Зов крови

      Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Картинка мира вокруг пошатнулась, и Ганс нервно сглотнул, глядя на девушку перед собой. К горлу подступила тошнота от волнения, в легких будто кончился воздух, а вдохнуть не получалось.       — Я не хотел… — пробормотал он, сделав пару шагов вперед. — Простите меня…       — Что?       — Я не хотел… вас… убивать, — слова приходилось буквально силой выталкивать изо рта сквозь пелену тревоги.       Девушка смотрела, удивленно вскинув брови и даже позабыв про тлеющую во рту сигарету. Благо было раннее утро, и прохожие еще не успели наводнить улицу. Незнакомка, немного подумав, протянула руку в перчатке, и Ганс схватил ее, принялся ощупывать открытые пальцы, все еще сомневаясь, что это все взаправду.       — Все хорошо, — сказала девушка тихо. — Меня нельзя убить.       Ганс подошел ближе, все еще дрожа всем телом, и она вдруг ухватила его под локоть и обняла, прижав к себе так, что его ухо оказалось ровно на ее груди. Горячие руки обвили плечи, и Ганс закрыл глаза. Несколько минут они простояли так молча. Сердце девушки не билось, как и когда она вчера была мертва. Похоже, оно вообще не билось никогда.       — Все хорошо, все нормально, — повторила она. — Не бойся, я не думала, что ты испугаешься так сильно.       От незнакомки пахло крепкими сигаретами и дорожной пылью. Она аккуратно отстранила Ганса от себя и заглянула ему в лицо.       — Ну, скажи что-нибудь, дружок. Я не хочу думать о том, что по моей вине кто-то онемел.       — Зачем вы это сделали? — прошептал он.       — Просто… просто так, — она улыбнулась. — Понимаешь… я люблю смерть. Я поняла, что ты хозяин Оникса, и что ты можешь мне в этом подсобить.       — Я? Хозяин Оникса? — Ганс помотал головой. — Это неправда. Вы вообще кто такая?       Девушка моргнула, и карие глаза снова сменились желтыми. Значит, Гансу не показалось.       — Ну? — она вздохнула, хоть и неясно как. — Я, конечно, не очень известна, но знаю, что люди тут любят всякие сказки про нас. Не будь ты хозяином Оникса, я бы к тебе не пришла. Так что… ты можешь даже радоваться.       — Э-э-э… нет здесь ничего веселого. Вы — Шэлл, ведь так? Дух Хаоса?       — Молодец! Слушай, а давай на «ты» говорить, а то как-то неудобно получается.       Девушка тут же повеселела и неуклюже потрепала Гансу волосы на голове. Он сбросил ее руку, и тут сзади раздался окрик:       — Ганс! Вы где?       — Это Берта. Ищет меня, — Ганс сделал пару шагов назад и огляделся.       — Кто такая Берта?       — Служанка.       — У тебя есть служанка? Круто! Ты типа богатый?       — Нет, не совсем… это мой отец ее нанял, чтобы помочь мне. Наверно. Но это не помогает.       — Тебе нужна помощь?       — Да… то есть нет. Это неважно. Почему ты спрашиваешь?       — Мне все интересно!       — Ганс, с кем вы говорите? — на плечо легла ладонь.       — А? Ма…       «Мама», — чуть не вырвалось у него, ведь краем глаза он видел в Берте именно ее. Ганс ненавидел себя за это, но еще сильнее он злился на Берту, хоть в глубине души и понимал, что это бессмысленно и несправедливо по отношению к ней. Злиться стоило на отца, но он явно не обращал на Берту никакого внимания, а значит, она действительно была нанята специально для Ганса. Отец… хотел помочь, как бы жалко это ни звучало, Ганс не мог этого не признать.       — Вы же выбежали в одной рубашке… — продолжала причитать служанка, набрасывая на Ганса пушистый платок. — Что-то случилось?       Она стояла лицом к Шэлл, но никак не реагировала на нее. Шэлл же, когда Ганс невольно зыркнул в ее сторону, приложила палец к губам и быстро проговорила:       — Т-с-с… я буду тут, но меня видишь только ты. Постарайся не обращать на меня внимания пока.       Ганс заглянул Берте в лицо:       — Нет, ничего не случилось… Я просто… мне показалось, что я увидел в окне что-то странное, хотел пойти посмотреть. Но тут ничего нет.       — Ладно, — она плотнее запахнула на нем платок. — Пойдемте домой.       Они двинулись вдвоем по тротуару, а Шэлл пошла следом. Она шагала пружинящей походкой, засунув руки в карманы кожанки цвета ржавчины и постукивая каблуками тяжелых ботинок по асфальту. Ганс даже заметил у нее в волосах мотоциклетные очки.       Берта что-то говорила, но он почти не слышал ее голоса, будто пребывал в глубоком сне. Шок от произошедшего постепенно отходил. Ганс не убийца, и никогда им не станет. Все, что угодно, только бы не заставлять других страдать. А для этого необходимо как-то обуздать силу, ведь на месте бессмертной Шэлл мог быть кто-то другой.       Ганс снова обернулся, обеспокоенно удостоверившись в том, что Шэлл все еще здесь, но она лишь махнула рукой и сказала негромко:       — Твоя мама владела игнорированием гораздо лучше, чем ты.       И этой фразой заинтересовала окончательно.

***

      Ганс давно не завтракал в столовой и уже привык есть в своей комнате. Берте не удавалось его переубедить, а отцу, похоже, было то ли все равно, то ли не до этого. Так что, отдав Берте платок, Ганс поплелся на второй этаж. Окно в его комнате оказалось открыто. Должно быть, это сделала Берта. Ганс раздраженно захлопнул ставни, а затем вовсе занавесил шторы.       По правде говоря, он не чувствовал себя голодным, словно бы уже наелся утренними переживаниями. Но такими темпами он, скорее, заработает себе какую-то болячку и вообще сляжет.       Шэлл прошла следом, и Ганс оставил дверь приоткрытой, что вызвало у нее смешок.       — Ты так сойдешь за шизика, — она махнула рукой, захлопнув дверь.       — Что?       — Ну, если будешь делать вид, что я здесь. Я здесь только для тебя, дружок. Да и потом — я могу ходить насквозь. Вот так.       Шэлл вытянула руку, подошла поближе к стене, так что сначала пальцы, а затем и вся кисть исчезли где-то за стенкой, словно бы их обрубило. Шэлл немного повращала запястьем.       — Видишь? И сквозь двери тоже. И сквозь все. Так что ты не обращай на меня внимания, когда кто-то рядом, ладно?       — Я постараюсь… — Ганс сел на кровать. — Но это сложно, понимаешь. Ты выглядишь совсем как человек. Почему бы тебе было не показаться Берте? Вряд ли она тебя узнает.       — Я не очень люблю людей, — Шэлл заложила руки за спину и несколько раз шаркнула ступней по полу. — Да и Иви сказал, что мне пора завязывать с этой хренью, я как бы… нарушаю естественный порядок вещей.       — Иви? Это который дух Жизни?       — Ага. Он классный парень. Даже когда пьяный. Вам стоит познакомиться.       Ганс помотал головой и забрался с ногами на кровать. Шэлл присела рядом.       — Так… я видела, что ты уже умеешь делать всякое с моей силой. Покажешь еще?       — Это получается случайно. Я не могу никак это контролировать.       — Ну… вообще-то ты уже контролируешь лучше, чем получилось у Джиноры в первый раз. Кажется, она взорвала дерево, так испугалась, бедняжка.       — Я могу что-то взорвать?       — Типа того. У тебя есть что-то… что тебе не жалко? Я бы тебе показала, в чем прикол. Или нам лучше вообще найти другое место, пока мы тут дом не взорвали.       — Я не взорву. Я уже могу кое-что, это правда.       Ганс глубоко вдохнул, прижал колени к груди и посмотрел на карандаши, что в беспорядке валялись на столе. Красный карандаш оторвался от поверхности, завис на секунду в воздухе сантиметрах в десяти от нее, а затем медленно полетел через всю комнату и приземлился на подставленную Гансом руку. Шэлл тихонько захлопала в ладоши.       — Да ты крут!       — Не очень…       — Не, я серьезно. Обычно что-то взрывается, ломается…       — Мне для этого нужно слишком сильно сконцентрироваться. Даже голова кружится немного.       — О, вот как.       Шэлл чуть склонила голову, и одна из скомканных бумажек в углу возле двери, видимо, не замеченная Бертой при уборке, взмыла в воздух и довольно быстро подлетела к кровати.       — Моя сила в том, чтобы рушить всякое, — Гансу показалось, что голос Шэлл стал на пару тонов печальнее. — Буквально. Заставлять камни раскалываться, бумагу рваться, а деревья ломаться, как от урагана. Так выглядела моя истинная сила. Но потом я поняла, что если уменьшить напор, то можно оставить предметы целыми и двигать их, как я захочу.       Бумажка зашуршала, а затем неторопливо развернулась, явив один из разрисованных Гансом листов с круглыми узорами. Кажется, когда-то это было школьным тестом, а в нижнем углу даже можно было рассмотреть небрежно поставленную двойку. Все остальное место узоры заполонили так густо, что уже было не понять, какой это предмет.       Ганс нахмурился, и бумажка мгновенно смялась обратно.       — Вот, хорошо! — обрадовалась Шэлл. — Ты не должен напрягаться при этом, приятель. Оникс сам подсказывает тебе, что делать, так он устроен. Просто доверься ему.       — Я не Оникс! Не хозяин… или как там его. Не надо мне этого говорить, пожалуйста.       — Но это правда, — Шэлл развела руками, и бумажка упала на простынь у ног Ганса. — Ты — хозяин Оникса. Ты говоришь, голова кружится и тяжело… может, это как раз из-за того, что ты пытаешься отрицать то, кто ты такой.       — Я знаю, кто я такой. Я просто… это ведь никак нельзя убрать? Отменить? Ну, понимаешь…       — Что отменить?       — Ну, магию. Или как вы там это называете.       — Ее нельзя отменить. Ты с ней родился. Это же Оникс — у людей он передается по наследству. Так уж его устроили для вас, вы-то не вечные.       — По наследству? Что, прямо от Джиноры?       — Угу. Твоя мама умела всякое, если я правильно помню. Но мы с ней не общались особо, так что я мало что про нее знаю. Прости.       — А кто больше? Кто-то из духов?       — Э-э-э… надо подумать. Эдита может знать, но она редко бывает на Маковом поле, и я понятия не имею, куда ходит. Твоя мама была… как бы так сказать… Она была очень самоуверенной, ей никто не был нужен, вот духи ее и не трогали. Я пришла, потому что следила за тобой немного, — Шэлл подмигнула желтым глазом. — Ну, и подумала, может, тебе нужна помощь с этой фигней, в конце концов ты мою силу первой нашел.       — Понятно. Я… я знал, что мама «особенная», — Ганс показал пальцами кавычки. — Ну, то есть я догадывался, я много думал об этом после того, как она умерла и я обнаружил, что могу вот это все делать. В детстве я случайно открыл Белую Комнату.       — О, так ты уже умеешь через нее ходить. Это хорошо.       — Не умею. Я только и сделал тогда, что спас себя и Риту. На нас напала ее мать, не знаю, что с ней случилось. Я побежал к двери и открыл Комнату, но это вышло…       — От шока, я поняла. Оникс может делать всякие штуки для твоего спасения, когда ты в стрессе. Он… ну типа любит тебя. Это сложно объяснить.       — Любит?       — У него есть Зов крови. Как и у обычных духов. Ну… как же Смертушка объясняла-то… Духи — это такие сложные механизмы, мы не совсем люди.       — Я думал, вы мертвые бывшие люди.       — Да, но не совсем. Для того, чтобы дух существовал и чувствовал себя хорошо, нужны три вещи: душа человека, осколок Оникса и Зов крови. Если чего-то из этого нет или оно работает как-то неправильно, то дух страдает и начинает медленно разрушаться и умирать. Оникс — это всего лишь инструмент, как молоток, например. Ты же не боишься и не отрицаешь молотки?       — Нет…       — Ну вот. А Зов крови — это рука, которая берет этот молоток и бьет им по гвоздю. Оникс — это корабль, а Зов крови — его штурман. Понимаешь?       — Наверно. Это… нам такого в школе не говорили.       — Людям лучше не знать всей правды, это так. Душа человека нужна для… ну, собственно, «очеловечивания» духа, потому что Оникс разума не имеет, а Зов крови безжалостен и не знает ничего, кроме своей цели. Если я — дух Хаоса, то мой Зов крови твердит мне о том, что я должна все разрушить, но, имея человеческую душу в основе, я не стану этого делать просто так.       — Если это зов, то… ты слышишь его?       — Нет. Ну… это правда сложно объяснить. Его нельзя услышать в обычном понимании слова «услышать». Он работает по-другому. Он… э-э-э… влияет на мышление. На решения, почему принимаются те, а не другие. На взгляд на мир в целом. Задает направление. Выстраивает образ, соответствующий осколку Оникса, и определяет, кто мы такие. Ну, духи в смысле. Не знаю, как объяснить лучше.       Ганс немного подумал и ответил:       — А я? У меня же целый Оникс там где-то внутри, да?       — Он у тебя в подсознании, очень глубоко. И да, ты прав, у целого Оникса все немного по-другому. Смертушка говорила, что у целого Оникса, врученного человеку, Зов направлен на самого этого человека — хозяина, а потому «любит» его, как бы странно это ни звучало. Оникс будет пытаться спасти тебя любым доступным ему способом. Как когда он убил меня. В целом я и ожидала, что так и будет.       — То есть… а если это будешь не ты, а кто-то смертный? Он же и его убьет?       — Он может. Но тут есть свой прикол, так скажем. Зов крови не просто направлен на тебя, он подстроен под тебя. У духов это все более примитивно. В нашем случае Зов крови всегда одерживает над нами верх, в твоем же — верх можешь одержать ты. И приказать ему принимать не рациональные, но морально правильные для тебя решения. Понимаешь?       — Как когда он предлагал мне убить Дирка и других? У меня появилась мысль, что я могу, но я тут же попытался ее выкинуть, и ничего не случилось.       — Да, именно так, — Шэлл закивала. — Ты умничка, видишь. Правда, думаю, все же стоило проучить этих придурков.       — Но не размозжить же им головы! Я не хочу причинять никому вред, как вы все не можете этого понять. А теперь… это что получается? Внутри меня есть какая-то неведомая хрень, которую мне постоянно нужно сдерживать, а я даже толком не знаю, как. Это же… я же монстр, который в любой момент может психануть и…       Ганс тяжело задышал, Шэлл погладила его по плечу.       — Спокойно, спокойно, дружок. Не все так мрачно. Я же сказала: чем сильнее ты отрицаешь то, кем являешься, тем больше будет твое недопонимание с собственным подсознанием, где Оникс и находится. Он хочет понять тебя, ты просто должен позволить ему.       В памяти вспыхнул Адам, его устало прикрытые глаза и то, как он предлагал вытащить его в реальный мир, чтобы лучше понять самого Ганса. Нет, его нельзя выпускать, так он хотя бы за той странной решеткой, так он хотя бы лишь кусочек иллюзии. Ганс помотал головой, а затем потер лицо руками. Шэлл стала гладить по спине еще энергичнее.       — Ну, не расстраивайся ты так, приятель. Все будет хорошо.       Внезапно скрипнула дверь, и на пороге появилась Берта. Ганс посмотрел на нее, ожидая увидеть поднос с завтраком, но в руках у служанки ничего не было.       — Что-то случилось? — спросил он, быстро опустив руки и нахмурившись. — Я так в школу опоздаю, если ты мне поесть не принесешь.       — Нет, ничего не случилось, Ганс. Ваш отец просит, чтобы вы спустились и позавтракали с ним в столовой. Наверно, он хочет поговорить.       — Вот как. Ладно, сейчас приду. Уйди.       Берта коротко кивнула и тихо закрыла дверь. Шэлл хмыкнула.       — Ого, какой ты важный, она тебя на вы называет.       — Это нормально.       — Ну, ты бы с ней полегче, мне показалось, она ничего такая. Так тебя мило в платок закутывала там на улице, как будто ты ее сын.       — Вот именно. Я не ее сын, а она похожа на маму внешне слишком сильно.       — Она в этом не виновата, это уж точно.       — Да мне плевать, кто виноват, я просто не хочу ее видеть, — Ганс запнулся. — И к отцу не хочу идти. И вообще ничего не хочу.       — Совсем ничего? Это вот, кстати, тоже для Оникса не слишком хорошо — отсутствие желаний. Так он никогда не поймет, чем тебе помочь. Эх, ладно, я и так тебя огорчила, да?       Ганс не ответил. Шэлл аккуратно взяла его двумя пальцами за подбородок, заставив повернуть к ней лицо.       — Тебе и правда стоит поесть чего-нибудь. Выглядишь бледным, как мертвец. Ты же это… как там… — она задумалась. — А! Ты же растешь, тебе надо питаться и все такое. Я правильно говорю?       — Наверно. Но я все равно не хочу видеть отца.       — Почему? Я пойду с тобой, буду тебя поддерживать.       — Сейчас узнаешь… — вздохнул Ганс и встал с кровати.

***

      Все же Шэлл оказалась той самой вчерашней кошкой, что прибежала к Гансу погладиться, когда он сидел по деревом. Она превратилась, как только они вместе вышли из комнаты, участливо потерлась о ноги и первая побежала по лестнице на первый этаж.       Ганс же на негнущихся ногах зашел в ванную, повернул кран и пару минут бездумно стоял у раковины, опустив руки в ледяную воду, даже не замечая этого. Идти к отцу и правда не хотелось. И уже не из-за страха ругани и криков, Ганс сомневался, что после вчерашнего у отца хватит сил кричать. После вчерашнего… Наверно, отец будет говорить именно про это, но опять скажет много общего и ничего по сути. Если в детстве Гансу лишь казалось, что от него что-то скрывают, то теперь это стало явным. Отец оказался слишком уж упорен в своей лжи (во благо или нет), а у Ганса не хватало сил и смелости заставить его признаться в чем бы то ни было. А сделать это нужно было, прежде чем…       Ганс закусил губу, мысли о вчерашнем дне и обессилевшем отце в кабинетном кресле отрезвили, и он выключил воду, провел мокрыми ладонями по лицу. Ничего не помогало. Что вообще могло помочь смириться со знанием, что и отца скоро не станет? Плевать Ганс хотел и на духов, и на Долину, и на все, что отец говорил вчера. Может быть, болезнь можно вылечить, но это сложно или долго, или дорого, или больно, или еще что-нибудь, и он просто не хочет бороться с ней? Даже ради самого Ганса. Значит ли это, что отец не любит его?       Ганс глубоко вздохнул и вышел в коридор, все еще пытаясь привести мысли в порядок, как вдруг услышал яростное мяуканье. Почти вбежав в столовую, он увидел, что отец стоит у стола и держит шипящую на него Шэлл за шкирку.       — Пап, пусти ее!       Тот повернулся и, продолжая держать кошку на вытянутой руке, спросил:       — Ганс, что это такое?       — Это моя. То есть… это я нашел. Она шла за мной со школы вчера, сама привязалась. Не делай ей больно… пожалуйста.       И без того не особенно радостное лицо отца стало еще печальнее. Он поставил Шэлл на пол, и она, еще раз шикнув в его сторону, отошла к Гансу, села у ног и принялась вылизывать лапу.       — Ты правда думаешь, что я стал бы обижать кошку? — тихо пробормотал отец будто сам себе.       Ганс лишь помотал головой, прошел к столу, сел на краешек стула и уставился на, очевидно, приготовленный для него омлет. Отец вернулся к своему месту напротив, достал сигарету и, не зажигая, принялся вертеть ее в пальцах. Рядом стояла чашка с, судя по запаху, кофе.       Ганс взял вилку с ножом, отрезал кусочек омлета и нехотя отправил его в рот. Отец все молчал, а Ганс боялся поднимать на него глаза. Шэлл, видимо, закончила умываться (Ганс старался не думать, как она себя чувствует в обличии кошки), и прыгнула на колени, заставив дернуться, отчего вилка с жалобным звоном выпала из руки, отскочила от края столешницы и уже стала падать вниз, но Ганс протянул руку так, чтобы отец из-за стола этого не заметил, и вилка остановилась в нескольких сантиметрах от пола, после чего медленно вернулась к нему в руку. Шэлл приподнялась, умиротворенно мякнула и боднула Ганса пушистой макушкой по подбородку, словно приободряя.       — Поймал, — вполголоса пояснил он неизвестно кому, думая о том, что, упади вилка по настоящему, достать ее с кошкой на коленях было бы затруднительно. Может, Шэлл нарочно это сделала?       Отец никак не отреагировал на все это. Стало быть, не заметил и просто не придал значения. Он все игрался с сигаретой и явно пребывал где-то глубоко в своих мыслях. «Пусть это уже быстрее кончится», — подумалось Гансу и он сказал:       — Пап, ты хотел о чем-то поговорить?       Отец вздохнул, сжал руку с сигаретой в кулак, будто это как-то должно было придать ему уверенности, а затем сказал:       — Да, Ганс, я хотел поговорить о том, что вчера случилось.       Ганс отправил в рот еще кусочек омлета и глянул исподлобья перед собой. Они сидели достаточно близко, чтобы заметить неестественно мутные серые глаза отца, похожие на отравленные озерца, в которых почти не было видно зрачков.       — Я знаю, что тебе это тяжело принять… — начал было он, но Ганс, сжав вилку посильнее, перебил дрожащим голосом:       — Принять? Ты хочешь, чтобы я принял это?       — Ну, может, хотя бы чтоб не нервничал так сильно.       Отец подался вперед и оперся локтями о столешницу. Ганс бы мог сказать, что он выглядит получше и даже менее бледным, чем вчера, если бы не эти безжизненные, будто покрытые пленкой глаза. Будто и не было там внутри отца, а этим скорбным виноватым тоном с Гансом говорил кто-то совсем другой.       — Ганс, пойми, это… это нельзя вылечить. От этого просто нет лекарства.       — Но ты даже не сказал, что это! Ты вообще пытался?       Ганс сам не ожидал от себя такого напора. Он готов был ненавидеть отца за его «новый» изменившийся после смерти мамы характер, злился за все необъяснимое, что отец порождал вокруг, боялся, что отец может в любой момент завестись с пол-оборота, вспыхнуть от непонятной ярости — ведь если мог от выпивки, то что мешало психануть от неизвестных наркотиков — но, вспоминая, каким беспомощным, несчастным, больным и разбитым выглядел отец вчера, сидя на полу и не в силах подняться, у Ганса почти начинало колоть в груди. Какими бы сильными ни были все эти злые и отравленные эмоции, страх потери оказался сильнее. Ведь, сколько бы Ганс этого не отрицал, факт оставался фактом: это был все тот же отец, которого он когда-то любил. К которому когда-то бежал за объятиями, только придя со школы. У которого когда-то сидел на плечах, провожая небесные фонарики на городской площади. Который когда-то завещал Гансу быть счастливым столько, сколько он сможет.       Любовь раненой птицей все еще билась где-то глубоко внутри, то зажигаясь так же ярко, как в далеком детстве, то скорбно и тихо напоминая, что, кроме отца, Гансу больше не к кому идти и не для кого жить. И поэтому нельзя было просто смолчать.       — Я пытался, Ганс, — голос отца словно был покрыт ледяной коркой. — Но ничего нельзя сделать.       — Но… но как же так? — от волнения зубы стукнули друг об друга. — Как… совсем ничего? Совсем… совсем…       В носу защекотало, Ганс почувствовал, как слезы подступили к горлу, и нервно сглотнул. Дыхание сбилось, он провел кулаком по глазам — на костяшках остались капли. Только бы не зарыдать прямо сейчас. Голос отца раздался будто откуда-то издалека, добивая:       — Мне жаль, Ганс, ты просто не представляешь, как мне не хочется оставлять тебя одного. Но это случится не сейчас, слышишь? Ни сегодня, ни завтра, ни даже через неделю или месяц. Может, даже не через год. У меня… у нас еще есть время.       Ганс всхлипнул, Шэлл встревоженно мяукнула, потерлась мягким боком о ноги, после чего оббежала стол кругом и присела возле стула, на котором сидел отец. Тот недобро покосился на нее, но ничего не сказал.       Молчание затягивалось, Ганс прикрыл лицо ладонями и все никак не мог успокоиться. Он даже не услышал, как отец подошел и опомнился только когда его рука легла на плечо. Невольно пришлось заглянуть в его совершенно пустые и от этого жуткие глаза.       — Почему ты… не сказал мне раньше?       — Что бы изменилось? — отец почесал подбородок. — Я вообще не хотел, чтобы ты знал об этом, но в любом случае от тебя это было бы невозможно скрыть. Теперь ты знаешь.       — И… когда это началось? В смысле, когда ты заболел?       — Я не знаю точно, но, скорее всего, это случилось довольно давно. Просто… это из тех болезней, которые трудно обнаружить, когда они еще не опасны, а когда спохватишься, так уже и всё. Ты думаешь, я не хотел бы вылечиться?       — Но… но с тобой было все неплохо еще пару лет назад, когда мама была…       — Да, — перебил отец, явно не желая говорить о матери. — Вот именно после того, как Хлоя погибла, голова стала болеть сильнее и вообще… я… э-э-э… может быть, я просто перенервничал, вот эта дрянь и обострилась. Такое бывает, я слышал.       Отец немного помолчал, глядя в никуда, небрежным движением погладил Ганса по волосам, а затем вдруг медленно произнес:       — Знаешь, сынок, всю жизнь я предпочитал говорить людям правду о том, что на самом деле думаю, если это было возможным и не приносило мне никакого вреда. Мне казалось, что так я поступаю честно…       — В каком смысле?       — Люди говорят так много лживых, но приятных слов: «мне жаль», «все будет хорошо», «нужно быть сильными» и так дальше. Мне всегда было непонятно, зачем они говорят их, если очевидно, что это не так. И я сам никогда так не делал. Если все было плохо, я не пытался отрицать это, если мне было плевать, я так и говорил. Я говорил это очень многим людям. Однажды, очень давно, мне пришлось разговаривать с одним мальчиком, родители которого погибли в пожаре, и я сказал ему: «Не думаю, что слова о том, что мне жаль, утешат тебя, так что давай пропустим эту… формальность». Потому что мне действительно не было жаль. Но даже если так, то я смотрю сейчас на тебя и думаю, как я посмел сказать тогда такое? Он был еще младше тебя. Как я мог?       Ганс окончательно утер слезы рукавом и ответил тихо:       — Пап, люди вообще много врут, даже по мелочам. На самом деле все знают, что, когда кто-то говорит «все будет хорошо», то ничего хорошо не будет. Просто… я не знаю, как это объяснить… эта фраза не совсем лжива, потому что правду никто не пытается скрыть. Она нужна для поддержки или для надежды. Люди знают, что все будет плохо, но когда ты спокойным тоном обещаешь, что все будет хорошо, то ты как бы сопереживаешь им, что ли. Тут дело не в том, что реально случится, а в твоем отношении к человеку, которому ты это говоришь. Хочешь ли ты его успокоить хотя как-то или тебе на него плевать. В этом суть, а не в честности. Никому нахрен не нужна твоя честность.       — Ганс, не ругайся.       — Но ты тоже ругаешься. Какая разница, когда я начну: сейчас или когда вырасту?       — Твоя правда. Жизнь такая, что хотя бы ругаться себе можно позволить.       Ганс невесело покачал головой и встал из-за стола. Теперь он доставал отцу макушкой почти до шеи, а с мамой, наверно, и вовсе еще год и сравнялся бы в росте. На секунду возникло желание кинуться в объятия, прижаться к отцу, как в детстве, и все-таки дать волю слезам, которые Ганс только что с таким усердием пытался сдержать. Но и этот порыв он сумел подавить.       — Если увидишь Магнуса, не говори ему ничего пока, хорошо? — попросил отец. — Я сам скажу.       — Мне кажется, он сам поймет, если встретит меня.       — Может быть. Но все равно не говори сам, ладно?       — Но я… а, ладно, я постараюсь, пап.       — Спасибо. И еще, Ганс… мне придется сегодня уйти по делам и, возможно, меня не будет больше суток.       — А куда ты пойдешь?       — Встречусь со старыми друзьями, нужно кое-что закончить там с ними.       Это прозвучало размыто, но Ганс не стал уточнять, поняв, что отец все равно не скажет. Когда он уже направлялся к лестнице, то услышал, как отец проговорил вслед:       — Все будет хорошо, Ганс…

***

      В некотором смысле Ганс был благодарен отцу за то, что тот ничего не спрашивал о школе, и старался не задумываться, что ему может быть просто наплевать. В любом случае рассказывать про издевательства не было никакого желания, да и что отец мог бы сделать? Уж точно не прийти в школу и поскандалить с директором, как в детстве, вот это был бы позор.       По утрам осенью парк с качелями, через который пролегала дорога в школу, всегда накрывало туманом. Ганс медленно брел по мощеной тропинке, почти не глядя по сторонам. День не сулил ничего хорошего. Дирк небось поджидал прямо у входа: с каждым днем он становился все злее и злее. И чего ему было надо? Ганс ведь никого не трогал, он вообще в последние пару лет больше напоминал тень самого себя. Они могли бы и не обращать на него внимания.       — Эй, дружок, подожди меня!       Ганс обернулся. Шэлл, уже обернувшись обратно девушкой, бежала следом. Все оставшееся утро, пока Ганс собирался, она рыскала по дому в виде кошки, путалась в ногах у Берты, а потом и вовсе куда-то пропала, и Ганс подумал, что она ушла. Но, похоже, так просто Шэлл не сдавалась, и они зашагали рядом.       — Ты со мной, что ли, пойдешь? — пробормотал Ганс, не глядя на нее.       — Да! Почему нет?       Он только покачал головой, потуже перехватив лямки рюкзака. Разговаривать совсем не хотелось, но Шэлл вдруг произнесла негромко, ковыряя перчатку на одной руке, будто от неловкости:       — Сожалею о твоем отце. Это ужасно, что я там услышала.       Ганс даже на секунду остановился, чтобы заглянуть ей в лицо, хотел поблагодарить, но вместо этого выдал:       — Ты как-то не похожа на духа. Ну, то есть… я думал, духи не такие.       — А какие?       — Более… безрассудные, наверно, — он тут же осекся. — Прости, если обидел.       — Да нет, — Шэлл пожала плечами. — В целом, так и есть, вечность развращает. Кста-а-а-ти, — протянула она дальше. — Хотела вот что сказать еще. По поводу безрассудности как раз. Твой отец выдал в конце разговора настоящее кредо духа, прям точно такое же безрассудное, как и мы. Я имею в виду, про лживые слова. Может быть, при других обстоятельствах мы бы подружились.       — Не знаю. Папа часто говорит подобные странные вещи. В детстве меня это веселило, но потом я перестал обращать на это внимание. Наверно, это часть его характера: говорить странные вещи временами.       — А, вот как. Понятно.       Они немного помолчали. Когда школа была уже за поворотом, вот-вот собираясь вынырнуть из тумана, Шэлл вдруг сказала:       — Если тебе так не нравится сила Деструктивного Оникса, то давай испробуем твою силу на чем-нибудь хорошем. У тебя есть в классе какой-нибудь пацан или девчонка, которую все шпыняют?       — Да. Обычно это я, — голос Ганса помрачнел окончательно.       — Оу, — Шэлл остановилась у школьного забора. — Что ж, к такому смерть меня не готовила. И за что же тебя?       — Да кто ж его знает. Просто я… странный, нелюдимый и похож на шизика. Наверно. В чем-то они правы.       — Да не-е-е-т, шизики, их видно обычно. Они кричат всякую пургу, бегают и орут. Уотан может рассказать об этом больше.       — Я и орал всякую пургу вчера из-за этого вашего Оникса.       — Плохо дело, — Шэлл потерла пальцами подбородок.       Ганс с подозрением покосился на толпу школьников, проходящих мимо к воротам и прошептал:       — Вот я с тобой сейчас разговариваю, кто-нибудь увидит, точно решит, что у меня крыша поехала.       Шэлл огляделась, несколько незнакомых Гансу ребят прошли мимо, задевая ее руки и ноги, но она никак не реагировала, явно привыкшая к тому, что невидима для других и, более того, наделена способностью проходить все насквозь.       — Ты же не будешь со мной на уроках так… — начал было Ганс, но тут его оборвали.       Что-то грузное навалилось на плечи так резко, что он едва не упал, но сумел удержать равновесие, взмахнув руками в стороны. Шэлл ойкнула и сделала пару шагов назад. Мерзкий голос закричал прямо в ухо:       — С добрым утречком, девчуля! Смотрю манатки свои вчера у дерева отвоевал?       Дирк иногда так делал: подбегал и наваливался со спины всем весом, не давая отойти, а затем мог и вовсе повалить на землю или говорил всякие гадости. Ганса обдало зловонным дыханием, заставляя опустить голову ниже.       — Что тебе надо? — спросил он одними губами.       За всей этой кутерьмой событий, что случились за последние сутки, Ганс совсем забыл об осторожности. На подходе к школе стоило быть внимательным, обычно он тщательно осматривал забор и двор за ним издали, пытаясь высмотреть Дирка или его дружков. Иногда они курили на углу школы, иногда сидели на перилах у главного входа, иногда, как сегодня, кто-то из них шел по дороге впереди или позади. Тогда Ганс старался затаиться: переходил улицу, пытался смешаться с толпой других школьников, а однажды и вовсе забежал в ближайший переулок и прождал там чуть ли не до самого звонка, ожидая, пока Дирк и его шестерки уйдут. Но сегодня он шел вместе с Шэлл, а голову наполняли совсем другие мысли, так что совершенно забыл обо всем этом.       Дирк толкнул к забору, отчего Ганс ощутимо ударился затылком о железные прутья и замер, столкнувшись с обидчиком лицом к лицу. Где-то рядом раздались смешки. Люди проходили мимо, не обращая на все это никакого внимания, Шэлл стояла рядом, склонив голову набок и… наблюдала. Ганс рванулся, но Дирк слишком сильно давил ладонями на плечи, а его губы искривились в презрительной усмешке:       — Как что, девчуля? Мы вчера с тобой условились, что ты будешь визжать, как свинья. Ты визжал? Нет. Я доволен? Тоже нет.       Ганс звучно выдохнул и прикрыл глаза, за что тут же получил пощечину.       — На меня смотри, урод. Ты че вчера устроил?       Ганс промолчал. Отвечать Дирку не имело никакого смысла, потому что он мог докопаться до чего угодно. Похоже, ему вообще было все равно, по какому поводу это делать, доставлял удовольствие сам процесс.       — Хрен ли ты молчишь, ты не на допросе. Я не стражник, я не кусаюсь.       — Оставь меня в покое, — выдавил Ганс.       — Не-не-не, мы так не договаривались. Ты должен визжать. Давай, я жду.       Ганс продолжал стоически молчать, хоть и понимал, что ни к чему хорошему это не приведет, но жалкие остатки гордости не позволяли ему завизжать прямо у школьного двора с кучей других ребят. В этот момент Дирка издалека кто-то окликнул и, видимо, это заставило его приостановить утренние издевательства. Он все с той же ухмылкой на лице достал из кармана нож-бабочку, одним движением раскрыл его, показал Гансу, поднеся лезвие ему к правой щеке, и диссонирующе злобно прошипел:       — Если не хочешь визжать, значит будешь хрипеть. Готовься, ссыкливая девочка, ходи и оборачивайся. Пошли, ребята.       Дирк развернулся и пошел дальше вдоль забора, пряча нож обратно. Ганс отлепился от железных прутьев, кто-то из дружков Дирка напоследок дал ему подзатыльник, сопровождаемый смешками, чуть не сбив с ног снова. Ганс сжал губы и наконец прикрыл глаза. Захотелось заорать во все горло и побежать прочь: подальше от школы, Дирка, отца и смерти. Бежать и бежать, толкая удивленных прохожих, почувствовать, как ветерок обдувает брови и колышет волосы, а потом обернуться маленькой птичкой и улететь так далеко, как только можно: куда-нибудь на самый край света, построить там маленькую избушку и забыть обо всем.       Да… забыть обо всем. Это странное желание было не ново для Ганса, он часто думал о том, как хорошо было бы заснуть и проснуться в неведении об ужасных вещах, число которых сегодня пополнилось еще и больным отцом. Время от времени ему казалось, что желание и вправду исполняется: смерть мамы, вернее, тот день, когда он о ней узнал, и несколько последующих, мерцали с годами в памяти все тусклее и тусклее, постепенно превращаясь в цепь слабосвязанных друг с другом событий. Вот мама сидит в кресле на первом этаже и выглядит печальной, вот она рыдает в коридоре, вот отец кричит и громко топает по лестнице, а затем хлопает входной дверью, вот они ругаются, вот мама в отчаянии мотает головой и кричит, что больше не может, вот отец называет ее идиоткой. Ганс помнил, что они страшно поругались, чуть ли не подрались из-за чего-то, прежде чем мама ушла, но причина была покрыта мраком.       Забыть, забыть, забыть. Ганс накрыл уши руками и сам себе мысленно зашептал: «Этого нет, этого не случится, никто не умер, никто никогда не умрет».       — Что ты делаешь? — раздался рядом голос Шэлл. — Эй, перестань!       Она схватила его за локоть и оторвала ладони от головы. Шум улицы ворвался обратно в сознание. Глаза пришлось открыть: обе кисти оказались покрыты мелкими фиолетовыми спиральками, ярко поблескивающими даже на солнце.       — Это что? — спросил Ганс шепотом.       — Это способность Уотана, она так выглядит. И тебе лучше не пытаться что-то делать с самим собой, слышишь? Никогда.       Голова закружилась, он привалился обратно к забору, вытянув перед собой дрожащие руки. Узоры поблекли, побелели, а затем стали медленно и лениво исчезать, будто не хотели бросать начатую работу. Когда последние завитушки исчезли с указательных пальцев, Ганс быстрым шагом направился дальше, ничего не говоря. Мысли спутались, захотелось огрызнуться на Шэлл за то, что она помешала ему все исправить. Ведь в жизни так внезапно появилось столько вещей, которые хотелось и легче было бы просто забыть, представить и убедить себя в том, что они никогда не случались, а мимолетные расхождения с реальностью оправдывать всем, что попадется под руку. Потому что воспоминания приносили боль, невидимую, но тягучую и тяжелую, что придавливала к земле неосязаемым грузом. Если бы Ганс все помнил, он бы, наверно, умер от тоски. А умирать все равно не хотелось, как он и сказал Адаму.       Ганс прошел во дворик и уже поднимался по ступеням, как его вдруг кто-то тронул за плечо.       — Привет!       Он обернулся и встретился взглядом с Йенни, дочкой Магнуса. С начала этого года они оказались в одной школе, и Ганс подозревал, что дядя сам настоял на этом, а у отца, возможно, не было сил с ним спорить. Йенни была младше на год, но из-за того, что Ганс сильно отстал от программы, они оказались в параллельных классах.       Йенни отозвала его от входа, видимо, чтоб не мешать другим ребятам, Ганс поздоровался тихим голосом, наблюдая, как на заднем плане Шэлл рассматривает какой-то огромный цветок в горшке у лестницы.       — Как ты вообще? — спросила Йенни, явно смущаясь и морща веснушчатый носик.       — Нормально. Что тебе?       — Ничего, просто решила проведать. Я видела там эти парни к тебе докапывались. Все хорошо? Может, может, мне сказать папе?       — Нет! — резче, чем хотелось сказал Ганс. — Я не хочу, чтобы дядя знал. И моему отцу не говори… и вообще никому не говори, поняла?       — М-м-м… ладно. Слушай, я знаю, что у тебя… ну…       Она совсем опустила глаза, поправила рыжеватые косички и плотнее прижала к себе портфель. Ганс поймал себя на мысли, что она очень миленькая.       — Знаю, что у тебя проблемы с уроками и вообще…       Ганс невольно закатил глаза.       — Я могу помочь тебе, если хочешь.       Так вот, значит, как себя чувствовала Рита рядом с ним. Паршивое чувство беспомощности. Вот есть неумеха Ганс, неспособный даже мысли в порядок привести, а вот умница Йенни, которой все дается легко и просто.       — Я могу зайти к тебе вечером, — продолжила Йенни неуверенно, видимо, он слишком долго молчал.       А ведь, правда, отца, скорее всего, сегодня дома вообще не будет, стало быть, Ганс останется с Бертой, он будет полвечера на нее ворчать, а потом вовсе закроется в своей комнате и будет сидеть над тетрадью и в сотый или даже тысячный раз водить карандашом по бумаге, вырисовывая закрученные узоры. Что там Шэлл про них сказала?       — Ганс, ты меня слушаешь? Скоро звонок.       — А? Да-да… — тут Ганса вдруг осенило, и он нахмурился. — Это тебя Магнус попросил, что ли?       — Да, — она вдруг поставила портфель на землю. — А еще папа сказал мне, чтоб я сделала это.       — Что?       Прежде, чем Ганс успел что-то предпринять, Йенни сделала пару шагов вперед и как-то агрессивно обхватила его за шею, резко прижав к себе.       — Вот. Это типа я тебя обнимаю.       Она не хотела всего этого, Ганс чувствовал ее дрожащие руки на спине. В школе мало кто знал, что они родственники. Вернее, кровными родственниками они и не были: Йенни забрали из детского дома, когда ей уже было лет пять или шесть. Ганс до сих пор помнил, как спросил у дяди что-то вроде: «А где вы ее прятали?» когда их только познакомили. Впоследствии они особо не дружили, так как Йенни оказалась очень стеснительной и даже, можно сказать, забитой, и общаться не хотела — боялась. Ганс про нее знал как раз таки только то, что она безумно любит Магнуса и Марту. И, похоже, постарается сделать все, что бы Магнус ни попросил.       От этих мыслей стало мерзко, и Ганс слегка оттолкнул Йенни от себя, а затем выдал:       — Нет… прости, ничего мне не надо.       — Не приходить?       — Нет.       Йенни вздохнула. Ганс невольно задумался, расстроилась ли она из-за того, что хотела помочь, а он отказался, или из-за того, что не получилось выполнить поручение Магнуса. Но тут Йенни решила предпринять еще одну попытку:       — Ганс, пожалуйста, давай…       — Оставь меня в покое.       Ганс мотнул головой и приобнял себя руками за плечи. Шэлл позади Йенни оторвалась от цветка и удивленно приподняла брови. Сама же Йенни поджала губы, молча подхватила портфель и уже через пару секунд растворилась в потоке проходящих мимо ребят. Ганс вздохнул. Шэлл подошла ближе:       — Ха-ха, это что такое было? Ты со своим отцом вместе решил помирать или как?       — Нет… — выдохнул Ганс.       — Тогда на кой хрен ты ее прогнал? Ты вон на Берту злишься, эту прогнал, что такое? Ты надеешься прийти домой, лечь поплакать и все решится? Я понимаю, отец умирает, это грустно, но твоя-то жизнь продолжается.       Ганс хотел уже сказать «а как ты думаешь», но перечить Шэлл побоялся, так что пустился в объяснения:       — Если нас вместе с Йенни увидят, то ей тоже перепадет. Ну, ты понимаешь… Так они только на меня набрасываются, а так будут и на нее. Не хочу.       — Вот как. Так ты у нас благородный. Знаешь, если ты все время будешь пытаться принять удар на себя, так тебя однажды и прибьет, а все остальные даже не подумают об этом. Вот Йенни эта твоя, скорее всего, не сможет додуматься до того, что ты сейчас сказал.       — Да какая разница. Я просто… я вообще думаю иногда, что дяде и его семье стоит держаться от нас подальше. Зачем их впутывать.

***

      Первую половину дня Ганс пробыл словно в далеком трансе. Он сидел за партой почти не шевелясь, когда говорили писать, то записывал неразборчивым почерком — получалась какая-то ерунда, буквы не складывались в слова, рука дрожала. Несколько раз он вместо слов из диктовки учителя написал «у нас еще есть время». Его даже вызывали к доске на географии, но Ганс не смог произнести ни слова, на вопрос учителя помотал головой и без спроса сел обратно за парту. Выгнать из класса за такое своеволие тоже не получилось: Ганс не среагировал на просьбу, так и продолжив сидеть за партой и пялиться на собственные каракули в тетради. Учитель, видно, решил, что он издевается, класс смеялся, а Дирк громче всех, но Гансу было все равно.       Страшный смысл фразы «у нас еще есть время» доходил до него медленно, вливался густым ядом в сознание, отравляя мысли. На переменах Ганс переходил между классами, механически переставляя ноги и то и дело врезаясь в других школьников. Дирк этим воспользовался и между вторым и третьим уроком нарочно влетел в него с разбегу, сбив с ног. Ганс даже не сразу понял, что упал, хотя боль в ушибленном боку и колене немного отрезвила его, но ненадолго. Медленно поднявшись, он собрался идти дальше, но сделать это ему не позволили. Дирк и его друзья окружили со всех сторон и, сколько Ганс ни пытался пройти мимо кого-то из них, толкали обратно в круг, хватая за руки и рубашку, «передавая» следующему, а тот продолжал «эстафету». Ганс метался от одного парня к другому, прижав к себе рюкзак, и как мог прятал глаза и пригибал голову. Рюкзак отобрали, отбросив куда-то за пределы круга, а тычки и толчки становились все грубее и сильнее. Мир вращался вокруг, Гансу казалось, что его дергают тысячи рук одновременно, перед глазами то и дело проплывало ухмыляющееся лицо Дирка. Несколько раз Ганс попытался вырваться из круга, надеясь молча проскочить между обидчиками, но каждая такая попытка проваливалась и вызывала волны смеха, новых тычков и обидных слов. Кажется, там были даже девочки. Скорее всего, они просто стояли рядом, вряд ли участвуя в издевательствах, но ведь смеялись, как и все остальные. Смеялись над ним и его горем. Отвратительные циничные твари… неужели люди вокруг всегда были такими, но раньше, в детстве, Ганс этого не замечал. Он ведь ничего, совершенно ничего не сделал никому из них, некоторых он даже толком не знал, как зовут, так чем же мог заслужить такое…       Ганс попытался сфокусироваться на ком-нибудь, теперь создавалось впечатление, что над ним насмехается полшколы. Голова закружилась, и от очередного толчка в спину, оказавшегося сильнее других, Ганс упал на пол, в отчаянии вскрикнув:       — Да оставьте вы меня в покое! Что я вам всем сделал?       Никто не ответил, зато взрыв смеха чуть не оглушил его. Кто-то притащил отброшенный рюкзак обратно, Дирк схватил его и вытряхнул содержимое на пол. Посыпались тетради, ручки, учебники, куча всяких мелких предметов, но в итоге Дирк выбрал именно блокнот для рисования, поднял его и стал перелистывать, попутно комментируя.       — Что это такое? — он показал Гансу разворот с узорами. — Ты че, швеей решил заделаться? Уже вон узорчики для платочков подбираешь, я смотрю. А мне подаришь?       — Отдай!       Никто не должен был видеть этот блокнот, нет, только не это. Ганс даже вскочил на ноги. В ушах шумело. Он сжал кулаки, на секунду где-то в глубине сознания появилась мысль кинуться на Дирка, вытолкнуть его за пределы позорного круга и изо всех сил ударить головой о батарею, а потом еще и еще, пока этот мерзкий смех вокруг не превратится в тишину или даже лучше — вопли страха.       Ганс сделал пару шагов вперед и схватил Дирка за локоть, тут же заметив, как по его собственным пальцам бегают ярко-желтые молнии. Одно движение — и рука обидчика хрустнет, как та ветка, что он сломал вчера. Одна прихоть — и самого Дирка можно сломать пополам. Нужно лишь немного решимости. Тогда, в детстве, все это получилось неосознанно, но теперь Ганс знал, что будет, будто бы кто-то нашептывал ему ответ на ухо сладким голосом. Одна жертва — и все закончится, смешки сменятся страхом. Один подарок духам — и никто никогда не прикоснется к Гансу без его желания.       Желтые молнии бесновались в основании запястья, переходили дальше, тоненькими струйками очерчивая изгибы кисти, почти вырываясь с кончиков пальцев. Ганс тяжело задышал, краем глаза заметил черную кошку на подоконнике, с интересом наблюдающую за происходящим. Лучше быть в ярости, чем в слезах. Вдруг вспомнились слова отца.       Дирк ничего не делал, только ухмылялся, видимо, ожидая, что Ганс будет делать. Ему было совсем не страшно, он даже остановил своих дружков, что хотели оттащить взбунтовавшуюся жертву. Все зашло слишком далеко. Ганс заглянул Дирку в лицо, и что-то новое колыхнулось в мыслях. Ему вдруг показалось, что если он поддастся на уговоры желтых молний, то потеряет что-то важное, что-то, что было очень нужно, что все еще теплилось в душе все эти годы после того, как умерла мама. Будто бы потеряет часть самой души.       Ганс глубоко вздохнул и убрал руку. Дирк пихнул его в грудь:       — Че, зассал? — он вскинул голову. — Видали, как я на людей смотреть умею, они сами от меня шарахаются!       Ганс мельком взглянул на батарею, где еще пару секунд назад ему привиделись размазанные по решетке ошметки мозгов.       — Зассал, так валяйся! — вскрикнул Дирк, снова опрокинув его на землю.       В этот момент прозвенел звонок. Все засуетились, Дирк бросил блокнот Гансу в лицо и неторопливо направился в сторону класса. Стало понятно, почему они выбрали большую перемену: почти все учителя уходили в учительскую. Следили лишь за малышней из младших классов, старшие ученики были в основном предоставлены сами себе.       Не поднимая глаз Ганс принялся собирать разбросанные вещи, кое-как запихивая их в рюкзак. Несколько карандашей и ручек оказались безнадежно раздавлены, чернила растеклись по паркету, от учебника химии кто-то оторвал обложку, ластик Ганс и вовсе не нашел.       Коридор опустел, даже кошка Шэлл пропала с подоконника. Ганс глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Сердце бешено колотилось, а в висках стучало. Кое-как поднявшись на ноги и постаравшись не вляпаться в чернила, Ганс медленно побрел по коридору, волоча рюкзак за собой. От обиды хотелось выть волком, сбежать куда-то далеко, забиться там в уголочек и громко разреветься, как девчонка. Может, Дирк в чем-то и был прав. То, что должно было вызывать злость, порождало лишь горечь, и никакие далекие слова отца, были они правдивыми или нет, не могли помочь.       Ганс зашел в уборную. Стоило умыться, прежде чем идти обратно в класс. Можно было попробовать уйти совсем, завершив школьную жизнь на сегодня, но слоняться по улицам Гансу не хотелось, как и идти домой к Берте и объясняться с ней.       Подойдя к раковине, Ганс отвинтил кран, подставил руки под воду и почти так же, как сегодня утром перед разговором с отцом, на пару минут застыл, но затем набрал воды в ладони и несколькими резкими движениями обрызгал лицо. Растер влагу по щекам и вискам. Несколько капель потекли на рубашку. Мокрой рукой Ганс попытался пригладить взлохматившиеся волосы, глядя в зеркало, заметил тоненькую струйку крови на губах: разбил, что ли, когда упал, или ударил кто-то? Порванный рукав пришлось немного закатать, а затем сделать то же самое со вторым для симметрии.       В этот момент сзади послышался шорох, и Ганс обернулся. Шэлл стояла у двери, скрестив руки на груди, и выглядела то ли обиженной, то ли просто расстроенной. Ганс развел руками. Шэлл мрачно произнесла:       — Они однажды убьют тебя.       — Что я могу сделать?       Шэлл склонила голову набок.       — Это ты сейчас серьезно, да?       — Я думал о том, как расквашу башку этого… Дирка о батарею. Или… оно думало за меня. Я не знаю! И меня это пугает.       Ганс подхватил рюкзак и забросил его на плечо.       — Может, это то, что ты на самом деле хочешь?       — Я? Хочу? Заметно, что ли?       Ганс попытался пройти мимо Шэлл за дверь, но она слегка толкнула его в плечо, заставив отойти назад.       — Ганс, успокойся. Чем сильнее ты боишься и пытаешься от всего отречься, тем сильнее запутываешь собственный Оникс. Этого делать не нужно.       — А что нужно?       — Для начала нужно успокоиться. Оникс, за неимением других источников, считывает твое эмоциональное состояние и пытается под него подстроиться. Но так как ты сам зол, испуган и запутан, то Оникс и не понимает, что ты хочешь. Я предполагаю, что если он у тебя там и есть, то он уже охренел от тебя.       — Я хочу, чтобы все вернулось назад. Так, как было раньше. Я хочу понять, где все пошло не так.       — Триединый говорил, что даже он не может вращать время назад, так как оно линейно. Давай что-то более реальное.       — Да я не об этом! Ты… ты не понимаешь.       — Ну, ты мне объясни. Может, я пойму.       — Я хочу, чтобы все оставили меня в покое. И чтобы все прекратилось. Я же ничего им не сделал. Я вообще никому ничего не сделал.       — Они просто считают тебя смешным. А ты покажи им, что ты страшный.       — Да в том то и дело, что я не страшный! Я обычный! И хочу быть обычным. А ты так говоришь со мной, как будто я тебе что-то должен! Прямо как мой отец, вот вы бы хорошо друг с другом поладили. Как будто я всем что-то должен и все от меня чего-то ждут невероятного, а этого у меня просто нет.       — Ты ничего мне не должен. Кроме мотоцикла, ха-ха. Я пытаюсь помочь. Ганс, я дух, люди бесконечно далеки для меня, и я не понимаю, почему ты все время гнешься и гнешься под них. Так однажды и сломаешься. У всех людей есть свой предел, у некоторых он дальше, у некоторых ближе, но он всегда существует, понимаешь? И ты уже стоишь на самом краешке.       — Я боюсь, что сделаю что-то не так, и кто-то пострадает. А без Оникса я вообще никто. Ты бы явилась мне, не будь я этим… хозяином или как там?..       — Не буду врать — не явилась бы. Но, знаешь, я пытаюсь относиться к этому философски: во всей этой заварушке с Ониксами есть какой-то смысл, наверно. Может, Триединый все это придумал, чтобы у нас всех появилась хоть какая-то формальная причина сблизиться с людьми. Ну, либо он просто издевается.       — Чудесно…       — Слушай, Ганс, вот ты говоришь, что боишься, что кто-то пострадает. Но разве эти… ребята не заслужили того, чтобы пострадать. Не обязательно их убивать.       Тут Шэлл замолчала, о чем раздумывая. Так как она полностью перегородила проход, то Ганс просто стоял рядом молча, вспоминая, как примерно так же его толкнул в плечо отец, и это закончилось треснутыми ребрами. Шэлл не выглядела агрессивной, но проверять это он не хотел.       — Да как вам всем объяснить, что я вообще не хочу, чтобы кто-то страдал. Как можно заставить их прекратить, никого не калеча?       — Никак. Тебе как будто лет пять, Ганс. Люди вообще любят… пиздиться друг с другом, — Шэлл издала смешок. — Кайю мог бы рассказать тебе об этом больше, но его нет. А дети так вообще довольно изобретательны в этом. И если ты не покажешь им зубы в ответ, то с каждым днем будет все хуже и хуже. Ты понимаешь это?       — Д-да.       — Тем более, что зубы эти тебе даны от рождения.       Ганс тяжело задышал:       — Я вчера убил тебя! И мне повезло, что ты была бессмертная. А если бы на твоем месте был кто-то другой? Я не контролирую эту херню!       В порыве эмоций он махнул рукой, и сзади что-то хрустнуло. Ганс обернулся: по кафельной стене проползла трещина, как раз в направлении его пальцев.       — Вот, я же сказал! А если б там сейчас кто-то стоял?       — Я уже объяснила, почему это происходит. Ты не слушал меня?       — Я не могу успокоиться, ясно? Это невозможно. Тебя когда-нибудь пытались толпой избить?       — Нет. У духов так не заведено.       — У тебя умирал отец когда-нибудь?       — Мои родственники мертвы уже очень давно, — Шэлл пожала плечами. — Я их даже не особо помню.       — Ты спокойна, потому что ты бессмертный дух. Тебе не о чем беспокоиться, что бы ты ни сделала, ничего не изменится в твоей жизни.       — Это не совсем так.       — Твоя жизнь в любом случае лучше, чем моя. Бессмертному никогда не понять того, чья жизнь конечна. Если для использования Оникса нужно… — он задумался. — Душевное равновесие или что там, то у меня его нет и в ближайшее время не будет! Так что оставь меня в покое.       Шэлл задумчиво нахмурилась, будто пыталась в уме решить сложную математическую задачку, но затем молча отошла в сторону. Ганс толкнул плечом дверь и вышел в коридор…

***

      Оставшиеся уроки Ганс старался не попадаться никому на глаза: выходил из класса последним, шел к следующему нужному кабинету через первый этаж, где были младшие классы, а заходил на урок не со всеми, а прямо со звонком, чтобы никто не успел ничего ему сказать.       Шэлл больше не появлялась ни в виде кошки, ни в виде человека, и Ганс почему-то подумал, что обидел ее. Хотя она же дух, может, ей все это просто наскучило. Ганс не пытался строить иллюзий: он считал себя довольно скучным парнем. Или он стал себя таким считать? В последние годы общение почти со всеми прекратилось, Ганс внезапно оказался предоставлен сам себе и, как бы ни старался это отрицать, но его тяготило одиночество. Иногда он вспоминал о Рите и их оборвавшейся дружбе, сидя в комнате по вечерам. Вторую такую Риту найти, наверно, было невозможно. Да и вообще, если он сейчас прибьется к девочкам, то насмешки Дирка фактически сбудутся, и он лопнет от смеха.       Интересно, каким был отец, когда ему было тринадцать? Он никогда ничего не рассказывал о своем детстве, как будто никогда и не был ребенком. Ганс всегда связывал это с тем, что отец, потерявший собственных родителей в раннем детстве и разлученный с братом, просто не хотел вспоминать о тех временах. И винить его за это было глупо, так же, как и дядю. Тем более, что отношения между ними двумя были странными. Ганс слабо представлял себе братскую дружбу, но даже так в какой-то момент сообразил, что отец не особенно-то и жалует старшего брата. Чем добрейший дядя Магнус заслужил такое, было неясно, но с другой стороны едва ли отец вообще относился к людям хорошо.       А еще отец терпеть не мог фотографироваться, будто бы боялся остаться навсегда недвижимой картинкой. Но фото с ним все же были, по крайней мере, одно точно хранилось у дяди дома: с ним самим, отцом и мамой. Отцу там было лет двадцать пять. Второе со смертью мамы перекочевало в комнату к Гансу: там родители были уже вдвоем на каком-то празднике, а на мамином лице пестрели разводы краски. Видимо, она только недавно сошла со сцены. А третье фото Ганс пару раз видел у отца в кабинете: крошечное, изображающее самого Ганса в возрасте лет пяти у отца на руках в том самом кабинетном кресле. Скорее всего, отец носил его в нагрудном кармане.       Мысли о фотографиях не утешали. Даже наоборот, Ганс не знал, за что хвататься: в школе были Дирк и унижения, а дома были отец и смерть. К последнему уроку Ганс почувствовал, что полностью вымотан и в целом не против лечь прямо на пол под парту и уснуть. Глаза буквально слипались, виски словно сдавили ремнем. Может, это случилось от волнения, а, может, из-за бессонной ночи, но в последние полчаса урока Ганс просто отключился, положив голову на учебник по литературе.       А вот пробуждение было совсем не радостным. Ганс проснулся оттого, что упал на пол. Откуда-то сверху послышался смех, а затем шею сдавило что-то широкое и холодное. Запаниковав, он взмахнул руками, попытавшись достать до шеи, но их тут же перехватили сзади и за удавку потащили наверх, заставив встать на колени.       — Приве-е-е-т, соня, — рядом возникло лицо Дирка.       — Что… что… — прохрипел Ганс.       Класс был пуст: остались только он, Дирк и еще два парня, что и удерживали Ганса, быстро скрутив руки ему за спиной, пока он не успел ничего сообразить.       — Нам с тобой назначили дежурство, девчушка. А ты все проспал, мы тут вокруг тебя крутились, полы мыли. Сейчас отрабатывать будешь.       — Что…       — Что-что, — передразнил Дирк и вдруг, чуть отпустив ремень на шее (а это был ремень, снятый с чьей-то сумки), со всего размаху ударил Ганса по лицу.       Тот покачнулся и, наверно, завалился бы набок, но руки со всех сторон держали крепко. Дирк достал из кармана нож-бабочку.       — Это помнишь? Помнишь?       Кое-как Ганс кивнул, облизав заново разбитую губу и почувствовав железный привкус крови. Ему вдруг стало очень страшно. Если раньше Дирк, хоть и пугал, но Ганс понимал, что существенно покалечить он не сможет, то теперь с появлением ножа все резко стало серьезным.       — Боишься? Правильно, ты же ссыкливая девчонка. Что я тебе сказал утром?       Ганс помотал головой и затрясся всем телом. Ремень на шее затянулся, а Дирк крутанул нож прямо у несчастного перед носом.       — Ну, что я сказал? Не запомнил, да?       От шока все мысли перепутались, и Ганс забыл не только то, что было утром, но и то, что было час назад. Он прерывисто дышал, стараясь заглотнуть побольше воздуха, но от этого становилось только хуже: голова закружилась, явно обещая скорый обморок, но тут удавку ослабили.       — Что такое, дышать стало трудно?       — Н-не надо… п-пожалуйста.       — Я тебе утром сказал, чтобы ты ходил и оглядывался. А ты что делал?       Ганс не ответил, и за это шею снова сдавили. Он закашлялся.       — Н-ничего, — удалось кое-как прошептать.       — Не-не-не, ты пытался от меня скрыться, сбежать, как настоящая мелкая соплячка. Думал, я тебя не найду, что ли? Нефиг спать на уроках.       Ганс задергался, чувствуя, как ремень больно натирает кожу, и его схватили сзади за волосы.       — Ну-ка, не шевелись. Что это такое?       Кончик ножа оказался прямо возле правого глаза.       — Ебать ты модные линзы где-то надыбал. Расскажи, где?       — Что?       — Да хватит чтокать! — за волосы больно дернули. — Задолбал уже, честное слово. Что у тебя с глазами?       «Наверно, глаз почернел», — подумалось Гансу. В этот момент Дирк, видимо, уже устал ждать ответа. Ганса потащили за волосы, заставив откинуть голову назад, а затем так же резко толкнули вперед, прямо на нож и, если бы Дирк не убрал его в последний момент, то он точно бы воткнулся в правый глаз.       Ганс захрипел от ужаса, а затем с силой рванул руки, в последний момент заметив столп желтых искорок на предплечьях. Вырваться получилось легко, Дирка и двух его друзей буквально откинуло в разные стороны, кто-то из них ударился головой о парту и вскрикнул. Ганс же упал на четвереньки, попытался было встать, но парни оказались быстрее, и ударом ноги в живот Дирк опрокинул его обратно. Ганс взвыл и невольно подвернул под себя ноги. Ремень все еще был обернут вокруг шеи, кто-то схватил за него и натянул, что вызвало новый приступ кашля и помутнение в глазах.       — Ты че удумал, утырок? — заговорил Дирк. — А ну вставай.       Ганса подхватили под руки, подняли на ноги и оттащили поближе к стене. Один из дружков Дирка так и остался стоять за спиной, удерживая то за плечи, то за волосы, второй, ударившийся об парту, стоял рядом, видимо, для подстраховки. Ганс снова встретился взглядом с Дирком.       — Не надо, пожалуйста, пожалуйста, умоляю, отпустите меня, — быстро зашептал он.       Дирк молча достал нож, медленно поднес к лицу Ганса. Тот зажмурился, а потом почувствовал, как что-то щекотное пробежалось по носу. Дирк отрезал один из свисающих на лоб локонов и мерзко загоготал.       — Сейчас я тебе сделаю причесочку-то.       — Не надо, не надо, не надо…       — Заткни пасть!       Кулак врезался в живот, Ганс уже приготовился к вспышке боли, но ее не было, вместо этого под грудной клеткой вспыхнули желтые молнии, разлетаясь в разные стороны. Дирк почему-то отдернул руку, скривившись.       — Ты че, пресс там накачать успел? Что это за херня?       — Не знаю…       — Да вот, конечно, ты не знаешь!       Дирк быстрым движением отрезал еще несколько локонов, после чего ремень на шее затянули так, что Ганс от неожиданности чуть не упал, из глаз брызнули слезы.       — Давай, реви уже!       Волос под ногами становилось все больше, Дирк, видимо, намеревался обкорнать прическу несчастного полностью. Они даже вошли в некую систему: Дирк резал, затем стоящий сзади придушивал и, дождавшись, когда Ганс будет на грани обморока, отпускал, а третий то и дело тыкал по ребрам, не давая упасть на пол. Оникс почему-то перестал смягчать удары.       Гансу все это показалось вечностью, борьбой за каждый жалкий глоток воздуха. Несколько раз ему удавалось высвободить руки и схватиться за ремень в попытке ослабить его и стащить через голову, но ничего не получалось, более того, с каждым таким выпадом Ганс терял силы, так что удерживать его на месте становилось все проще и проще. Грудную клетку будто подожгли, в глазах то и дело темнело, а силуэты Дирка и остальных превращались в размытые пятна. Последний «бунтарский» выпад был сделан почти вслепую и совсем неудачно: Ганс рванулся вперед, а стоящий перед ним Дирк, видимо, не ожидал этого (а, может, он так и хотел, кто знает) и, не успев убрать нож, полоснул несчастного по щеке.       — Да не дергайся урод, горло тебе еще вспорю ненароком! Блин, ты что наделал…       В какой-то момент он действительно заплакал под смешки Дирка, не в силах стоять повис на руках у сзади стоящего, самостоятельно затянув удавку. Им пришлось его отпустить: видимо, убийство их все же пугало. Ганс осел на пол, прикрыв руками лицо, и затрясся всем телом. И правда хотелось зарыдать, завыть во весь голос, заставить мир исчезнуть, заснуть и проснуться через много лет, когда все, возможно, будет хорошо. Ганс все не отнимал ладоней от лица, не желая показывать Дирку красное от слез лицо, хотя тот, наверно, и так все понял, оттого и ржал, словно отборный жеребец.       И вдруг откуда-то сбоку донеслось отчетливое:       — Ай-яй-яй…       Ганс отнял ладони от лица: капли крови на них смешались со слезами, щеку жгло от соли. За последней партой среднего ряда сидела Шэлл, вальяжно закинув ногу на ногу. Дирк нахмурился:       — Дамочка, вы как сюда попали?       Он ее видел. Шэлл поставила локоть на парту, а затем положила на него голову.       — Втроем на одного… — медленно произнесла она. — Это что, честно?       Дирк осмотрел ее с ног до головы и, видимо, решив, что это не учитель, грубовато спросил:       — Вам какое дело?       — Мне? Да особо никакого… — Шэлл лениво подняла свободную руку и по пальцам пробежали желтые искры. Вот их Дирк, очевидно, не видел.       Ганс тяжело задышал, а потом крикнул:       — Дирк, отойди от нее!       И почти сразу закашлялся, прикрыв глаза и положив руку чуть повыше грудной клетки. Послышался топот сразу нескольких пар ног и почти лишенный эмоций голос Шэлл:       — Стоять.       Ганс откашлялся как раз вовремя, чтобы увидеть, как бросившимся к двери друзьям Дирка перегородило путь внезапно развернувшейся партой, отрезая их от двери. Дирк обернулся и хотел было закричать, но тут ремень, все ещё валяющийся у Ганса в ногах, зашевелился. Ганс попытался схватить его, но не успел: напоминая черную змею с головой-пряжкой, он быстро подполз к Дирку и кинулся ему на шею, как только Шэлл сомкнула пальцы в кулак.       — Издадите хоть звук, и я сломаю ему шею, — всё так же холодно продолжала она.       Дирк упал на пол, пытаясь ослабить удавку, засунув пальцы между шеей и ремнём, но, очевидно, у него ничего не получалось. Ганс прислонился к холодной стене и с ужасом наблюдал за этими конвульсиями, не зная толком, что ему делать. Шэлл неторопливо поменяла закинутую ногу на другую, мельком взглянула на дверь, перекрытую партой: в замке что-то щелкнуло. Дирк тем временем завалился набок, выпучив глаза.       Ганс, борясь с новым приступом кашля и ноющей болью в голове, уже хотел было попросить Шэлл прекратить (попытка не пытка все-таки), как вдруг она сама слегка расслабила сжатый кулак. Послышались судорожные вздохи, Дирк сжался на полу, но даже не попытался избавиться от ремня на шее.       — Тебя Дирк зовут, правильно? — спросила Шэлл.       — Д-да, — Ганс едва расслышал дрожащий захлебывающийся голос своего обидчика. — Не убивайте, пожалуйста.       Шэлл проигнорировала просьбу и продолжила так, будто собралась произносить какой-то злодейский монолог: — Знаешь, у нас с тобой, Дирк, есть что-то общее. Как ты думаешь, что это?       — Не знаю… то есть… я… можно подумать?       — О, это не так уж сложно. Хорошо, я даю тебе время подумать.       — Что…       Он не успел договорить, как Шэлл сжала пальцы обратно, пряжка на ремне звякнула, а Дирк снова захрипел и засучил ногами по полу. Два его приятеля так и застыли у запертой двери. Шэлл повернула к ним голову:       — Что же вы даже не попросите меня отпустить его? Я запретила вам кричать, но умолять меня можно…       — Отпустите… — начал было один.       — … Было, — закончила Шэлл. — Можно было. До того, как я об этом сказала. Теперь уже нет, теперь вы официально плохие друзья.       Ганс прикрыл глаза. Он не мог понять, собирается ли Шэлл в итоге кого-то убить, но на него вдруг накатило усталое безразличие. Собирается, не собирается — она дух — она сделает то, что захочет. Да и потом, разве Дирк не заслужил наказания? Ганс мог бы попытаться его выгородить, была вероятность, что Шэлл послушает его, но зачем? Чтобы Дирк вышел из этого класса и продолжил издеваться над всеми, кого встретит? Пусть он почувствует то, на что обрекает своих жертв.       От мыслей оторвал возобновившийся хрип: Шэлл снова отпустила Дирка, и он даже сел на колени.       — Ну, что, ты подумал? Давай, я хочу, чтобы ты сам это сказал, я даже дала тебе подсказку.       — Подсказку?       — Угу. Что у нас с тобой общего, мальчик?       — Мы оба… оба… — Гансу показалось, что он сейчас заплачет. — Любим издеваться над людьми?       — Молодец! — Шэлл ухмыльнулась, но почти сразу снова стала серьезной. — Так вот, Дирк, я бессмертный дух. Может, ты уже понял это, может, нет… мне все равно. Я убила много людей, потому что мне так хотелось. Очень много. Это в прошлом. Мне понадобились века, чтобы обнаружить, что люди не так уж плохи и скучны, как мне казалось. Мы, духи, считаем людей одинаковыми, стало быть, и в тебе есть что-то…       Она немного помолчала. Дирк, все еще с ремнем на шее, не отрывал от нее взгляда.       — Так вот, у меня была вечность и право на миллионы попыток и ошибок, мальчишка. Много времени, чтобы понять это. А у тебя жизнь всего одна. Одна попытка, и ты уже пытаешься все запороть. Я не буду тебя убивать… пока. Но…       Шэлл подняла голову, ее глаза сверкнули и окрасились в яркий желтый. Нож-бабочка, который вылетел из руки Дирка в самом начале экзекуции, взметнулся в воздух, после чего и самого Дирка подбросило наверх. Он вскрикнул и беспомощно замельтешил ногами, не чувствуя пола, зависнув над ним где-то в метре. Нож плавно приблизился к щеке и оставил тоненький аккуратный порез, капля крови стекла по подбородку вниз. Шэлл будто бы хвасталась своими умениями в мелкой моторике. От ее голоса даже у Ганса пробежал холодок по спине. Все дело было в том, что Шэлл не пыталась изобразить угрожающую интонацию. Наоборот: всем своим видом она показывала, как ей скучно, как все ей надоело, а такие вещи кажутся будничными и не вызывают даже злорадства или радости. И это пугало сильнее всего. Безразличными, будто сделанными из стекла желтыми глазами она смотрела прямо на висящего в воздухе Дирка и очень медленно говорила:       — Если я еще хоть раз увижу Ганса в таком состоянии, как сегодня, я не стану разбираться, кто из вас всех это был, я просто приду за тобой и твоими псевдодрузьями. А вижу я очень… очень хорошо. Это понятно?       Дирк закивал так активно, как мог, а потом еще и заговорил:       — Понятно, мне все понятно, я больше и пальцем… я…       — Не только ты. А и каждый, кто толкнул его сегодня. Ты лично поплатишься за каждый такой толчок в будущем и за каждое мерзкое слово, сказанное в сторону Ганса.       — Ладно, ладно, я… я попытаюсь остановить их, но…       — Не попытаешься, а остановишь, иначе с тобой случится нечто подобное.       Ремень такой же змеей сполз с шеи Дирка, завис в воздухе рядом с ним так, чтобы тот его хорошо видел, а затем, как только Шэлл лениво махнула рукой, тут же распался на несколько неровных частей, будто кто-то порезал его тупыми огромными ножницами, а пряжка и вовсе оторвалась и с невероятной силой влетела в стену, оставив на ней небольшой след и превратившись в железный комочек, упавший рядом. Дирк задрыгал ногами активнее. Наконец Шэлл разжала пальцы, и он упал, видимо, довольно сильно приложившись плечом о деревянный пол. Парта, баррикадирующая входную дверь, отъехала в сторону, замок снова щелкнул, открываясь.       — А теперь — брысь отсюда.       Ганс еще никогда не видел, чтобы кто-то убегал так быстро. Шэлл притянула нож Дирка к себе и спрятала в карман, после чего встала, несколькими быстрыми шагами подошла к Гансу и протянула ему ладонь.       — Пошли.       — Куда? Я… спасибо…. я даже не знаю, что… — Ганс окончательно растерялся, голова раскалывалась от боли.       — Руку давай и пошли. Я же сказала, что они однажды убьют тебя, кто же знал, что это произойдет прямо сегодня.       Ганс схватился за длинные пальцы, и Шэлл подняла его на дрожащие ноги. Ее глаза все еще пылали неестественным желтым. Видимо, поняв, что Ганс еле стоит, она забросила его руку себе на плечо. Они вдвоем подошли к двери, Шэлл нажала на ручку, открывая, как Ганс и подумал, Белую Комнату. Но, как только они ступили на почти неотличимый от местных стен пол, силы окончательно покинули Ганса, и он повис у Шэлл на плече, все-таки погружаясь в такую желанную тьму…