием его сразу порвать, развернул. В лунном свете собственное лицо выглядело не только некрасиво, но еще и как-то по-звериному зловеще. Невольно вспомнилось, как отец называл его волчонком. Вот бы сейчас услышать его вкрадчивый спокойный голос и спросить, как быть. Снайпер многое отдал бы за это сейчас, хоть у него особо ничего и не было. Тут же в мыслях всплыл образ Таисии, но ее теплые карие глаза сейчас хлестанули холодным чувством вины. Что же он скажет отцу про нее и про мачеху? Что он скажет про самого себя и свое лицо? Нет, нет, лучше было бы никогда не показываться Масгрейву на глаза, пусть он подумает, что приемный сын «доблестно» сгинул вместе с родными… А сам Снайпер в это время убежит куда-нибудь далеко-далеко…       Над головой пролетела птица. Снайпер не против был бы и сам превратиться в птицу. Но вместо этого откуда-то сбоку раздался голос:       — Что делаешь?       Он резко повернул голову — рядом светились два красно-черных глаза Эдиты.       — Твою ж мать, у меня так однажды сердце остановится, если будешь так делать, — Снайпер поднес руку к груди.       — Тогда ты станешь моим, — она как-то приторно улыбнулась.       — Да хрен тебе, — он показал ей средний палец. — Я только в Амборе умру, не раньше.       Эдита засмеялась, прикрывая ладошками рот.       — А что, это хорошая мотивация! — воскликнула она. — Мне нравится!       Что-то она сегодня была необычно весела.       — Так что тебе? — устало спросил Снайпер и вздохнул.       — Картинки рассматриваешь?..       — Да вот, нарисовал один… парень. Не знаю даже, что думать по этому поводу.       Эдита посмотрела ему через плечо так, что венок красных маков у нее на голове почти коснулся уха, и саркастично произнесла:       — Ой, ну, в жизни ты красивее, конечно.       — А ты то какая красавица, — пробурчал Снайпер.       — Да, я знаю. Вообще… — Эдита отошла на пару шагов и крутанулась на месте. — У меня когда-то были волосы цвета соломы, зеленые глаза и меня звали Ленор. Веришь?       — Э-э-э… ну, наверно. Тебя перекрасили?       — Ага. Ну это так… у всех нас так, это нормально.       Она покрутилась еще несколько раз, разметав полы белого платьица, несколько красных лепестков сорвались с цветов и растворились в воздухе. И только тут Снайпер заметил белую прядь среди черных длинных волос.       — Это ты чего? Стареешь? — спросил он.       — А? Нет, это я становлюсь все краше, — она театрально намотала белый локон на палец.       — Понятно.       Снайпер сказал это, так как понял, что Эдита вряд ли объяснит ему хоть что-то. До духов лучше было не докапываться. Но Эдита вдруг прекратила дурачиться, подошла поближе, и тон ее стал серьезным:       — Ну, что ты такой хмурый, Оскар? Что-то случилось?       — А как ты думаешь?       — Я понимаю… тащить на себе мертвецов — это тяжело. Как будто это лично ты их убил, хотя это не так. Я права?       — Да. Как-то так, — он покачал головой. — Просто я не хочу, чтобы это снова повторилось, а оно повторится. И снова будут мертвые… у меня за спиной. Что мне делать, Эдита?       — Ты спрашиваешь у меня?       Эдита спросила это с такой же интонацией, как тогда, когда он попросил ее прочитать дневник деда Алека. Будто бы под этим имелось в виду что-то вроде: «Ты точно хочешь спросить именно у меня?» после чего пути назад (что бы за пути это ни были) навсегда отрезались.       — Ну, ты же дух. Наверно, ты умная. Помоги мне. Пожалуйста.       Красные глаза прищурились.       — Я не смогу сказать тебе чего-то, чего ты сам не знаешь, — она сделала паузу. — И дам лишь то, что у тебя уже было, ведь мне казалось, ты уже принял решение, разве нет? Вина и ответственность не дают тебе отступить. Скажи мне, зачем мучаться?       — Я просто… ну, быть с людьми — это хорошо, но в конце концов это всегда причиняет боль и ничего другого.       — Под моим крылом — уж точно.       — Да, — кивнул Снайпер и ему показалось, что Эдита удивилась. — Но если я уйду и брошу этих ребят… мне будет еще хуже. Пусть лучше я буду жить с осознанием того, что я делал, что мог и ничего не вышло, чем сбегу и стану трусом и предателем.       — Я не думаю, что ты трус. Или предатель. Твой выбор здесь не так уж и велик: убивать ради себя или ради других.       — Так и есть, — Снайпер нахмурился, взгляд снова скользнул по рисунку. — Можно я еще кое-что спрошу?       — Ну, давай.       — Что для тебя значит фраза «все люди одинаковые»?       — Что вы все одинаково смертны, — тут же без запинки сказала будто давно заученный ответ Эдита.       — Ясно, — лучше было прекратить эту тему вовремя. — Спасибо, Эдита.       Она кивнула. Снайпер подумал, что она сейчас уйдет, но Эдита отошла к краю крыши, села, свесив ноги, и уставилась куда-то вперед. Он тоже поднялся и немного побродил туда-сюда, разминая ноги и смотря по сторонам. Все казалось тихим, но чувство опасности не покидало.              Снайпер вдруг понял, что и сам в каком-то смысле надеется на загадочного Ганса и его не менее загадочное обещание. Нужно было выкинуть все это из головы, просто прийти туда завтра, убедиться, что никакой Ганс больше не появится и со спокойной душой вернуться. Убить надежду. Но от мыслей вдруг отвлекла тоненькая фигурка, вышедшая из супермаркета и теперь пытавшаяся незаметно проскользнуть между брошенными автомобилями на парковке. Яна.       — Это чего она такое удумала… — пробормотал Снайпер и опрометью побежал вниз, на ходу засовывая рисунок в сумку.       Переборов желание прыгнуть прямо с крыши (и сломать себе ноги, как говорила Эдита), он слез в дыру, проделанную упавшей назад огромной вывеской с названием магазина, сбежал на первый этаж, мельком заметив в лунной полутьме высокую фигуру Алека: тот стоял, опираясь о стеллаж и, очевидно, тоже пытался догнать Яну, но не поспевал.       Снайпер на ходу сообразил, что Яна двигалась так скрытно именно чтобы он сам не заметил ее с крыши. Или она предполагала, что двигается скрытно, но теперь остановилась у самой дороги, опустив плечи, видимо, услышав шаги за спиной, покорно ждала. Снайпер схватил ее за плечо и рывком развернул к себе лицом, краем уха услышав какие-то шуршащие звуки за соседними домами.       — Ты куда поперлась? — спросил он, тяжело дыша.       Она попыталась отойти, но Снайпер крепко сжимал колючую шерсть платка у нее на плечах. Тогда Яна замотала головой так, что кончик растрепанной похолодевшей на ветру косы несколько раз ткнулся ему в щеку.       — Пусти, пусти, оставь меня в покое…       — Куда ты пошла в ночь, я спрашиваю? Вон там, по-моему, даже Алек исцелился и встал, — Снайпер на миг обернулся и действительно увидел фигуру Алека, облокотившуюся о косяк входной двери. — Что ты там придумала уже?       — Я… я просто лежала, пыталась уснуть, думала о всяком. И потом подумала, что можно пойти к «фениксам» и… и…       Она запнулась.       — И что?       — И попросить у них чего-нибудь в обмен на… — она неопределенно махнула рукой вдоль тела. — Так это хотя бы будет для какой-то цели, а не просто так, как ту девушку, что мы спасли… может быть, даже получилось бы и…       — Так, только не реви! — испугался Снайпер.       Но, похоже, было уже поздно. Яна вдруг начала оседать вниз, и ему пришлось присесть вместе с ней.       — Эй! — донесся еле слышный хриплый крик Алека. — Что там такое?       — Не ори! — Снайпер пригрозил ему кулаком. — И так тут на виду сидим, — добавил тише, уже обращаясь к Яне.       Та уже утирала слезы кулаком и тихо всхлипывала.       — Я просто… не знаю, что делать. Понимаешь, все это так внезапно, так ужасно, ужасно, сначала родителей, потом сестру забрали, потом мы убежали, бродили, Алек говорил, что все будет хорошо, а теперь он тоже… Я не хочу быть одна!       — Да никто не хочет… — пробормотал Снайпер, снова обернувшись на супермаркет. Эдита все еще сидела на крыше, ее глаза поблескивали двумя красными искрами, казалось, она смотрит прямо на них.       — Я подумала, что, может, так что-то выйдет, и они согласятся дать лекарств для Алека за меня.       — Ага, так бы они тебя и отпустили. Умереть захотелось?       — Да зачем так жить?       «И правда…» — мелькнула мысль у Снайпера, но он тут же ее отбросил. Возможно, сейчас стоило на время забыть про холодную принципиальность и действительно сказать Яне какую-нибудь ободрительно-пафосную ложь.       — Херню городишь, — начал он уверенным тоном. — Жить всегда есть для чего.       — Ну и для чего ты живешь? — то ли ему показалось, то ли в зареванном голосе Яны просквозила ирония.       — Я? Я домой хочу и чтобы все было как раньше. Конечно, это не особо возможно, ибо на месте моего дома выжженное поле, но если я умру, толку вообще никакого не будет.       Может, стоило рассказать ей про Ганса? Нет, Снайпер сам не верил в то, что дело с ним выгорит, так что обнадеживать таким образом Яну казалось подлым.       — У всего есть конец, — почти прошептал он. — У войны тоже. В этом вообще смысл жизни — в ней у всего есть конец.       — Это звучит не очень приятно.       — Напротив! — Снайпер даже воодушевился. — То, что у всего есть конец, как раз и говорит о том, что нет никакого смысла искать этот конец — он и так наступит. Так что лучше верить в жизнь, а не в смерть, и наоборот пытаться отдалить конец всего. Вот. Как-то так.       «Чушь сказал», — подумалось ему, но Яна вдруг прекратила трепыхаться у него в руках, так что он резко сказал, не давая ей опомниться:       — Все, пошли отсюда.       В этот момент из-за многоэтажки через дорогу мелькнул свет фонаря. Снайпер тут же, почти на автомате толкнул Яну в сторону ближайшего автомобиля, одновременно прикрыв ей рот ладонью. Фонарь больше не светил, зато стали слышны шаги и тихие, почти неразличимые голоса. Снайпер убрал руку от лица Яны, шикнув, чтоб молчала, она лишь испуганно кивнула. Он прислушался. Похоже, из-за домов вышли двое, переговариваясь.       — Ну, помню, они сказали, мол, там остановимся, бабу какую поймаем, развлечемся, дальше пойдем, — сказал один голос. — А ни хрена — нет их и нет.       — Может, свалили куда-то, — ответил второй более молодой голос.       — А ну тихо, — прошипел первый. — Я ж говорю — не так здесь что-то.       Все замерло. Судя по голосам, неизвестные стояли прямо на обратной стороне дороги, что огибала супермаркет кольцом, и не двигались. Снайпер осторожно приподнялся и посмотрел на двери — фигуры Алека не было видно. Ну и отлично, пусть лучше прячется. Снайпер как можно тише достал нож.       — Нам нужно разделить их, чтоб не вдвоем были, — прошептал он Яне. — И еще… схватим одного. Того, что помладше, если получится. Спрошу у него кое-что.       — Если им крикнуть с двух сторон, может, они растеряются?       — М-да, тут тихо не получится. И без Алека хреново, у него сил-то побольше, чем у меня.       В этот момент незнакомцы пошли дальше, снова тихо переговариваясь.       — Да ну нахрен, ты не видишь, Рики, тут нет никого. Их кто-то завалил, — сказал молодой голос.       Снайпер осторожно смотрел, как две фигуры приблизились к той машине, куда Алек и Яна сложили труп парня, когда они впервые пришли к магазину. Трупа там уже не было: Снайпер с Яной перетащили их все внутрь, но вот лужа крови осталась.       — Еб-а-а-а-ть, — протянул молодой голос. — Это че такое, видал, тут все в кровище…       — Тихо, Лони, они небось тут еще. Надо свалить с открытого места.       Снайпер снова осторожно привстал: два силуэта склонились к салону машины неподалеку, совсем рядом.       — Ладно, Яна, сиди здесь, я сам попробую. И ни звука, поняла?       — Угу.       До соседней машины Снайпер добрался почти ползком, так, чтобы быть как можно ближе к незнакомцам. Они, увлеченные изучением крови, его не заметили. Как можно тише он вытащил из-за спины арбалет, вставил стрелу (благо он сбежал вниз вместе с ним), огляделся, поднял кусок кирпича, валявшийся рядом, встал на ноги и, размахнувшись, бросил его в голову младшему, тот от неожиданности повалился вперед, ударившись головой о крышу машины и упав на сиденья. Все получилось так, как он и предположил: старший так же, видимо, не ожидал такого, хоть и быстро выпрямился и повернулся, встретившись взглядом со Снайпером, и тот выстрелил. В таком деле главное — не колебаться. Стрела угодила ниже, чем хотелось — не в голову, а куда-то в область в основании шеи. Как он мог стоять так близко и промахнуться? Бессонница неплохо сказывалась.       Но думать было особо некогда. Старший, тем не менее, тоже упал на землю, а Снайпер выскочил из-за машины и с разбегу напрыгнул на кое-как выбравшегося из салона младшего, ударив его ногой под колени и набросив ремень сумки на шею. Что-то хрустнуло, парень заорал и грохнулся на асфальт, попутно приложившись головой об открытую дверь. Снайпер уже уселся на него сверху и тут почувствовал, что его схватили за лодыжку и потащили назад.       — Ах ты тварь! — раздалось позади.       Пришлось убрать руки от ремня, чтобы выхватить нож и почти не глядя ткнуть в руку, что ухватилась за ногу, но что-то пошло не так и вместо того, чтобы отпустить, другая рука резким ударом по запястью выбила нож, и Снайпера потащило назад. Он обернулся: стрела торчала прямо из груди старшего, но он явно отказывался сдаваться.       — Яна, блять! — крикнул Снайпер, чуть растерявшись. — Помоги!       Мужчина, видимо, не мог встать, но подтащил Снайпера к себе и, подмяв под себя, с внезапной силой ударил головой об асфальт, а затем стал душить, сомкнув руки на горле. У Снайпера помутилось перед глазами. Несколько бесконечно долгих секунд прошли в безмолвной борьбе — разомкнуть руки никак не выходило, воздух заканчивался. Кое-как Снайпер нащупал пальцами рядом какой-то камень и ударил им мужчину в висок. Получилось не так сильно, как хотелось, но руки на горле ослабли, несколько капель крови упали прямо на щеку, и поток воздуха хлынул в легкие. Снайпер тут же вывернулся, подтянулся повыше и, собрав силы, врезал подошвой нападавшему прямо по носу, вскочил, и продолжил бить ногами по голове в яростном исступленном испуге смотря, как ботинок покрывается кровью, а вскоре и брызги полетели во все стороны. Время будто остановилось на пару секунд, мужчина сначала кричал, но вскоре крики превратились в стоны, раздался хруст кости, а Снайпер бил и бил, все еще ощущая призрачные пальцы у себя на шее и будто боясь, что сейчас все повторится.       — Снайпер! Он уже умер!       — А?       Он обернулся. Яна была рядом — сидела прямо сверху на младшем парне, удерживая таким образом его руки и вставив ремень от сумки ему в рот. Тот что-то сдавленно мычал и брыкался, в волосах блестела кровь.       — Я… я держу его. Ты хотел…       — Да, что ты хотел? — раздался ехидный голос сбоку.              Снайпер скосил взгляд: возле окровавленного тела стояла Эдита и внимательно рассматривала месиво, что осталось от головы старшего нападавшего. Яна ее точно не видела. На секунду Снайпер подумал, что, возможно, он просто сошел с ума и придумал себе дополнительного духа, которого на самом деле нет. Единственного духа с красными глазами, про которого он слышал, обычно описывали как взрослого мужчину, но никак не маленькую девочку.       Снайпер помотал головой, стиснул зубы и подошел к лежащему на земле парню. Яна протянула ему пистолет.       — Вот. Это было у него за пазухой.       Парень задергался, злобно мыча что-то непонятное.       — У нас мало времени, — сказал Снайпер. — Если они сюда заявились, значит, кто-то еще знает про это место.       Подобрав нож, он срезал ремни прямо из стоящей рядом машины и с помощью Яны связал парню руки одним из них, после чего ткнул дуло пистолета ему меж лопаток.       — Вставай, живо. Рыпнешься — и ты труп, понял?       Тот покорно поднялся, тяжело дыша, сделал пару шагов вперед, пошатываясь, как пьяный. Завидев труп своего товарища, парень зашипел:       — С-с-суки, что вы наделали?       — Заткнись! — Снайпер толкнул его свободной рукой. — Шагай. Ну!       Вдвоем они отконвоировали прихрамывающего парня внутрь супермаркета, где Снайпер приказал ему сесть у стены, а затем вторым ремнем связал ноги. Яна тем временем подошла с полулежащему на полу у стеллажа Алеку и помогла ему подняться. Тот дрожал.       — Что… что случилось? — прошептал он. — Кто это?       — Погибель это наша, — мрачно отчеканил в ответ Снайпер. — Яна! Собирай все полезное, мы уходим отсюда.       Он ожидал, что она начнет о чем-то спрашивать, но Яна лишь коротко кивнула, набрасывая на плечи Алеку свой платок, а затем они оба направились в подсобные помещения.       Через главный вход вошла Эдита и, найдя взглядом Снайпера, подошла к нему.       — Понравилось быть моей праведной рукой? — спросила она.       — Нет, — отрезал он.       — Но ты с таким упоением забил того парня, ты бы видел себя со стороны, — она улыбнулась. — Последний раз я видела такое выражение лица только у своего брата.       Снайпер ничего не ответил и повернулся к парню. Кровь капала с его подбородка, он кривился явно от боли.       — У тебя че, крыша протекает? — просипел он. — С воздухом болтаешь?       — Не твое дело, — ответил Снайпер, мельком приметив новую улыбку Эдиты, и достал нож. — Скажешь, что я попрошу — останешься здесь живым дожидаться своих дружков, понял? Где сейчас все остальные? Откуда вы сюда припелись?       — Да хрен я что тебе скажу, дурик. Ты мне ребра сломал…       — Ладно, — голос Снайпера был холоден. — У меня нет времени над тобой плясать, так что будет сразу по плохому.       Нож взметнулся над головой и вонзился парню куда-то в бедро. Он заорал, а Эдита сложила руки в замок словно в предвкушении.       — Я задал тебе вопрос, тварь. Отвечай или следующими будут твои яйца.       Рывком вытащив лезвие, Снайпер поднес нож к области паха и небрежно резанул по джинсовой ткани.       — Вот будет смешно, если ты сдохнешь от потери крови из-за того, что я тебе член отрежу, да? И потом запихну тебе его в глотку? Прикинь, как оборжутся твои приятели? Кстати, где они сейчас?       Парень затрясся всем телом. Откуда-то сзади донесся ошеломленный вскрик Яны, она что-то сказала, но Снайпер не услышал этого.       — Я… я…– прохрипел парень. — Да з-з-з-ачем тебе это знать? — его голос стал дрожащим и прерывистым то ли от боли, то ли от волнения, то ли от того, что он начал терять сознание.       Снайпер ничего не ответил, а наоборот сжал плотнее бледные губы и занес нож над головой. В полутьме окровавленное лицо парня казалось почерневшим, словно изрытым разложением и гноем.       — Ладно! Ладно! — он всхлипнул. — Мы… т-то есть они… знаешь больницу Бранигана? Вот мы были там. Захватили ее еще когда все началось, но собирались уходить и потому пошли узнать, куда подевались эти… ну, которые тут были. Они просто ушли на разведку и не вернулись и… и вот.       — Понял. И сколько вас там, в этой больнице? И не вздумай мне врать.       — Мы ушли туда с частью мирняка, там были лекарства, потом все кончилось, все стали подыхать, еще «фениксы» нас искали… и… — парень рассказывал путано и все время сбивался. На черных от крови щеках проступили дорожки слез. — У нас были терки с другими бандитами там… короче, из всех осталось всего человек тридцать, все остальные померли и «фениксы» забрали их. Они забирают всех, кто бродяжничает, отвозят их в лагерь и…       — Хорошо, — Снайпер кивнул. — А разделились вы почему?       — Мы не разделились, они… ну, те, что были тут, типа разведывали для нас, потом часть взбрыкнула, не захотела возвращаться и отдавать найденные припасы. А потом и связь с ними пропала. Вот нас с Рики и послали посмотреть, что случилось.       — Ясно. Короче говоря, «фениксы» успешно раскалывают и бандюков тоже. Спасибо.       — Т-т-т-еперь ты отпустишь меня?       — Ты веришь в Долину? — спросил Снайпер тихо.       — Д-да.       — Ну, вот туда я тебя и отпущу.       И, прежде чем парень успел что-то сделать, Снайпер схватил его за голову и одним движением вогнал лезвие в висок. Глаза парня расширись в ужасе, и так застыли: в них будто погасла искра. Снайпер встал на ноги, вытерев лезвие об одежду убитого и наконец обратил внимание на Эдиту. Та ухватила пальцами полы платьица и присела в притворном реверансе, показывая новый распустившийся в волосах мак.       — Спасибо. Видишь, хочешь не хочешь, а праведная рука у тебя сама поднимается.       — Ни хрена она не праведная. Че ты несешь?       — Ох, ну, если тебе будет так легче, этот парень с приятелями пару дней назад прижали к стенке одну девочку в той самой больнице. Она повесилась.       — Врешь.       — Зачем мне? Ты вон какой герой — спас от чего-то подобного Яну. Так что не парься: у любого, кто встретился с твоим милым личиком, есть свои темные делишки. Можно сказать, ты очищаешь мир от всякой грязи.       — Зачем ты мне это говоришь? — Снайпер стащил с себя окровавленную сумку. — Убийство не может быть праведным… это чушь какая-то.       — Кто так сказал?       — Не знаю… — он выудил мокрый от крови рисунок и бросил его на пол. — Вот блин.       Эдита пожала плечами.       — Я тебе скажу: никто так не говорил, это ты только что придумал.       — Я убил его, чтобы он ничего не рассказал тем, кто может сюда прийти за ними. Если придут. Да и потом, ты ведь не сможешь каждый раз рассказывать мне какую-то гадость про каждого убитого.       — Смогу, — рассмеялась она. — Я же говорю — по твоей морали каждый человек в некотором смысле достоин смерти. Под моим крылом. И ты тоже. Но ты жив, а он мертв. Это просто значит, что сегодня ты выиграл, а он проиграл. Я это имею в виду.       — Я знаю про это… либо ты, либо тебя. Просто… — он смерил Эдиту мрачным взглядом. — Просто в такие моменты я… будто перестаю ощущать себя человеком.       — Что ж, ты и правда гораздо ближе к Долине, чем ты думаешь или хочешь. Ты так резво одариваешь меня цветами, будто был рожден для этого.       — Это ты сказала, — голос Снайпера стал злобным. — Не надо за меня додумывать.       — Но ты назвал меня умной недавно… что же это получается: я умная только тогда, когда тебе этого хочется?       Снайпер не ответил. Портрет, нарисованный Гансом, окончательно покрылся багровыми пятнами крови, и Снайпер прошел мимо, на ходу вытаскивая все остальные немногочисленные вещи из сумки, направился к Яне. Наскоро переодевшись в первые попавшиеся тряпки совсем не по размеру — лишь бы не идти по уши в крови, он объявил Яне, что они уходят сейчас, иначе скоро будет уже поздно.       Алека удалось кое-как поднять на ноги, он заверил, что помирать пока не планирует, хоть бледная кривая улыбка и потускневшие голубые глаза говорили об обратном. Молчаливой медленной процессией они двинулись в сторону музея: Снайпер шел впереди, а Яна семенила сзади, придерживая пошатывающегося Алека за локоть. Часть найденных вещей пришлось бросить: Алек был не в состоянии что-то нести, а вымотанные Яна и Снайпер много забрать не сумели, взяли в основном консервы, посчитав их наиболее важными.       Холодный воздух немного отрезвил всех троих. Луна спряталась за облаками, и дома черными силуэтами глядели со всех сторон. Снайпер шел по памяти, то и дело озираясь, шагал быстрее Алека и Яны в нескольких метрах от них, а потому время от времени останавливался и ждал их, вглядываясь в темноту переулков. Страх, что пораженная бессонницей память подведет, то нарастал, когда они подходили к перекресткам, то наоборот утихал, как только он видел очертания знакомых руин. На парковой аллее непроходимый завал, район высоток давно обрушился, там так же больше нет прохода, музей находился ближе к центру, проход к нему со стороны покинутого ими супермаркета был весьма сложен. В расположении музея, конечно, была своя опасность, но, видимо, «фениксы» не нашли в том месте чего-то ценного, и здание никак не охранялось, хоть и находилось близко к обитаемым районам.       Пальцы все еще тряслись после убийств, ехидный тон Эдиты стучал в висках, голова кружилась, а в горле стоял ком. Снайпер чувствовал себя выжатым фруктом, который бросили в мусорную корзину, но не попали, и он остался лежать на пыльном полу, маленьким зверьком в огромном темном мире. Каждый шорох тревожил и пугал, в воздухе пахло гарью. Неужели принесло из тех труб с черным дымом?       — Снайпер! — раздался окрик Яны позади. — Подожди.       Он обернулся. Алек стоял на одном колене, сжимая ладонь Яны, она что-то говорила ему. Снайпер подошел к ним.       — Что там?       Он положил ладонь Алеку на лоб — тот был влажным и горячим.       — Давай, еще немного осталось. Я в пещере под музеем оставил всякого для костра — там погреемся, — сказал Снайпер, чувствуя, что до бункера они такими темпами не дойдут. — Там и тряпье всякое есть — я натаскал, когда все еще только началось. Ха, я знал, что так и будет.       Пришлось подхватить Алека под больную руку и помогать Яне вести его — все-таки он был слишком рослый для ее хрупкой фигурки. Уже почти у музея троица наткнулась на один из патрулей, и им пришлось простоять в узком переулке между домами почти полчаса, прижимая дрожащего от холода и накатившей лихорадки Алека и зажимая ему рот, в ожидании, пока солдаты уйдут достаточно далеко. Снайпер чувствовал, что и сам скоро хлопнется в обморок — свет фонарей едва не задел их. Вот так небось и искали всяких бродяг. Такт Железного города принадлежал Канвальдам, и поговаривали, что Бъёрки устроили этот бардак из-за какой-то вполне надуманной причины, как раз таки как-то связанной с Амборой, внезапно напав, именно для общего переполоха, чтобы под шумок набрать себе появившихся из-за разрушений города и потерявших дома и «имена» бродяг и отправить их в этот страшный лагерь с черными трубами для каких-то экспериментов. Но что конкретно произошло не знал никто.       Снайпер почти не помнил, как они дошли до музея и прошли пещеру. Благо еще в самом начале войны он предвидел ситуацию, в которой ему самому не удастся дойти до бункера и придется остаться в пещере, а потому спрятал немного хвороста между каменей в одном из проходов. Кое-как разведя огонь у входа в пещеру в месте, где его было бы наименее заметно, троица остановилась на привал. Алек почти сразу отключился накрытый шерстяным платком, Снайпер и Яна полусидели на нагретых костром камнях.       — Прости меня, — прошептала она уже почти уснувшему Снайперу.       — Тебе еще долго придется извиняться… — пробурчал он в ответ, проваливаясь в болезненный сон.

***

      Кошмар почти всегда был одинаков: темный амборский лес, тяжелое мамино дыхание, ее пушистые черные волосы, в которые он утыкался носом, бесконечные размытые силуэты деревьев вверху, ветки, что хлестали со всех сторон и хрустели под ногами. Но не это было самое страшное. Как бы быстро мама ни бежала, как бы горячо ни нашептывала ему на ухо, что все будет хорошо, как бы ни петляла среди величественных сосен, шаги всегда оказывались позади, совсем близко, но он так ни разу и не увидел преследователя. Дыхание матери сбивалось, маленький Оскар сжимал в кулачках взмокшую от пота ткань ее ночной рубашки и уже знал, что она вот-вот остановится, не в силах продолжать бег, будто бы это знание просачивалось извне, от уже знавшего весь кошмар наизусть Снайпера.       Но все же каждый раз хотелось выть и рыдать от отчаяния, когда мама расцепляла его пальцы, ставила на землю, боязливо отряхивала рубашку и приседала рядом, положив дрожащие руки ему на плечи. Будто бы вся тяжесть мира и груз вины были сосредоточены в горячих маминых ладонях. Хотелось кинуться обратно, прижаться, обхватить маму за шею, зажмуриться и так стоять, пока неведомый преследователь не настигнет их обоих. И будь что будет…       Вырваться из цепких маминых рук еще ни разу не получилось, она сжимала худенькие плечи Оскара, не давала подойти, будто бы разделяла их. Темнота сужалась вокруг ее бледного лица, глаза блестели от слез, обеспокоено рассматривали Оскара, на губах играла нервная улыбка.       Эти глаза, глубокие и синие, цвета насупившегося перед грозой неба, он запомнил навечно. Они могли смотреть с холодной яростью, как когда мама однажды разговаривала с «фениксами» на пороге дома об отце, фотография которого стояла в спальне, и голос ее резал отточенной сталью. Они могли смотреть с безутешной скорбью, как когда «фениксы» наконец ушли, и льдинки в глазах матери растаяли, как только она отшатнулась от двери, пролились слезами на щеки, напомнили Оскару два темных озерца. Они могли смотреть с трепетной заботой, когда мама укутывала Оскара в одеяло перед сном и целовала на ночь. Могли гореть озорными искорками в дни праздников, когда мама танцевала на поляне с другими женщинами. Оскар никогда еще не видел глаз красивее.       Но в том кошмаре мама смотрела мутным подернутым дымкой взглядом, ветер бушевал в кронах, стонал стоголосым хором высоко вверху. Шаги невидимой смерти все приближались, будто ради маленькой жизни Оскара лес требовал кровавой жертвы. Мама, как обычно, говорила эту поистине жуткую, самую страшную в мире фразу: «Лес зовет меня», Оскар пытался вырваться из ее рук, кричал «Нет! Не уходи!» но выходило лишь сдавленное сипение. Мама всегда уходила, растворялась в частоколе стволов, напоследок указывая в сторону, приказывала бежать. Серебряное кольцо блестело на пальце: даже после того, как «фениксы», смеясь, рассказали ей про отца, даже после того, как Оскар целую ночь слушал ее сдавленные всхлипы через стенку, даже после того, как мама, оправившись, натянула на себя маску горделивой несломленной птицы с холодными глазами-льдинками, которую смела снимать только перед маленьким Оскаром, кольцо она не сняла, будто держась за него, как за последнюю хлипкую соломинку.       После того, как мама уходила в лес, сливаясь с туманом, Оскар не двигался с места, ожидая. «Тра-та-та», и она больше никогда не выйдет из-за деревьев. В реальности шаги после этого прекратились, но в кошмаре невидимая смерть открывала охоту уже на Оскара. И только тогда он начинал бежать, задыхаясь, ломая худенькими руками ветки, спотыкаясь и падая, поднимаясь снова, летел навстречу далеким огням Амборы, что в кошмаре всегда маячили на горизонте, подмигивали ему из-за стволов, но всегда оставались вне досягаемости.       Шаги приближались, как бы быстро он не перебирал ногами, в какую бы сторону ни сворачивал. Бесполезно было вопить, молить о помощи: в кошмаре Масгрейв никогда не находил его. Точно так же бесполезно было и молчать: преследователь в любом случае не отставал, всегда зная, где он находится. Здесь были только Оскар, лес и смерть, идущая по пятам. Смерть, которую было не остановить, с которой было не договориться, которую было не умолить, не упросить и не уничтожить. Которой было плевать на жертву мамы и на ее любовь к Оскару. Что такое любовь в сравнении со смертью? Ничто. Скорее даже наоборот, иногда любовь могла взять за руку и отвести прямо к смерти, как к старой подруге.       Оскар всегда падал, обессилев и судорожно вдыхая влажный воздух, легкие горели, а лицо взмокало от пота. Бежать он больше не мог и каждый раз кошмар заканчивался тем, как он прижимался спиной к шершавому стволу, прислушивался к приближающимся гулким и трескучим шагам и ждал… но всегда просыпался раньше, чем смерть показывалась из-за деревьев.

***

      Пробуждение от кошмара, как обычно, было резким, будто кто-то хватал Снайпера за руку и с силой дергал, пытаясь вправить несуществующую вывихнутую кость. Утро встретило головной болью, в висках стучало, он будто-то бы и не спал вовсе. Снайпер потер лицо ладонями, думая о том, что тот мужик, которому он проломил вчера голову, успел неплохо приложить его об асфальт затылком. Хотелось сомкнуть веки обратно и больше никогда не просыпаться.              Огонь почти потух. Яна дремала на камнях, Алек хрипло дышал, лежа на найденных вчера в потемках тряпках. На минуту Снайпера действительно охватило странное чувство того, что все получится, и сейчас они дойдут до бункера, а потом он сходит на площадь к загадочному Гансу, и тот поможет, и все закончится. Но он тут же убил это чувство призрачной надежды. Многие говорили, что надежда умирает последней, и по такой логике лучше было убить ее первой, чтоб не мучаться. С другой стороны то, что Снайпер все же намеревался идти на встречу с Гансом, ломало все его доводы, ведь это значило, что и сам он на что-то надеялся. Снайпер помотал головой. Он уже принял решение, когда говорил с Эдитой, так что стоило быть просто начеку. С такими мыслями он слегка толкнул дремавшую Яну в плечо…       Говорить было не о чем. Алек еле перебирал ногами, Яна уже даже не пыталась его утешать, а у Снайпера так болела голова, что ему казалось, скажи кто-то из них хоть слово, он бы его на месте зарезал, а на могильной табличке написал бы что-то вроде «он никак не мог заткнуться». Мысли были злыми и какими-то неуправляемыми, будто бы головная боль заставляла их закипать и плавиться в мозгах.       Благо до бункера они добрались без особых приключений. Алека уложили в дальней комнате, где в углу грудой были свалены неизвестно кем притащенные книги Себастьяна Варди. Возможно, он сам их и притащил сюда когда-то давно, будто бы догадываясь, что его труды захотят уничтожить. Подумав о сгоревшей библиотеке, Снайпер вдруг вспомнил, что Ганс говорил о какой-то «Легенде о проклятом народе», ради которой и появился в том месте… где появился.       Снайпер, поддавшись шальной догадке, даже достал редко используемую им масляную лампу и принялся осматривать книги, быстро перелистывая страницы в поисках листов с оглавлениями. Из-за головной боли буквы прыгали в полутьме, пришлось приложить усилия, чтобы сконцентрироваться. Попутно он с облегчением убедился, что Эдита вполне реальный дух Войны, и он ее не выдумал: у нее были свои главы в книгах. Но сейчас Снайпера больше интересовал проклятый народ, легенда о котором, к его удивлению, тоже нашлась в следующей книге, будто кто-то специально оставил в бункере именно нужную. Возможно, он делал это для Ганса лишь чтобы уравновесить их услуги друг для друга. Если Ганс не принесет ему нужное лекарство, то он не отдаст ему книгу — все честно.       Засунув книгу в сумку, Снайпер выбрался из бункера и побрел обратно на площадь. Головная боль то отступала, то накатывала с новой силой. Тревога ночного кошмара вкупе с вчерашней потасовкой делали свое дело. Более того, Снайпер подозревал, что такая боль будет преследовать его еще часто из-за того страшного удара саблей, от которого и остался шрам.       Возвращаться к магазину не хотелось, да и было страшно. По расчетам Снайпера, если бандиты действительно засели в бывшей больнице, и наутро пойдут за своими не вернувшимися товарищами, то они должны быть уже в супермаркете. А значит, лучше туда не соваться. Конечно, всех свидетели мертвы, и теперь никто не узнает, что именно Снайпер виновен, но все-таки. «Родные» стрелы к арбалету закончились, так что его пришлось оставить в бункере. Таким образом из «тихого» у него остался только нож. Был еще топор, но таскать его с собой повсюду было невозможно. Все найденное у бандитов из магазина оружие пришлось из-за тяжести там и оставить. Жаль, что оно достанется этим ублюдкам обратно, но что поделаешь.       Голова кружилась так сильно, что картинка перед глазами временами плыла, не давая сосредоточиться, так что безголовую девушку на площади Снайпер увидел в виде странного серого пятна. А вот Ганса нигде не было видно. Судя по высокому солнцу, время уже давно перекатилось за полдень. Не пришел, значит.       Снайпер немного побродил вокруг статуи, бесцельно рыща мутным взглядом вокруг, но никто не шел. Что ж, явно стоило отдохнуть, прежде чем идти обратно, может быть, даже немного поспать и тогда голова прояснится. Снайпер зашел внутрь одной из кафешек на площади.       Кафе было больше похоже на бар. Пыльные высокие стулья валялись на не менее пыльном деревянном полу, чуть дальше были диванчики со столиками. Барная стойка и шкаф за ней ожидаемо оказались пустыми: похоже, все растащили здесь уже давно. Снайпер прошагал к одному из диванчиков, обитых некогда красной кожей, а теперь представляющего из себя единую проплешину — кто-то зачем-то срезал кожу. Но Снайперу было на это глубоко плевать: он рухнул за столик, подняв клуб пыли, забился в самый угол, положив сумку под голову, и закрыл глаза, мысленно уже подготовившись к очередному кошмару.

***

      На этот раз кое-что было иначе. Кошмар закончился раньше, намного раньше, можно сказать, он даже толком и не успел разыграться. Мама бежала, потом остановилась, поставила Оскара на ноги, обняла его и так замерла. Снайпер будто подсознательно ожидал какого-то подвоха, но ничего не происходило: они просто стояли, обнявшись, посреди леса, а главное… шагов смерти позади не было. Амборский лес был тих и спокоен. Обычно кроме шагов иногда слышались еще и крики людей, постепенно отдаляющиеся по мере того, как мама бежала, но в этот раз они тоже молчали.       Мама обнимала, продолжала говорить успокаивающие речи, будто заевшая пластинка, гладила Оскара по голове, но не вставала на ноги и никуда не уходила. В конце концов сон (все же назвать это кошмаром уже не выходило) просто закончился — его призрачный мир растворился в темноте. И темнота эта была не страшной и вязкой, а напротив — обволакивающей и мягкой, как перина. Это был первый за долгое время сон без кошмаров.

***

      Что-то звякнуло, и Снайпер подскочил, как ошпаренный, почти инстинктивно выхватив нож из-под куртки. Сердце заколотилось так сильно, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди.       — Ч-ш-ш-ш… это я, — раздался голос слева.       Снайпер повернул голову: на соседнем диванчике сидел Ганс, а его кошка устроилась на барной стойке, старательно вылизывая лапу. Осколки на полу рядом говорили о том, что одна из стоящих там покрытых пылью рюмок только что стала жертвой этой самой лапы и, видимо, именно ее жалобное позвякивание разбудило Снайпера.              Ганс же подпер рукой подбородок и лениво ковырял пальцем трещинку в столешнице. Он выглядел точно таким же диссонирующе спокойным на фоне всего бесконечного кошмара реальности. Разве что сегодня на лице красовалась неуклюже завязанная повязка из какого-то платка, закрывавшая правый глаз, так что он поглядывал на Снайпера только одним левым.       — А с тобой что такое случилось? — заспанным голосом спросил Снайпер. — Что с глазом?       — Подрался, — равнодушно отмахнулся тот.       — Напали что ли?       — Э-э-э… вроде того, — еще один неопределенный взмах рукой, Ганс явно не хотел это обсуждать. — Я… — он посмотрел на кошку. — Мы не хотели тебя будить. Как спалось?       — Нормально… вроде.       — Просто ты разговаривал. Звал мать.       — Вот как, — Снайпер натянул на себя ремень сумки. — И давно ты тут сидишь?       — Нет, не очень. Я немного опоздал на встречу, прости, не получилось раньше.       — Я вообще думал, ты не придешь.       — Ну, так это… я же обещал. Я принес тебе, этого должно хватить…       Ганс вытащил из своей сумки коробочку, в какую обычно складывали ампулы и шприц, положил ее на стол и аккуратно толкнул к Снайперу. Тот тут же открыл крышку — несколько поблескивающих ампул действительно лежали внутри и даже вместе со шприцем.       — Он чистый. Я его отдельно взял, — сказал Ганс тихо.       — Спасибо… — Снайпер сам удивился тому, с насколько шокированной интонацией он это произнес.       Ганс кивнул. Если вчера он выглядел печальным, но вдохновленным, то сегодня казался подавленным. Да еще и эта повязка на лице… С кем это можно так подраться, чтобы пришлось закрывать пол лица. Но тут Ганс, видимо, решил сделать происходящее еще более странным.       — Можно я спрошу кое-что у тебя, Снайпер? Это тяжелый вопрос, наверное.       — Хорошо, — отказаться вдруг показалось грубым. Подумать только: Снайпер счел какой-то ответ грубым.       — Ты когда-нибудь терял кого-то очень близкого?       — Да, — просто ответил Снайпер, подумав, что врать бессмысленно, но добавил: — Зачем ты спрашиваешь?       — Я хочу понять кое-что. Спросить у кого-то, кого я не знаю и кто не знает меня. Думаешь, это имеет смысл?       — Никогда так не делал. И что ты хочешь спросить?       — Как это ощущается?       Снайпер ответил не сразу:       — Будто забрали кусочек души и теперь там пусто.       — А потом что? — в тоне Ганса впервые за все время почувствовался какой-то нажим.       — В каком смысле потом?       — Ну… то, о чем ты думаешь, когда я говорю про потерю близкого… это было давно?       — Несколько лет назад.       — И сейчас… мир все еще рушится?       Снайпер огляделся и усмехнулся:       — По-моему, как раз таки да. Мир выглядит очень разрушенным.       — Я серьезно! — лицо Ганса на миг стало злым, казалось, еще чуть-чуть, и он стукнет кулаком по столу. Снайперу это не понравилось.       — Ну, если серьезно, то я не хочу это обсуждать.       К удивлению, Ганс почти сразу смутился и тихо произнес:       — Извини, я не подумал.       Снайпер вдруг вспомнил о книге, лежащей у него в сумке и решил с ее помощью перевести тему:       — А, знаешь, я нашел твою легенду. Эту… про проклятый народ.       — Правда? — Ганс тут же оживился.       — Ну, я нашел всю книгу. Вот.       Что ж, теперь это был полноценный обмен. Книга перекочевала к Гансу, он с интересом перелистал ее.       — Ты уже читал?       — Нет… не до этого было. Ну, что? Та легенда, что нужна?       — Наверное… я не знаю точно. Мне один человек сказал ее прочесть, — Ганс повертел книгу в руках. — О, ты видел, это какая-то самиздательская книжка. Возможно, в той библиотеке ее и так не было бы. Хочешь почитать?       И, прежде чем Снайпер успел что-то ответить, Ганс стал читать:       «Когда-то давно существовал один Народ, затерянный в веках. Мало кто помнит о нем, не сохранилось ни его названия, ни точного места, где жили эти люди. Единственное, что все еще может напомнить смертным Империи о тех временах — красные рунические символы на мече духа Войны, от руки которого этот Народ погиб. Вы, конечно, спросите меня, что же случилось?       А все было весьма прозаично: люди из этого Народа могли видеть истинное лицо госпожи Мораны — Смерти. Как известно, смерть у всех своя, и для каждого она приходит в разном обличии, так что никто никогда не видел ее лица, даже сами духи. Но однажды стало очевидно, что это неправда.       Смерть явилась на земли Народа, как ходила и по другим своим владениям — не спрашивая ничьего мнения. Она шагала по полям и лесам, а люди, встречая ее, смотрели ей в глаза и называли имя, что сама она старалась забыть. Они не боялись Смерти, они лишь спрашивали, что понадобилось ей в этих местах.       Смерть не узнавала никого, но имя, которым Народ звал ее, откликалось чем-то далеким и забытым, чем-то таким, о чем Смерть помнила слишком смутно. Она не хотела вспоминать, да и, скорее всего, уже не могла. Имя приносило ей боль, а спокойствие Народа злило. Чем дальше Смерть шла, тем сильнее гневалась. Народ не боялся ее, как другие, а лишь расступался, словно приглашая в пустой, заросший мхом и травами, дом.       Никто не имел права видеть лицо Смерти, никто не имел права звать ее к себе дом. Народ сам наслал на себя беду. Смерть была старой и уставшей, но все еще не могла позволить такого своенравия. Она призвала духа Войны Кайю и сказала ему: «Ты должен наказать этих глупых людей, заставить их снова бояться меня». «Как же я сделаю это?» — спросил он. «Я подарю тебе свои вороньи крылья, и ты сможешь покарать Народ с их помощью, — ответила Смерть, — Пусть те, кто останутся, навсегда запомнят лицо смерти — твое лицо». Кайю принял дар Смерти и, откланявшись, отправился к Народу.       К полуночи Кайю вышел на гору, с которой были лучше всего видны земли непокорного Народа, расправил крылья и взлетел к луне черным ангелом. «Вы, гордый Народ! — прокричал он с высоты так, чтобы все люди услышали его. — Разгневали госпожу Смерть, и теперь она проклинает вас! Вкусите же ее плоды с небес!»       Кайю махнул крыльями, и из-за его спины вылетели сотни тысяч горящих стрел, что подожгли поля, на котором Народ выращивал пшеницу. Вот только не стояло за ним ни одного лучника.       Кайю махнул крыльями второй раз, и над его головой пролетели тысячи камней, что обрушились на города и поселки Народа и пробили хлипкие крыши домов. Да только не выкатилось из-за горы ни одной катапульты.       Кайю махнул крыльями в третий раз, и дым с полей поднялся высоко, заполоняя ночное небо, закрывая звезды и луну, он устремился дальше — уничтожать тех, кто остался. Да только не было ветра, что мог разнести пепел.       Вороньи крылья дали Кайю способности разрушения, по силе превосходившие все, что он делал раньше. Люди разбегались в панике, охваченные пламенем дома вспыхивали яркими огоньками сквозь дым и ночь. Кайю точно не знал, чем эти люди так сильно разозлили Смерть, что она даже решила избавиться от них, но его это не интересовало — он лишь исполнял ее волю, покорно предлагая свое лицо вместо ее настоящего.       Многие из Народа погибли от стрел, другие оказались завалены в собственных домах, в одночасье ставших могилами, третьи задохнулись в дыму. А Кайю всего-то понадобилось три взмаха, после чего он равнодушно взирал на содеянное, зависнув на фоне луны мрачным силуэтом.       К утру от проклятого Народа осталась всего пара сотен человек. Они выбрались из дыма и, увидев черного ангела над горой, пошли к нему. Кайю сложил крылья, отныне ставшие ему плащом, и побрел к ним навстречу, обнажив меч.       К его удивлению, люди не попадали на колени, пытаясь вымолить пощады, как делали многие. Люди не собрали все, что могло сойти за оружие, и не побежали на него с обезумевшими лицами, как делали немногие. Они выглядели испуганными, жались друг к другу, но уверенно шли вперед.       Кайю не спешил нападать, посчитав, что, даже останься от Народа большая его часть, он бы все равно ничего не смог сделать с той судьбой, которую им предрекла Смерть. Так что дух присел на камень и, опираясь на свой меч, посетовал, что все закончилось слишком быстро, так быстро, что это нагоняло скуку. «Вы можете попробовать убежать от меня, — сказал Кайю, — но это вряд ли поможет». Один юноша осмелился ответить: «Мы знаем, что бежать от тебя бесполезно, поэтому и не убегаем. Мы знаем, что просить у тебя что-то тоже бесполезно, поэтому и не просим. Мы знаем, что победить тебя невозможно, так что не брали в руки даже камни».       Кайю покачал головой. «А кто я такой — вы тоже знаете?» — спросил он. «Конечно, — юноша, казалось, не волновался. — Ты — один из детей той, которую мы назвали Смертью». Кайю задумался и проговорил: «Развлеките меня: расскажите мне, что знаете о Госпоже Смерти, и так и быть, сможете уйти отсюда живыми. Думается мне, что урок вы уже усвоили».       Юноша покорно склонил голову и сказал всего одну фразу: «Мы придумали смерть». Кайю захохотал: «Такого не может быть, малец, Смерть была всегда. Все умирают, хотят этого или нет». «Ты прав, — кивнул юноша. — Все умирают, но только мы, люди, смогли придать этому смысл. И в этом наше проклятие. Как только мы придали смысл смерти, она появилась перед нами, и ее лицо было той ложью, которую мы хотели видеть. Мы совершили большую ошибку, пытаясь заглушить собственные страхи и избежать страданий».       Кайю усмехнулся: «Что будет, если люди примут смерть, как данность, как… просто часть жизни?» Юноша пожал плечами: «Думаю, ваша Госпожа исчезнет, и вы, духи, вместе с ней». «Такого не случится, — Кайю говорил медленно, раздумывая, — потому люди не смогут принять смерть». «Думаю, Смерти страшна сама мысль о том, что кто-то может знать, как ее победить, — ответил юноша несмело, — Но ты снова прав, дитя Смерти: это невозможно остановить, так как много веков назад наши страхи стали явью, — он посмотрел Кайю в глаза, — И эти страхи растут с каждым поколением, а Смерть и ее дети все набирают силу. Каждый новый ребенок — новая кровавая история и новое ожившее проклятие».       Кайю молчал, обдумывая сказанное. Юноша взглянул помертвевшим взором на дымящиеся поля и добавил негромко, растягивая губы в зловещей улыбке: «Как бы хорошо мой народ ни прятался от Смерти, мы все равно знали, что однажды она найдет нас, и нет смысла отпираться. Мы сами придумали ее и получим лишь то, что заслужили».       Кайю достал из ножен меч и, поводив им в воздухе, направил на юношу. Тот не дрогнул. Дух Войны вздохнул: «Я не люблю давать обещаний, но, раз я дал, значит, сдержу его: вы можете идти. Моя Госпожа больше не потревожит вас».       Люди, стараясь не поднимать глаз на Кайю, медленно зашагали по тропе и вскоре скрылись за горами. Только лишь храбрый юноша остался стоять перед духом Войны. «А что ты не уходишь, малец?» — спросил тот, сложив меч на колени. Юноша в ответ положил ладонь на широкое лезвие и сказал: «Даже в самой лучшей книге есть неудавшаяся история». Меч Кайю вспыхнул красным, и на гладкой поверхности отпечатались строгие рунические символы, образовавшие небрежные слова: «Эта история была неудачной».       Кайю хотел вырвать меч из рук самоуверенного юноши, но что-то остановило его, заставив всмотреться в лезвие. «Иногда быть неудавшимся лучше, чем быть идеальным», — сказал юноша, загадочно усмехнулся и отправился вслед за своим Народом, оставив Кайю в тяжелых раздумьях.       Таким его и нашла Смерть. Меча Кайю не спрятал, да и не хотел, так что она рассмотрела новую надпись со всех сторон, после чего осведомилась, выполнил ли он ее приказ. «Да, Госпожа, — солгал Кайю. — Проклятого Народа больше не существует». «Славно», — ответила Смерть, и он так и не смог понять, распознала ли она ложь — ведь он не видел ее истинного лица. «Ты желаешь что-то спросить у меня?» — будто издеваясь Смерть не ушла сразу. «Да, — Кайю медленно поднялся с камня, на котором сидел, — Скажите, Госпожа, я — неудачная история?»       Что ответила Кайю Смерть — осталось одной большой тайной, как мира людей, так и Долины духов, даже я, много лет исследуя оба мира, не смог ответить на этот вопрос.       Второй подобный вопрос, так и оставшийся неразгаданным — что же стало с проклятым Народом? Могу лишь поведать вам, что Народ долго скитался в поисках нового дома, бежал от Смерти, отринув то, что сам создал. Многие считают, что Народ все же сгинул, так пишут в летописях. Но есть и более редкие но, тем не менее, очень разнящиеся теории. Первая состоит в том, что проклятый Народ примкнул к будущим жителям Амборы — удивительным людям, что сумели подружиться с Лесными духами и, к превеликому сожалению, спустя много лет навлекли на них своего преследователя. Вторая теория предлагает более яркий и плавный исход: люди не забыли милость Кайю и приняли его как своего проводника, а много лет спустя родилась та, кого дух Войны взял за руку — Джинора Мэй Бъёрк — потомок проклятого Народа».       Вначале Снайперу было не особо интересно слушать, и он молчал больше из вежливости, раздумывая о том, как бы по-быстрому свалить и мысленно коря себя за то, что так невовремя отрубился. Но ближе к середине он заметил, что постепенно в спокойном голосе Ганса прорезались нотки волнения, а конец он читал уже почти шепотом, после чего замолчал и просто уставился на страницу пустым взглядом.       — Ха, я всегда знал, что смерть — это фикция, — попытался свести все в шутку Снайпер, но, поняв, что это не работает, спросил: — Что-то не так?       — Тут еще приписка внизу рукой: «То, что мы не можем принять душой, мы должны будем уничтожить руками. Его смерть будет заключена в душе ребенка, и пусть невинность его глаз не остановит лезвие меча».       — Звучит, как какой-то бред, — Снайпер вздохнул. — Как и в целом эта легенда, если честно.       — Почему бред?       — Ну, понимаешь, Ганс, мы с тобой здесь, — он ткнул пальцем в столешницу, а затем указал вверх. — А духи где-то там. У них свои проблемы. Да и потом, эти легенды наверняка жуткое пафосное преувеличение.       — Не знаю. Я не уверен.       — В любом случае, мир вокруг гораздо страшнее, чем духи, которых ты даже никогда не видел.       — Я… — Снайперу показалось, что Ганс хотел сказать «я видел», но потом передумал и начал заново: — Он мне снится.       — Кто?       — Кайю. Он… понимаешь, считается, что он мертв. Ну, или что он исчез, так что многие продолжают верить в него. Я никогда не видел его. Но он снится мне так, будто я его знаю, будто мы давно знакомы. Во сне он выглядит… живым. Ну, то есть… его в основном только изображают на картинках в книгах, и там, понятное дело, оно несколько схематично, а у меня во сне не так.       — Ага. И… зачем ты мне это рассказываешь? Ты хочешь от меня какой-то совет, что ли?       Ганс закрыл книгу и осторожно поправил повязку на лице.       — Нет. Я знаю, что ты не сможешь мне никак помочь, даже если бы я объяснил тебе, в чем проблема. Мне просто хочется это кому-то рассказать.       — У тебя нет знакомых?       — Есть. Но в том-то и дело, что я знаком с ними. А с тобой нет. Мы друг другу никто, и это в некотором роде чудесно.       — Э-э-э… это какая-то игра? Я не вижу подвоха.       — Нет подвоха, — Ганс глубоко вздохнул. — Просто мне одиноко и очень страшно.       — О, как, — Снайпер засунул руки в карманы. — Если бы у меня был диплом психолога или еще какого-нибудь психо хрена, я бы наверное мог сказать что-то вроде: «это серьезное признание, господин Ганс». Но у меня нет такого диплома, поэтому я скажу, что сейчас нет времени на это.       — Я знаю. Я все это понимаю.       Ганс поднял голову, и на его лице, даже наполовину скрытом повязкой, появилась тень сочувствия.       — Всему миру, наверно, сейчас хуже, чем мне, — сказал он тихо. — И я должен что-то сделать с этим. Но я не знаю, что именно, и мне страшно.       — Ну, да, всем сейчас хреново, это правда. И почему ты должен что-то делать? Ты герой дня?       — Не могу смотреть, как другие страдают, — повторил Ганс свою вчерашнюю фразу.       И вот теперь у Снайпера вдруг нашелся неутешительный ответ:       — Всегда будут те, кому выпадут страдания без вины. Тут уж как карта выпадет, не переживай так сильно.       Кошка, все это время молча сидящая на барной стойке, мяукнула и одним прыжком оказалась на столешнице, а затем спрыгнула в сторону Ганса на диванчик и прижалась к его боку, продолжая громко мурчать.       — Это типа твоя эмоциональная поддержка? — спросил Снайпер.       — Вроде того, — Ганс посмотрел на кошку и вдруг сказал: — Мне… мне нужно идти.       — Что, прямо сейчас? Я только втянулся в разговор.       — Да. Прости, что так внезапно.       — Заберешь книгу?       — Нет, оставь себе. Если… если отец ее найдет, ничего хорошего не будет.       — Ладно. Удачи тебе с отцом.       — Да. А тебе — с лекарством.       Ганс почти подорвался с места, кошка как и вчера побежала за ним. Снайпер снова открыл коробочку с лекарством, просто чтобы убедиться, что оно все еще там, а затем сложил ее в сумку вместе с книгой. Краем глаза он видел, как Ганс обогнул безголовую статую и направлялся к одному из переулков. Как только он скрылся за углом дома, Снайпер выскочил из кафе и побежал туда же.       Переулок был пуст. Единственная не заваленная и не поломанная дверь в нем вела в бывшую булочную, но и там никого не оказалось. Ганс просто исчез.

***

      Когда Снайпер вышел в лес из пещеры, начался дождь, и до бункера пришлось почти бежать, прижимая сумку к себе. К удивлению, Яна стояла под деревом снаружи и, только заметив его силуэт издали, достала из-за спины револьвер — вероятно тот, который Снайпер подобрал когда-то в мотеле — и нацелилась куда-то перед собой.       Снайпер махнул рукой:       — Это я!       Яна опустила руки. Вид у нее был, как у мертвой. Он хлопнул ее по плечу:       — А ты молодец, что пушку то достала. Хотя громкая она…       — Да… — бесцветным голосом ответила Яна.       На миг Снайпер испугался:       — Алек, что, умер?       — Нет, он там лежит… — она развела руками.       Снайпер по быстрому прикинул, хочется ли ему еще поиздеваться над Яной, но, решив, что она достаточно настрадалась, да и тянуть больше нельзя — чего доброго Алек действительно коньки отбросит — протянул ей коробочку.       — Вот. Это для Алека. Умеешь колоть?       Яна выхватила коробочку, дрожащими пальцами открыла ее, еле слышно прошептала «спасибо» и побежала к пню. Снайпер спустился в бункер за ней, уселся на одну из коек и закрыл лицо руками. Да уж, с этими двумя он больше потерял, чем нашел. Но бункер, видать, действительно принадлежал деду Алека, а теперь, стало быть, самому Алеку. Бункер ли это вообще? Снайпер его просто так называл, так как в свое время не нашел ни на карте, ни где-либо еще хоть упоминания о том, что в лесу возле Железного города что-то такое может быть. Откровенно говоря, это странное сооружение выглядело недостроенным, будто бы его забросили на полпути и лишь потом загадочный Себастьян Варди нашел его или получил от кого-то. Или же наоборот, это и строилось для Варди и его внука, но с приходом войны все пришлось бросить. Когда Снайпер только нашел это место, здесь было лишь несколько небольших пустых комнат с койками и сваленными тут и там книгами и бумажками. Он сам натаскал все остальное.       Вздохнув, Снайпер прошел в соседнюю комнату. Алек сидел, свесив ноги и облокотившись о стенку, придерживал одной рукой одеяло и смотрел в пол. Тусклая масляная лампа стояла рядом. Яна, видимо, уже закончила с уколом и, не успел Снайпер опомниться, бросилась к нему, намереваясь обнять, но в последний момент остановилась и сказала:       — Мне очень стыдно за то, что я наговорила тебе вчера утром. Я… я была расстроена, и, наверно, в тот момент хотела сказать именно то, что сказала, но потом ты ушел и я опомнилась и… прости меня. Ты спас нас, а я так плохо о тебе говорила…       — Я же сказал, тебе еще долго извиняться придется… Будешь у меня в пожизненном рабстве. Хотя, по правде говоря, я не знаю толком, что ты для меня в этом рабстве сделать-то можешь.       — Э-э-э…       — Ну да ладно, — продолжил Снайпер. — Давай для начала ты хотя бы признаешь, что ты бесполезная и из-за тебя меня чуть не убили. Алек вот хотя бы про своего деда может чего-нибудь интересного рассказать, если вспомнит. А ты… не знаю, что тебе делать.       Яна опустила голову, сзади раздался негромкий голос Алека:       — Ты охренел, что ли? Оставь Яну в покое.       — А тебя там не было, не бубни, — ответил ему Снайпер. — Я тебя сейчас тоже в бесполезные члены общества запишу, если ничего интересного не поведаешь.       — По такой логике большинство обычных людей — бесполезные члены общества.       — Так и есть, — с каким-то ядом в голосе отрезал он. — Я бы мог вас выгнать, но, видите, я добрая душа, я этого не сделаю.       — Вообще-то это наше место, а не твое. Ты вообще непонятно кто и откуда тут взялся.       — Да, это верно, — Снайпер достал и покрутил в руках нож. — Но ты ранен, а Яна вряд ли мне как-то помешает.       Наступила молчаливая пауза. Снайпер спрятал нож обратно.       — Я просто очень зол на вас, ребята, если вы еще не поняли. Вы абсолютно ни хрена не помогаете мне. Более того, я сам получается должен следить, чтоб вы не навернулись нигде. Нафиг мне это надо?       — Мы будем помогать, — тихо вставила Яна.       — Ха, пока это только слова, — он хлопнул ее по плечу, и она отшатнулась. — Вот когда будешь что-то делать, тогда и поговорим.       Снайпер же сел рядом с Алеком.       — А ты давай, живи и поправляйся, ты мне еще нужен.       — Это зачем?       — Ты у нас единственный, кто может что-то об этом авторе книг про Долину рассказать.       — Я уже тебе рассказывал, — Алек помотал головой, словно пытаясь прояснить мысли. — Дед в последние годы не очень хорошо себя чувствовал.       — А раньше? Ты ведь жил с ним всю жизнь, я так понял.       — Что ты хочешь узнать? — устало спросил Алек. — Я жил с ним, да, но это не значит, что я знаю все его секреты.       — А мне кажется, ты пиздишь, потому что не хочешь рассказывать.       — У тебя небось тоже есть что-то, о чем ты не хочешь говорить, — огрызнулся Алек вялым голосом. Яна хотела что-то сказать, но промолчала.       — Конечно. Но когда твой родственник — это почти что отец всякой хрени, что тут вокруг летает, волей-неволей будет интересно.       — Нет, не будет. Да и вообще, если тебе так интересно, пойди книжки найди и почитай.       — Я так понял, читать их не особо полезно. Там много всякого красивого написано, чтоб напугать народец. А по факту все было не так… изящно.       Алек вздохнул.       — Да, это правда. Все совсем не так «красиво», как дедушка описывал в легендах. Но в этом их смысл — это сказки.       — Я не люблю сказки, я люблю реальность.       — Реальность? — Алек грустно усмехнулся. — Реальность такова, что я всю жизнь боюсь.       — Боишься чего?       — Духов, людей, Ральфа Шульца.       — А он типа не «духи» и не «люди», что ты его так выделил? — усмехнулся Снайпер.       — Нет, он просто страшный. Э-э-э… не бери в голову. Я не хочу об этом говорить.       — А я хочу. Я тут сегодня заметил, что в этих книжках, которые тут разбросаны везде, твой дед руками писал всякий бред.       — Он часто писал всякий бред в последнее время, — грустным голосом ответил Алек. — Я… я не хотел бы говорить о нем плохо, но мы особо никогда не были близки. Наверно, это из-за моего отца, они крепко поссорились когда-то. И когда мои родители погибли, дедушка, конечно, забрал меня, но иногда мне казалось, что он это сделал чисто чтобы совесть успокоить. Он… как бы так сказать-то? Он любил рассказывать, что Ральф Шульц убил родителей, но иногда наоборот говорил, что у них с Ральфом Шульцем есть что-то общее. Что отец сам виноват с собственной смерти. Как я злился на него за это в детстве, я не понимал…       — О-о-о… твоих родаков действительно Ральф Шульц завалил?       — Дедушка так говорил. Но на самом деле это не доказано. Ральф Шульц там был, да, но никто не видел, как он это сделал. Да блин, тела моих родителей даже не нашли.       — А, то есть вы с дедом обвинили мужика, потому что он вам не нравился?       — Да нет же! Просто вариантов там не очень много было. Либо Ральф Шульц, либо его жена, которые в тот день пришли в психушку, где работали родители. Они пришли, потому что ей стало плохо или что-то такое, я точно не знаю.       — Может, это она психанула и убила их? — с насмешкой спросил Снайпер. — Обои в психушке были слишком некрасивые для нее?       Алек только покачал головой.       — Вряд ли. Дедушка говорил, что она выглядела замученной и не смогла бы и мухи убить. А вот про Ральфа Шульца разные слухи ходили, так что если кто из них двоих и мог убить, то это он.       — Погоди, погоди, и за что же он их убил? Просто так? Я, конечно, понимаю, что он страшный, и вы его тут все боитесь, но он что, по фану людей убивает?       — Дедушка знал причину, да. Но он не особо хотел ее рассказывать. А в детстве я очень любил спрашивать об этом, я не мог поверить, что мои родители погибли просто так. Э-э-э… понимаешь, Снайпер, я не могу сказать точно, но, наверно, именно после того, как мой отец погиб, у дедушки стал мутиться рассудок. Когда я был маленький, я этого не понимал, да и это было почти незаметно. Дедушка ушел из психушки, где работал, вообще отстранился от всего, чем раньше занимался. Но иногда он приходил туда и тщетно пытался узнать что-то про отца и его жену. Это было очень странно, я помню, он уходил рано утром и говорил, что найдет отца, я верил ему, так как был очень маленьким и не понимал, что это не совсем нормально. Я уже это сказал один раз, да? Неважно. Я помню, как мне было страшно одному ждать его по утрам. Короче, это продолжалось, пока Ральф Шульц однажды не заявился к нам домой и не приказал нам убираться из города. Мы переехали сюда, но, видимо, это не помогло. У дедушки было что-то вроде навязчивой идеи того, что мой отец где-то есть, что он не умер, а именно пропал, и его можно найти. Когда я вырос, это стало бесить меня, и мы почти перестали общаться. Я был сам по себе, он тоже…       — Ты не ответил на мой вопрос, Алек…       — Да, да, я знаю. Я сказал, что дедушка знал причину, но я не говорил, что он рассказал ее мне. Он много чего говорил про отца на самом деле, много… разного. Иногда совсем разного, как будто не мог определиться, что правда, а что нет. Понимаешь, я думаю, что дедушка и сам запутался. Я так понял, что до смерти отца они были в ссоре. Так и не помирились. Дедушка хотел просто исследовать, ради новых знаний, просто так. А мой отец хотел какой-то выгоды. И из-за этого они и ругались. Из-за того, что Ральф Шульц убил его, все поломалось. Ну, не то чтобы оно там хорошо держалось, просто Ральф Шульц подтолкнул события. Э-э-э… он привел свою жену, так как ей стало плохо, и встретил моего отца и его жену, которые предложили какой-то новый метод лечения. У них что-то пошло не так, и после этого они пропали прямо из закрытого кабинета. Дедушка говорил, что в кабинете был бардак, как будто они там подрались. Но никакой крови. Жена Ральфа Шульца была в тот момент без сознания и ничего не помнила.       — А Ральф Шульц что-нибудь говорил по этому поводу?       — Он сказал, что его не пустили в кабинет, и он выбил дверь, когда услышал крики, но там уже никого не было, только его жена. Некому было это опровергнуть. Никто не смог доказать, что Ральф Шульц убил их, потому что было слишком много невозможного. Куда делись тела, почему не было крови, кто с кем дрался, если вообще дрался. Ральф Шульц даже дал себя проверить на детекторе лжи, говоря, что он никого не убивал, и детектор показал, что это правда. Так писали в газетах.       — А его жена?       — Ее не проверяли. Дедушка рассказывал, что она была беременна, их не проверяют.       — Понятно. То есть я правильно понял: твой отец что-то замутил, что не понравилось либо Ральфу Шульцу, либо его жене, и кто-то из них их грохнул за это, хоть и непонятно как.       — Вроде того. Иногда дедушка очень скорбел по моему отцу, иногда говорил, что отец поплатился за то, что сам натворил. Полез к духам, хотел заполучить их силу.       — Я вот вообще не понял, как это связано.       — Мой отец был первым, кто обнаружил джинорианы. Это такие камни.       — Их че, Джинора нарожала? — Снайпер рассмеялся, и Алек ткнул его в бок.       — Нет, их так назвали, потому что впервые нашли в пещере Джиноры около Ляйдена в горах. Они такие… фиолетовые. И светятся еще. Так вот после этого начались проблемы. Дедушка не очень любил об этом рассказывать.       — Хрена себе. Никогда не видел светящихся камней. Так и в чем был их прикол?       — Это… — Алек плотнее натянул на себя одеяло и почесал здоровой рукой лоб. — Как бы так объяснить… Ну, что-то вроде концентрата силы духов. Вернее, одного духа.       — Какого?       — Я не могу тебе сказать.       — Это почему?       — Да страшно мне! — воскликнул Алек, невольно взмахнув руками и тут же поморщившись. — Не скажу. Придет этот дух и укокошит меня еще.       — Тебя тут порез на руке чуть не укокошил, — хмыкнул Снайпер. — А ты мне про каких-то невидимых чуваков затираешь.       — Не смешно, дай договорить. Короче, отец и дедушка сначала исследовали джинорианы вместе, потом они поссорились из-за них. Мой отец… видимо, был более жестким, чем дедушка, он решил, что с духами можно потягаться. Я не знаю, что там произошло, я тогда еще даже не родился, но отцу удалось убедить Орден алхимиков, что его идея рабочая, что эти камни можно использовать и получить способности того духа. Дедушка был против, но джинорианы было не спрятать, они просто росли и росли в этой пещере. Все про это знали, даже обычные люди.       Алек на пару секунд запнулся, нервно теребя край одеяла, но затем продолжил:       — Все это очень разозлило Долину духов, и дедушка перестал ее посещать. Мне всегда казалось это ужасно нечестным, что духи обвинили его, что даже после того, как мой отец погиб, ничего не поменялось. Ведь если так думать, то отец был виновен во всем. Он… я не знаю, могу ли так говорить, но наверно он был просто плохим человеком, а дедушка ничего не смог с этим поделать. И потом… после всего у него начала ехать крыша, а я остался с ним наедине. Ральф Шульц разрушил мою жизнь.       Алек замолчал, и Снайперу пришлось слезть с койки, чтоб дать ему лечь.       — А тебе он об этом рассказывал? — Снайпер посмотрел на Яну.       — Да… вернее, Алек просто сказал мне, что родителей убил Ральф Шульц, но вот такое не рассказывал.       — Ха, интересные истории у вас тут, однако.       — Может, теперь ты расскажешь свою? — спросил Алек тихо.       — Я? Нет, я не расскажу, — отмахнулся Снайпер.       — Это как-то нечестно.       — Моя история все равно бесполезная для вас будет. Я не могу сказать, что мою жизнь разрушил кто-то конкретный. Наверно, было бы лучше, если бы я тоже мог сказать что-то типа: «Вот тот мудила мне все испортил». А потом найти этого мудилу и выпустить ему кишки.       — Звучит жестоко.       — Ну, а что? А пока я не нашел этого урода, я просто думаю о том, как я бы выпустил кишки Джиноре.       Алек вдруг засмеялся, хоть почти сразу его смех перешел в сдавленный хрип из-за потревоженной раны.       — Что смешного?       — Джинора людей взглядом убивала, кажись, не надо над ней смеяться, не смог бы ты ей кишки выпустить.       — Да мне похрен, мне просто нравится об этом думать.       — Да и потом, так-то по логике винить нужно Кайю, он как бы… источник всего.       — Э, н-е-е-е-т, — протянул Снайпер. — Кайю — это ж дух. Духов вообще нельзя ни в чем обвинить.       — Это почему еще?       — Ну, это ж их работа. Вообще я почитал эту вашу главную легенду о нем. Там же прикол был в том, что Джинора сама согласилась. Кайю просто пришел и предложил ей плюшки Долины. Оникс, да? Он, конечно, источник, это правда, но Джинора могла бы послать его нахрен. Как тогда посылали нахрен… Тем более, что Кайю ей это буквально разрешил. Я понимаю, если б он пришел и сказал ей что-то типа: «Ты избранная, кроме тебя никто не может дать отпор врагу, бла-бла-бла…» Но по факту он ведь дал ей выбор. Дальше все было лишь ее проблемой.       — Я бы посмотрел, как ты послал его нахрен, сидя в грязной пещере и наблюдая, как твой дом сжигают.       Снайпер на секунду задумался:       — Ладно, признаю, что, наверно, не послал бы. Но как-нибудь бы задумался о том, что это за неведомую супер вафлю мне вручили. Я вот сегодня прочитал, что люди и смерть придумали. Что типа не пытайся они допереть, что это такое, ее бы и не было.       — Да, есть такая тема, — вяло ответил Алек. — Что Деструктивные духи появились из-за людей.       Снайпер вздохнул.       — Когда я был маленький, у нас ходила такая байка, что мир вокруг вообще был создан не для людей. Что мы должны тут жить, но не как хозяева, а как гости, потому что духи на самом деле главные. Ну, Созидательные духи, вы их так называете. Типа это они тут все создали, и то, где мы живем — это их дом на самом деле. Ну, или был их дом раньше. А потом появились люди и получается выдумали смерть, которая привела за собой других духов. И вот место, где живут эти «другие» духи, люди и называют Долиной. Хотя по факту они тоже живут в Долине, просто… на другом ее уровне. И когда умирают, то переходят с одного уровня на другой, который сами себе и придумали. Вот и все.       — Вот такого дедушка мне не говорил, ха… — Алек даже привстал. — Людям вообще тут нет места?       — Мы уже здесь, — пожал плечами Снайпер. — И мы ведем себя неправильно. Долина Деструктивных духов — это только «отражение» наших действий. Мы считаем, что живем в «мире людей», тогда как на самом деле мы живем в мире духов.       — И как быть тогда? Откуда ты это знаешь вообще?       — Там, откуда я родом, это обычные истории, такие, как ваши легенды. У нас считалось, что единственным правильным способом жить было служение Созидательным духам, потому что это их дом, и они милостиво поделились им с нами. И тогда «злые» духи бы никогда не появились, живи люди правильно. Мы сами виноваты во всем, а Деструктивные духи — это наше наказание. И они будут разрушать наши жизни, пока мы не перестанем поддерживать их своей верой и действиями.       — Знаешь, я не хочу жить с комплексом вины, — Алек нахмурился. — Я никому ничего не сделал. Мне вообще не нравится то, как я живу. Жил. Ну, ты понял.       — Большинство людей так или иначе отвечает за то, что сделали их предки, винят они себя за это или нет. И неважно, хотят они этого или нет, окружение в любом случае заставит тебя. Значит, ты отвечаешь за то, что твой отец занимался всякой хренью. Так это и работает.       — Это же нечестно. Я так не хочу.       — А тебя никто не спрашивает, что ты хочешь. Ты думаешь, мне нравится, как я живу? Я вчера уебал двух людей, ты думаешь, мне вот прям хотелось их убить, я встал утром с мыслями о том, как пойду и кого-то убью?       Яна покачала головой, Алек лег обратно и сказал:       — Я думаю, что ты прав.       — О, не прошло и года. Спасибо, Алек.       — Просто я тоже иногда думал об этом. Зачем вообще так жить, если твоя жизнь — это лишь исправление ошибок чужих жизней?       — Так, Яна, напомни мне, зачем я его спасал? Если ты хочешь сдохнуть, то нам не по пути, Алек.       — А ты куда идешь?       — Пока никуда. Пока я просто думаю о том, что мне придется сделать, чтобы исправить ошибки прошлого. И умирать точно не собираюсь.       — Ты же понимаешь, что пока ты исправляешь одни ошибки, появляются другие, которые будут исправлять, наверно, твои дети?       — Понимаю, — Снайпер усмехнулся. — Если говорить в широком смысле, то все люди находятся примерно на одном уровне, просто они поделены на группы и иногда создают иллюзию единства. В любом случае, если у меня получится что-то исправить, то где-то в другом месте, у других людей из-за меня будут проблемы. Этого не избежать. Смысл в том, чтобы удерживать эту… стабильность для той группы людей, к которой ты принадлежишь или которую устраивает такая стабильность. Всем помочь не выйдет. Всегда будет тот, кому из всех карт выпадет страдание.       — Главное, чтоб не тебе, — поддакнул Алек.       — Да. Поэтому я считаю, что за то, чтобы страдание выпало не тебе, стоит бороться.       Наступила тишина, в которой Снайпер чуть слышно пробормотал:       — Да, я столько мотивационной херни за одни сутки еще никому не говорил. Короче, жизнь нам дана — давайте ее жить.       С этими словами он встал и побрел в соседнюю комнатку, думая о том, кого он сейчас пытался убедить в том, что смерть — это абстракция: их или себя? Потому что этой ночью, стоило Снайперу закрыть глаза, кошмар вернулся, и смерть снова зашагала следом…