Зов крови

      Резные ворота городского кладбища со скрипом отворились, и две кованые фигуры духов Войны, украшающие каждую створку, разомкнули руки в приглашающем жесте. Кайю опустил глаза: почему-то смотреть на самого себя, открывающего дверь во владения смерти, не хотелось. Подумать только, когда-то он этим гордился. Или… думал, что гордился. Были ли чувства, продиктованные Зовом крови, настоящими? Мысли об этом так и лезли из всех щелей, но Кайю усилием воли заставил себя отвлечься на Ганса, тоже отчего-то застывшего в проходе. Он положил руку ему на плечо и слегка толкнул вперед. Ганс встрепенулся, повернул голову и резко сбросил руку.       — Отстань от меня! — прошипел он и зашагал вперед.       Кайю уже открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Толку говорить с Гансом в таком состоянии не было. Хотя он вел себя так уже больше двух месяцев, неужели и правда так крепко обиделся. Кайю всегда знал, что он умеет замыкаться в себе, но они с Гансом еще ни разу так крупно не ссорились, чтобы тот обратил свое «замыкание» против отца. Раньше все было наоборот: расстроенный Ганс бежал к нему и рассказывал все, что было на душе, даром что тот часто не мог восполнить эту потребность сына в утешении и правильных словах. И Хлоя, при всех ее талантах к красноречию, попросту отказывалась помогать.       А теперь она мертва и, пусть Кайю не считал ее опорой, факт оставался фактом: они с Гансом остались наедине. Вернее, наедине с закрытыми на множество замков чувствами Ганса.       Кайю сжал руки в кулаки. Нужно было перестать об этом думать, просто дойти до места, постоять со скорбным лицом над ущельем и пойти домой. Вот так просто. В такте Ляйдена могил не устраивали: считалось, что они «указывают» место покойников в мире людей, которому они больше не принадлежали. Поэтому все трупы сжигали, а прах развеивали по ветру. Иногда Кайю цинично думал, что это делается ради экономии места.       В любом случае от тела Хлои ничего не осталось, так что и развеивать было нечего. Тогда похороны устраивали на закате и в ущелье сбрасывали тлеющие угли. От ворот до обрыва и ущелья шла вымощенная дорога по обеим сторонам которой возвышались статуи безликих людей, изображающих всякие профессии. Возглавляли всю эту процессию, конечно два солдата в каменной броне с фениксами на груди, замахивающиеся мечами в разные стороны. На них Кайю тоже не посмел взглянуть.       В конце дороги виднелась площадка для разведения костра, от которой уже поднимался дым. Ганс шел чуть впереди, и чем ближе была эта площадка, тем медленнее он перебирал ногами, так что Кайю снова невольно догнал его, хотел что-то сказать, но снова передумал. Да и говорить было нечего.       Магнус явился на похороны в одиночестве, без жены, и неторопливо шагал у Кайю за спиной. Из-за возникшей заминки они встали рядом. Магнус скользнул взглядом по маленькой фигурке Ганса, и Кайю ожидал, что он сейчас его окликнет или сам подойдет, но вместо этого он спросил:       — Ральф, ты как?       — А? Да, да, нормально.       Ганс снова застыл на месте, и Магнус схватил Кайю за плечо, чтобы они тоже остановились. Кайю машинально собрался возмутиться, но промолчал. Может, будет лучше, если он сегодня вообще никому ничего не будет говорить. Все равно за последнее время он не сказал ничего полезного.       Ганс вздохнул и вдруг рванул к костру бегом, будто решив закончить шествие побыстрее. Или он просто понял, что ему не хватит эмоциональных сил дойти медленно. Так или иначе, это было явно не из-за переизбытка энергии, даже наоборот: Ганс выглядел уставшим и бежал словно через силу, вытягивая перед собой руки и рвано дыша. Остановился он у самих камней, что выложили вокруг только разгорающегося огня, отчего-то упал там на колени, злобно отмахнулся от работника кладбища, который пытался ему что-то сказать, вскочил на ноги и уставился на пламя, ссутулившись.       — Может, Ганса не стоило брать с собой? — спросил Магнус. — Он же маленький.       — Ему одиннадцать, он не… то есть он сам попросил.       Это было правдой и даже слегка преуменьшенной: Ганс не попросил, он заявил утром, что пойдет и не поддался на уговоры Эммы, по смыслу повторяющие то, что сказал Магнус.       — Точно попросил?       — Ну, спроси его, — Кайю чуть не закатил глаза, но сдержался. — Если он с тобой разговаривать захочет.       — Вы что, поссорились?       — Нет, Ганс просто… э-э-э…       «Не твое дело!» — подумал он, но сказать не посмел. В конце концов Магнус оставался единственным, кто мог бы помочь найти правильные слова. Единственной ниточкой, соединяющей человеческий мир и мир духов. Он, конечно, об этом не знал и знать не мог, но Кайю часто думал об этом. Как и о том, что получил любовь Магнуса совершенно незаслуженно. Впрочем, любовь Ганса он так же не заслужил, эта мысль всегда плавала где-то на периферии сознания каждый раз, как Ганс бежал к Кайю за объятиями: «Это не для тебя, это для Ральфа, чью жизнь ты отнял». Отчего же сейчас было так горько?       — Ральф! Ку-ку… Мы почти пришли. Тебе нехорошо?       — Нормально. Нормально. Я собрался. Просто… думаю слишком много.       — Понимаю. Мне… постоять с тобой или… — Магнус повел головой куда-то в сторону.       Кайю внезапно даже для себя ответил:       — Да, останься тут, пожалуйста. Мне будет…       «… лучше», — продолжилось в мыслях, а когда Магнус на незаконченную фразу кивнул и встал рядом, глядя на разгорающийся огонь, вина накатила на Кайю с новой силой. Стоило оттолкнуть Магнуса, крикнуть что-то вроде: «Ты должен ненавидеть меня! Я убил всю твою семью и ты даже знаешь это! Почему ты стоишь здесь со мной? Объясни мне!» но он не мог.       Пламя постепенно увеличивалось, по мере того, как работник кладбища подбрасывал в него хворост. И чем выше оно становилось, тем больше Магнус нервничал, Кайю краем глаза видел, как он побледнел, но все равно не отходил и на шаг. Ганс стоял чуть поодаль, кажется, слишком близко к огню, и Кайю негромко окликнул его:       — Отойди, обожжешься.       — Оставь меня в покое.       Дальше они стояли молча, слушая потрескивания костра. Перед самым догоранием по традиции говорили слова про умершего, и Кайю лихорадочно придумывал, что бы сказать о Хлое. Мысль о том, что по его, хоть и косвенной, но вине Псих умудрился ее забрать, не давала покоя. И непонятно было — то ли Хлоя дура, то ли Псих всех обманул. Эдита уповала на второе, клялась и извинялась чуть ли не на коленях, что не смогла помешать, но Кайю нечего было ей сказать. Хлое в любом случае было уже никак не помочь, ее навечно закрепили за Домом Безумия — таковы были правила Долины. Единственное, что хоть как-то могло бы облегчить ее судьбу — это замена Психа на другого духа, который ввел бы новые порядки, но и на это Кайю никак не мог повлиять.       Стоил ли последний проступок Хлои того гнева, что обрушил на нее Кайю? Он уже не мог точно сказать. В тот момент, когда он увидел ее посреди кровавого снега и трупов с Гансом на руках, ярость застила глаза. И тогда это было справедливо. Но потом, дома, когда выяснилось, что с Гансом все хорошо, гнев продолжал бурлить, обволакивать ядовитым облаком. Кайю даже не помнил толком, как он это сделал, но одного удара хватило, чтобы Хлоя убежала от него прямо к смерти. Он не мог ее винить за само это желание — для человека оно естественно. Пусть делала бы что хотела, только не втягивала в это Ганса.       Неужели хватило всего двух выборов в пользу Ганса, чтобы прикончить Хлою? В первый раз он выбрал Ганса и пошел к дому Риты искать его: в это время Псих устроил Хлое настоящий кошмар наяву и покалечил так, что она больше не смогла играть на своем любимом пианино. Он нарочно ударил ее по руке, наверняка точно знал, куда бить, чтобы пальцы перестали слушаться, как раньше. На второй раз Псих убил ее, пока Кайю выбрал Ганса и ярость на Хлою. Да, Псих не сделал это в буквальном смысле, но он и без того редко убивал сам, обычно лишь доводил людей до смерти.       Огонь уменьшался. Отовсюду слышалось карканье: стая воронов окружила площадку, и птицы деловито расселись на деревьях и статуях вокруг. Похоже, Эдита тоже пришла почтить память Хлои. Или она пришла лично к Кайю? В конце концов, она могла в любой момент прийти к Психу и лично увидеть Хлою.       Магнус от такого напрягся еще сильнее, подошел совсем вплотную и схватил Кайю за плечо — его пальцы дрожали. Ганс заозирался, а затем все же двинулся к дяде и прижался к его руке: ему тоже явно стало не по себе. Вороны каркали невпопад, определить, кто из них Эдита было невозможно. Может, она хотела что-то сказать?       В любом случае сейчас было не самое лучшее время. Для Магнуса так вообще происходил тихий ужас: два его самых главных страха — огонь и вороны — собрались в одном месте. Кайю вздохнул, ему не особо хотелось прерывать тишину похорон, но делать было нечего, и он замахал рукой и крикнул:        — Валите отсюда все! Чего вы тут собрались?       Несколько птиц сорвалось с веток, покружило у них над головами, отчего Магнус, утягивая за собой Ганса, отошел на пару шагов от площадки. Кайю краем глаза заметил, что, несмотря на страх, мальчика Магнус пытался спрятать за собой. Забавно. Тем не менее, Эдита смысл поняла и повела свою стайку прочь, хоть и очень лениво. Вороны нехотя взмывали в небо, делали несколько кругов над пламенем и улетали в сторону ущелья, жутко каркая и затмевая и без того тусклое солнце. Бедный Магнус от этого звука замер на месте, прикрыв руками голову Ганса. Видимо, ему казалось, что вороны могут на них напасть. Кайю, глядя на эту картину, мимолетно захотелось бросить ему что-то колкое, вроде: «Ты что, действительно птичек боишься?» но он тут же отбросил эту мысль. И откуда бралась эта злая сущность, что пыталась заставить его быть кретином? Вот так работал Зов крови — подталкивал в «нужную» сторону.       Наконец все закончилось, Магнус вернулся на место, одними губами прошептал «спасибо» и отпустил Ганса, который на этот раз не убежал, но стоять со стороны отца все равно не захотел. Пришло время слов, а Кайю как раз растерял их все, пока прогонял воронов. Сцепив руки перед собой, он уставился на тлеющие угли, пытаясь собрать хаотичные мысли хотя бы в пару предложений.       — Хлоя была… невинна, — медленно проговорил он, тут же подумав, как странно это прозвучало. — Не готова ко злу этого мира.       — К тебе что ли? — негромко спросил Ганс, скорее, у самого себя, но все остальные это тоже услышали.       — И ко мне в том числе.       — Ральф, ты о чем?       Но Кайю только помотал головой и, сжав кулаки, принялся выдумывать, что сказать дальше. Он никогда не оплакивал мертвых. Вернее, не оплакивал их вслух. Кайю смутно помнил, как похоронил родителей Ноэля — своих родителей — много-много лет назад. Может, это был подарок от Госпожи Мораны, но они оба получили чистую смерть — умерли от старости и прожили довольно долго для тех лет. Кайю оттащил их тела к лесу и закопал рядом с собственной могилой, но сказать на прощание ничего не смог. Даже Псих пошел с ним, хоть и все время порывался позвать Шэлл, ведь она «хорошо копает ямы», и Кайю пришлось объяснять, почему ему хочется сделать это самому. Псих даже, казалось, понял и помог копать. И тогда он выглядел и «звучал» таким живым, тогда Кайю думал, что Псих единственный «нормальный» дух только потому, что тот хорошо умел копировать человеческие эмоции и, видимо, знал, как изобразить скорбь и сострадание, в то время как от Шэлл такого было не дождаться. И все это было ложью. Псих весь был соткан из нее.       Тело Джиноры же он оставил так, чтобы люди его нашли, а потом просто летал над похоронами — никому ничего не нужно было говорить. Да и о Хлое… ему нечего было сказать, кроме одного:       — Мне так жаль, я не имел права этого делать…       По лицу Ганса было заметно, что он думает про пощечину, но Кайю говорил совсем о другом:       — Я не должен был так с тобой поступать. Я совершил ужасную ошибку, Хлоя. Я думал только о себе, я…       Голос сам собой задрожал, а головная боль, до этого слегка досаждающая на фоне, вдруг резко усилилась, Кайю машинально поднял руку к виску, и продолжил сбивчиво говорить, еле-еле сдерживая себя из-за Магнуса и Ганса рядом.       — Я не могу просить у тебя прощения, потому что знаю, что ты не простишь меня за это никогда. И это будет справедливо — я не заслуживаю прощения. И… и… мне правда жаль. Я… я не смогу это остановить. Я уже не знаю как.       В тот день Кайю впервые осознал, что боль может быть такой сильной, что способна сбить его с ног. Мир на секунду померк, и не было ничего кроме оглушающей боли, парализующей мысли и тело. Словно кто-то взял спицу и резко воткнул ему в ухо. Кайю закричал. Или ему показалось, что он закричал, так как следующее, что он помнил — это взволнованное лицо Магнуса и его руки на плечах. Даже Ганс на секунду отбросил свою обиду, встал рядом, ошарашенными глазами глядя на происходящее, и все повторял «папа, папа».       Как только четкое зрение вернулось, Кайю тут же попытался подняться, кое-как перетерпев вспышку боли послабее. Магнус продолжал осторожно поддерживать его.       — Может, скорую? — спросил он.       — Нет, нет, я просто… это просто нервы.       — Ничего себе нервы… — пробормотал Магнус. — Ты достоишь до конца похорон?       — Да, все хорошо, Магнус, правда. Голова заболела, понимаешь…       Все дальнейшее для Кайю было словно в тумане. В частности Ганс тоже говорил про Хлою: о том, какой доброй, творческой и красивой она была, о том, как он ее любил и о том, как просит Долину позаботиться о ее душе. Эта фраза была самой обычной: большинство верующих просили Долину заботиться о душах их умерших родственников. Но именно в случае Хлои мольба Ганса резанула особенно хлестко: вряд ли Псих может о ком-то вообще заботиться. Вряд ли он способен понимать, что такое забота.       Магнус благодарил Хлою за то, что она «вернула ему брата», говорил, что в свое время она дала ему надежду на лучшее будущее, что она всегда была задорна и мила с ним. Что она была замечательным человеком и, он уверен, чудесной матерью. Кайю в это время прикидывал в уме, врет ли Магнус, чтобы не расстраивать Ганса еще сильнее, ведь даже он мельком знал, что «чудесной матерью» Хлоя совсем не была, хоть они никогда об этом не говорили.       Тлеющие угли сбросили в ущелье, и церемония была окончена. К этому моменту Кайю немного полегчало, и он вызвался отвезти Магнуса домой, решительно заявив, что больше отключаться не будет. Ганс вернулся в свое замкнутое состояние и всю поездку молчал, глядя в окно.       Дом Магнуса находился дальше, так что Ганса высадили у ворот сада, где его встретила Эмма. Кайю вел все так же молча, но по лицу Магнуса было видно, что он хочет что-то сказать. И точно: только они проехали несколько кварталов, как он произнес:       — Ральф, я хочу поговорить.       — М-м-м? — Кайю все еще надеялся, что это не то, о чем он думает.       — Останови машину, пожалуйста.       — Хорошо.       Он съехал на обочину и заглушил двигатель.       — Что такое? — Кайю продолжал безуспешно делать вид, что ничего не понимает.       — Я знаю, это… не совсем мое дело, но что случилось у вас с Гансом и… — он отчего-то запинался. — … И с Хлоей? Может, я могу помочь?       — Нет, я…       Магнус действительно мог помочь, дать совет, как лучше подойти к Гансу, но для этого нужно было во всем ему сознаться… хотя бы частично. Пока Кайю думал, Магнус продолжил:       — Я еще ни разу не видел Ганса таким злым. Что произошло?       — Я ударил ее, — выдохнул Кайю наконец. — Хлою. Дал ей пощечину. Ганс видел это. Он думает, что из-за этого она ушла и… умерла. Вот и все.       — Оу…       — Я никогда раньше этого не делал, правда. Я… я не хотел. То есть хотел, в тот момент, но потом я… короче, я слишком сильно разозлился. Ты веришь, что это было единственный раз?       — Даже если бы это был единственный раз, это ничего не меняет, это…       — Если бы был единственный? Не веришь?       — В тот день, когда Хлоя ударила себя ножом по руке, я видел у нее на запястьях синяки. И… мне всегда казалось, что она что-то скрывает.       — Понятно. Я просто держал ее за руки, видимо, слишком сильно сжал.       — Зачем?       — Мы ругались… Она кричала, размахивала руками, ходила по комнате. Я просто хотел, чтоб она постояла спокойно и послушала, что я говорю. Я не бил ее тогда. И вообще не бил ее раньше. Это правда. Мне больше нечего добавить.       Только тут Кайю вдруг заметил в зеркальце заднего вида, как Магнус что-то сжимает за пазухой. Пистолет? На секунду силуэт Магнуса вспыхнул красным, действительно явив под плащом контуры пистолета и пальцев, сжимающих рукоятку. Кайю прикрыл глаза.       — Ты боишься меня? — спросил он устало.       — Я боюсь за Ганса. Я… я бы очень не хотел, чтобы он пострадал, если ты снова… разозлишься.       Головная боль усилилась, как только Кайю почувствовал вспышку ярости. Что-то точно было не так с сознанием Ральфа, что-то там сломалось и теперь доставляло ему страдания. И только этот урод Псих мог знать, что именно.       — Я люблю Ганса, — Кайю потер рукой лицо. — Я не сделаю ему зла.       — Ну… Хлое ты тоже это говорил.       — Магнус, — он резко опустил руку и вперился взглядом в его лицо, отчего Магнус даже вздрогнул. — И что ты предлагаешь?       — Я думаю, что это твое прошлое оставило на тебе след и ты должен… должен обратиться за помощью.       — Какое прошлое?       — Война. Ты… ты же наверняка видел вещи, которые могли пошатнуть рассудок. И могли повлиять на тебя и твой характер. И… я слышал, что люди после такого становятся агрессивными. Может быть, в этом дело?       — Может быть, — отчего-то Кайю захотелось смеяться. — Я не знаю, что сказать, правда.       — Ты… — Магнусу явно было так же трудно подбирать слова, а еще он страшно боялся, Кайю почти чувствовал это кожей. — Ты все еще мой брат, и я все еще люблю тебя, кем бы ты ни был, и поэтому я прошу тебя обратиться за помощью. Так будет лучше и для тебя, и для Ганса. Пожалуйста.       — Я подумаю, — нашел он оптимальный ответ.       — Если хочешь я пойду с тобой, я знаю, где это можно…       — Я сказал, что подумаю, а не что правда пойду.       — Ральф, это важно, пойми.       — Я понимаю. Спасибо за… за заботу, Магнус.       «Да уж, неплохая забота с пистолетом в кармане», — пронеслось в мыслях. Магнус кивнул, а затем открыл дверцу и вышел.       — Я пойду дальше пешком. Хочу… хочу прогуляться.       — Понятно. Тогда пока.              До дома Магнуса было еще прилично пути, и Кайю подумал, что тот просто больше не хотел с ним сидеть. И только он собрался отъезжать, как в стекло постучался ворон. Похоже, никто сегодня не хотел давать ему покоя. Эдита умостилась рядом на сиденье, и Кайю наконец сорвался и крикнул на нее:       — Ты что, ебанутая?! Ты на хрена целую стаю приволокла на кладбище?       Как же хорошо, что Эдита была духом и не реагировала на подобное. Хотя бы с ней можно было не сдерживаться.       — А что такого?       — Ты знаешь, что у Магнуса целая фобия из-за… из-за меня развилась?       — Откуда я знала, что он придет?       — Ты издеваешься? Ты видишь на километры вперед!       — Ой, да ладно. Подумаешь, какой-то Магнус. Ну, испугался немножко, и что? Я думала, он тебе не нравится.       — Он… э-э-э… Наверно, он хороший человек. И если бы я был человеком, то был бы искренне благодарен за его слова или… я запутался.       — Нет, братец, Магнус имел в виду, что у тебя, как у человека, проблемы с головушкой. И будь ты действительно человеком с такими проблемами, ты бы послал его куда подальше или просто не признал бы, что у тебя такое есть. Могу сказать, что ты обошелся с ним очень вежливо.       — Ты подслушивала?       Эдита только подмигнула. Кайю махнул рукой.       — Да и Хлою ты ударил… да я бы не сказала, что это был удар. И вообще, — она пожала плечами, — по-моему, это было за дело. Она ж чуть Ганса не угробила. В третий раз.       — Угу. Спасибо, что позвала меня тогда. Я так и не сказал тебе спасибо.       — Да не за что, я все думала, куда они идут, старалась лететь так, чтоб Хлоя меня не заметила. А потом Ганс… это же могла быть Минни, да?       — Нет, откуда там Минни? Медальон-то дома валялся. Да и потом, ты бы увидела ее. Так что это все Ганс, да… Странно, что он сам об этом не помнит.       — Не помнит?       — О, если бы помнил, его реакция была бы совсем другой. В этом я уверен. Может, это… Псих когда-то рассказывал мне, что если событие очень ужасное, человек может просто забыть его и все. Может, случилось это. Не знаю.       Они немного помолчали, но затем Кайю добавил:       — Наверно, я все же ни капельки не изменился, как думаешь?       — Ну… я раньше тебя не знала, так что понятия не имею. Ты такой, какой есть.       — Просто… понимаешь, Эдита, раньше ведь оно как было: мы с Психом шатались вдвоем и вдвоем же творили всякий ужас. Он указывал, чего или кого хочет, я его загонял и все такое. И так много-много лет. Когда я уходил из Долины, мне казалось, что я смогу сломать это колесо. Но… видимо, моя злая сущность оказалась сильнее. Теперь мы вместе с Психом, как в старые добрые времена, вместе убили Хлою. Значит, я не изменился, раз позволил этому случиться.       — Ты хотел как лучше. Ну и потом… с Зовом крови не потягаешься. Он все равно вытащит из тебя то, что ему нужно. А если ты не хочешь, еще и заставит тебя страдать. Кстати, я вот про это и пришла поговорить.       — Про что? — Кайю совсем расстроился.       — Ты чего в обморок упал? Голова болит?       — Да.       — Что, думаешь, это значит?       — Не знаю, я… я давно не видел Ральфа. Это может быть связано с ним. Или с тем, что я умираю, как дух. Или… или с чем-то другим.       — Короче, я уточню у Психа, я поняла, — кивнула Эдита.       — Спасибо.       Спустя еще одну молчаливую паузу Кайю разочарованно развел руками:       — Как это, блять, случилось? Получается, что я преподнес этому ублюдку Хлою на блюдечке, понимаешь?       — Ну, ты ведь говорил ей много раз о том, что самоубийство…       — Да, я говорил! Но она разве меня слушала? Она кивала своей прелестной головушкой и раздумывала, как бы ей всех наебать. Или… или что похуже. Я же не мог читать ее мысли.       — Не вини себя, ты сделал все, что мог…       — Ганс прав! Я ее ударил, и она решила, что все, мосты сожжены окончательно, можно делать, что захочется. Если бы я этого не сделал, она…       — Она бы все равно попыталась украсть медальон и свалить, только позже, — хмыкнула Эдита. — Ей же на всех было плевать. Ты просто ускорил неизбежное. Это не стоит таких страданий. Успокойся.       — Я не знаю, что мне делать, Эдита. Единственный способ помочь Хлое — это каким-то охрененно невероятным образом заменить Психа на нового духа, и не факт, что другой будет более благодушным.       — Для того, чтобы его сместить, нужно дискредитировать его перед Смертью, а это… ну, трудно. К тому же сейчас, несмотря на смерть Хлои, он занимается общественно полезной работой — помогает Юлисе. Придумал какой-то план и пытается его в жизнь претворить.       — Правда? Хм…       — Да. И пока он этим занят, Госпожа точно ничего делать с ним не будет. А с Амборой проблемы явно надолго.       Эдита на пару секунд замолчала, а потом добавила чуть тише:       — Псих слишком важен для Долины, ничего ему не будет.       — Ну да… Он ведь Безумие — кем еще он должен быть, как не ублюдком? Все верно, как дух он идеален.       Кайю уткнулся лбом в руль. Ноющая боль опоясывала голову и не давала сосредоточиться.       — В общем, Хлое мы помочь не можем. Понятно.       — Думай о Гансе, ему точно еще можно помочь.       — Он не хочет меня ни видеть, ни слышать. С ним я тоже не знаю, что делать.       — Попробуй снова. Он же ребенок, не будет он вечно обижаться.       — Ты бы слышала, как он огрызается. Я пытался извиниться перед ним, много раз, но ничего не получается.       Эдита ничего не ответила, видимо, тоже зашла в тупик. Кайю вдруг усмехнулся:       — Неужели, чтобы всего этого не случилось, мне всего лишь нужно было тогда остаться с Психом, позволить ему сделать со мной… то, что он хотел сделать и…       — Что он хотел сделать?       — Он сказал тогда, что может «попробовать избавить меня от проблемы», я отказал. Не знаю, что он имел в виду, было в его предложении что-то зловещее. Может, я должен был согласиться.       — Ну, если бы он действительно что-то сделал, то ты был бы уже не ты. Да и потом… разве Псих нравился тебе? Я… то есть ты никогда не говорил об этом. О том, как было в прошлом.       — Как было в прошлом…       Теперь, когда Кайю наконец в полной мере осознавал, что Псих просто лгал ему, имитировал и притворялся, вспоминать прошлое стало труднее, но он все же процедил сквозь зубы:       — Я… думаю, что воспринимал его, как… как родителя, — это действительно оказалось трудно выговорить. — Он сделал для меня много хороших вещей: он помог мне похоронить отца и мать, он очень часто утешал меня, особенно в самом начале, он выгораживал и защищал меня перед другими духами, он даже сделал в своем секторе отдельную комнату для меня, изображающую дом моих родителей, чтобы мне было уютнее там находиться, и я проводил там почти все время до первой трансформации.       Кайю вздохнул и снова растянул губы в улыбке:       — Это прозвучит иронично, но Псих — единственная причина, по которой я не сошел с ума в первые годы. Без него было бы гораздо труднее. Я теперь часто думаю об этом. Получается, тогда он что-то понимал? Или делал вид, что понимал? У него, у единственного во всей Долине, были настоящие эмоции, мне так казалось. Выходит, это было не взаправду. Это было лично для меня. Это все… честно, это ломает все, что я знаю и знал о нем. Это просто невероятно. Зачем? Зачем я был ему нужен?       — Не знаю. Ко мне он так не относится. Значит, дело не в духах Войны, дело в тебе.       — Да уж… Я чувствую себя виноватым за то, что часто вспоминаю это хорошее, но оно ведь правда было. И продолжалось так долго. Я же не могу просто забыть об этом. Я видел в нем отца, а он… он видел во мне что-то другое. Если бы только я понял это раньше, если бы только я не был таким слепым.       — То есть ты чувствуешь то же, что и Ганс.       — Что? — Кайю даже поднял голову от руля.       — Предательство родителя, — она пожала плечами. — Что бы ты хотел, чтобы Псих сделал?       — Сейчас уже ничего.       — Ну, представь, что он еще не начал творить всю эту хрень, а ты только узнал, что он собирается. Что бы ты хотел от него?       — Я бы хотел, чтобы он прекратил существовать.       — У тебя определенно плохо с воображением. Ты же не можешь перестать существовать. Ну, то есть можешь…       — Да, вполне могу. Чудесный вывод, Эдита, спасибо, — Кайю мельком взглянул на бардачок, где лежал пистолет. — Я бы мог застрелить… Ральфа, и тогда просто исчезнуть, но… столько всего происходит вокруг, я не могу оставить Ганса одного в этом мире. Он ведь даже не представляет, сколько людей хотят ему зла, хотят использовать его во зло. Им будет плевать на его желания.       — Ничего себе ты заговорил…       — Я не знаю, кому могу доверять. Ни духам, ни людям. Мне так страшно думать, что без меня рано или поздно алхимики и власти доберутся до Ганса и тогда…       — Ты не сможешь защитить его от всего мира.       — Я знаю! И… я устал.       Эдита вдруг выдала:       — Ты мог бы убить Ганса.       — Чего?       — Ну, в каком-то смысле это самый оптимальный вариант. Вроде как… да не доставайся же ты никому.       — Ты что, бредишь?       — Нет, я серьезно. Кайю, ты не самая мощная единица, и ты прав, другие духи никогда не будут так печься о Гансе, как ты. А люди тем более. Единственный способ разорвать эту цепь — это убить Ганса и вернуть Оникс обратно в Долину.       — Ты все-таки ебанутая.       — В любом случае даже это будет трудно, учитывая, что Оникс Ганса устроил тогда из-за Хлои. Он тебя в котлету превратит.       — Скорее всего. Мы больше никогда не будем говорить об этом.       — Хорошо. Тогда остается только налаживать отношения с пацаном.       — Да я и сам понимаю, — Кайю положил руки на руль. — Ладно. Поеду домой, наемся таблеток.       — Давай.       Он завел мотор, Эдита кивнула и вылетела через окно. Всю дорогу до дома Кайю размышлял о ее словах. Ганс нуждался в том, чего он не мог ему дать — в объяснении. Где-то в глубине сознания маячила простая мысль, что, начни он действительно рассказывать бедному мальчику о происходящем, это все сведется к тому, что он, Кайю, попросту плохое… существо. И тогда объяснения ничего не исправят, а сделают хуже: превратят гнев Ганса в настоящую ненависть.       Здесь, в тишине одиночества и урчания мотора, Кайю мог наконец признаться себе окончательно: он слишком сильно хочет того, чего не заслуживает. Если с Магнусом все было ясно, и Кайю просто не относился к этому слишком серьезно, то любовь Ганса предназначалась ему, Мятежному духу. Она была благородным и чистым бриллиантом, хрупким и прекрасным. И Кайю за все свои деяния не должен был ее получить. Может, в злобе Ганса было что-то правильное — разве может Война получить иное?       Любовь (или что бы это ни было) Психа же напоминала болотную трясину из его вездесущих узоров. Она была засасывающей, крепкой и удушающей. Псих никогда не сердился на Кайю, но только лишь потому, что Кайю никогда не делал ничего против его воли, никогда даже не пытался узнать, что будет, если начать перечить — незачем было. А Джинора стала буквально символом его неповиновения. Неужели он не имел права на собственные желания?       Додумать эту мысль Кайю не успел, так как наконец приехал. Эмма встретила его, сухо поздоровавшись: может, Ганс рассказал, что случилось, может, она просто чувствовала нехорошую атмосферу вокруг. Молча помогла снять пальто. Кайю набрался решимости и спросил негромко:       — Где Ганс?       — У себя в комнате наверху. Я… я не думаю, что он будет рад вас видеть, господин Шульц. Он пришел очень расстроенным.       — Я не спрашивал твоего мнения, — машинально он слегка толкнул ее в сторону.       — Извините.       Кайю почти сразу пожалел о том, что сказал. Он правда не спрашивал мнения Эммы, но как тактично было бы ей это сказать, не знал. Поднимаясь в комнату Ганса, он чувствовал себя провинившимся ребенком. Странное ощущение, от которого голова болела только сильнее.       Ганс сидел за столом и, когда Кайю вошел, даже не повернул головы, так что ему пришлось подойти самому почти вплотную и заглянуть сыну за плечо. Ганс старательно и медленно выводил узоры. Проводил по нескольку раз по одной и той же линии, как загипнотизированный.       — Привет, — Кайю положил ладонь на столешницу, подумав, что, может, так на него обратят внимание, но ничего не вышло. — Что ты рисуешь?       Ганс упрямо мотнул головой, смерил его нехорошим взглядом и вернулся к своему занятию.       — Мы можем поговорить, пожалуйста?       — Убери руку, ты мне мешаешь, — пробормотал Ганс.       Кайю прижал руку к груди, но потом подумал и осторожно тронул его за плечо. Ганс повернулся и попытался пнуть его ногой, но промахнулся.       — Оставь меня одного! — злобно вскрикнул он.       — Я просто хочу поговорить, больше ничего.       — Ты уже сказал достаточно. Уходи.       Он снова нагнулся над столом, сосредоточенно провел карандашом по бумаге, начиная новую загогулину. Узоры могли быть и не связаны с Психом, Кайю очень хотел на это надеяться.       — Ганс, я…       — Отстань от меня! Отстань, отстань, отстань! Что не ясно?       Ганс вдруг вскочил со стула, и Кайю чуть не схватил его за руки, как когда-то Хлою, но в последний момент опомнился и просто дал выбежать из комнаты. Хлопнула соседняя дверь: Ганс заперся в спальне Хлои. Ну, бывшей спальне.       Кайю осмотрел беспорядок вокруг: стол был завален всяким хламом, от школьных книжек до ручек и бумажек, плащ, в котором Ганс был на похоронах, валялся на полу у кровати, сама кровать была расстелена, а одеяло скомкано так, будто его кто-то бил. Из-за открытой двери шкафа можно было видеть, что Ганс, очевидно, посрывал всю одежду с вешалок, пока одевался и явно не собирался возвращать все на место. Выходя из комнаты, Кайю чуть не наступил на один из игрушечных самолетиков, разбросанных то тут, то там.       — Эмма! Почему в этой комнате такой бардак?       — Простите, господин Шульц, но Ганс не дал мне ее убрать. И сам тоже не захотел, — донеслось с первого этажа.       — Понятно.       Кайю решил больше Ганса не преследовать — все равно в этом не было толку. Он выбрал неправильное время для разговора, это точно. Да и начал неправильно. Да и вообще все сделал неправильно. Всегда это было трудно — подбирать слова так, чтобы они нравились людям. И даже когда от этого зависело многое, Кайю не справился.       Конечно, можно подождать, можно замолчать и не пытаться давить на Ганса. Но казалось, что, если не тормошить его, то их отношения так и зависнут в этом состоянии, закостенеют и станут твердыми как гранит. Отчего-то Кайю был уверен: Ганс больше не сделает первого шага к примирению. Возможно, никогда не сделает. Остается только ходить и выпрашивать его прощения, что пока что виделось совсем невозможным.       Кайю вошел в кабинет, достал из ящика стола баночку с таблетками, вытряхнул несколько штук на ладонь и закинул в рот. Может быть, так боль станет чуточку слабее. Хотя бы немножко. Он был бы рад и этому.       По дороге в спальню он столкнулся с Эммой и все же решил попросить ее помочь с Гансом. Она ответила, что ничего не может обещать, но попытается. Кайю подумал, что можно пообещать ей заплатить сверху за такое, но почти сразу ему показалось это глупым, и он промолчал.       Даже на сон Кайю надеялся зря: боль просто не давала ему сомкнуть веки. Ноющая и пульсирующая, она то нарастала, то слабела, может, и правда, под действием таблеток, но не исчезала насовсем. А только он пытался закрыть глаза, как тело, лишенное зрения, еще больше концентрировалось на ней.       Кажется, Кайю метался по кровати несколько часов, прежде чем понял, что уснуть сегодня не выйдет. Он сел, помассировал пальцами виски, потом и вовсе встал, принялся бродить по комнате туда-сюда, не зная, чем себя отвлечь. От ходьбы боль будто бы уменьшалась. Он вышел в коридор, прошел в более просторный кабинет и уже там стал наворачивать круги, то и дело цепляясь взглядом за карту на стене.       В конце концов взгляд Кайю упал на бутылку коньяка, стоящую на одной из верхних полок шкафа. Вроде бы кто-то из сослуживцев подарил ее несколько лет назад…

***

      Как ни странно, в Амборе Психа не оказалось. Эдита нашла только Юлису, зализывающую раны в избушке посреди болота. Белые маки подбирались все ближе и ближе к порогу. Эдита была бы и рада помочь с ними, но очень быстро выяснилось, что эти маки к ее полю не прикрепляются никаким образом, будто бы принадлежат другому духу. Тогда, еще лет пятьдесят назад, они предположили, что у Эдиты просто не хватает сил, и стоит подождать первой трансформации. Но мертвых становилось с каждым годом все больше, и маки расползались по лесу, словно болезнь…       Юлиса сидела на табурете и с тоской разглядывала лежащего перед ней на столе мужчину в шинели с нашивками фениксов на рукавах, примотанного лианами к этому самому столу. Вокруг его уха крутился яркий фиолетовый узор, но Психа нигде не было видно.       — Что происходит? — спросила Эдита. — Кто это?       — Это кто-то из их… командиров, — пожала плечами Юлиса. — Мы поймали его и… в общем, Уотан сказал, что еще не закончил работу с ним. Он ищет в его памяти планы нападения. Вроде бы.       — А где он?       — О, его позвала ваша Госпожа.       — И давно он ушел?       — Да нет, где-то полчаса назад. А что случилось?       — Ничего, просто нужно поговорить с ним кое о чем. У вас тут все нормально?       — С Амборой? Как что-то может быть нормально? Из-за Хлои они собираются сжечь мой лес.       — Из-за Хлои?       — Да, Псих сказал, она подорвала поезд где-то в Ляйдене, и люди подумали, что это была… диверсия, — медленно вспомнила Юлиса незнакомое ей слово. — Обвинили в этом народ Амборы. И… и потом случилось это.       — Ясно. Все будет хорошо. Если… если будет что-то активное, можешь позвать меня, я помогу.       — Ты можешь только убивать людей. А их нужно остановить. Уотан сказал, что если пытаться сражаться, то люди не отступят. Да и Долина не даст вам убить так много за раз.       — Это правда. Мне очень жаль, Юлиса. Я надеюсь, что Псих найдет, чем тебе помочь.       — Неужели люди не понимают, что уничтожив лес, они убьют меня и тогда… вот тогда точно миру придет конец.       — Ну, Варди, может, и пытался научить их этому, но люди верят только в то, что удобно верить. А в то, что страшный мистический лес, в котором пропадают люди, не нужно уничтожить или хотя бы узнать, что в нем происходит, они не верят.       Юлиса ничего не ответила, только опустила глаза. Не зная, как продолжить разговор, Эдита лишь пожелала удачи и вышла через Белую Комнату на Ржавое озеро — обитель Смерти.       Как ни странно, она почти сразу увидела Психа, сидящего у самой кромки озера на камнях и молча глядящего на красно-коричневую водную гладь. Рядом покачивалась лодка. Пока Эдита не подошла к нему вплотную, он даже не шевелился, хотя не слышать ее не мог. Эдита села рядом:       — Ты уже был у Госпожи?       Он отрицательно помотал головой.       — А что ты тут сидишь? Страшно идти? — она усмехнулась. — Думаешь, что-то не так сделал?       Кажется, она вложила в голос слишком сильный оттенок иронии, потому что Псих нахмурился и швырнул несколько мелких камушков в озеро:       — Я чувствую себя… странно.       — Что, поимка Хлои не удовлетворила твои желания?       — А почему она должна была?       — Э-э-э… я думала, ты хотел забрать себе Хлою, потому что она тебе не нравилась и…       — Джинора, потом Хлоя… хм… Они обе забрали единственную вещь в мире, что нравилась мне, — пробормотал Псих словно сам себе. — И поэтому я чувствую себя странно. Я всего лишь хотел, чтобы эта странность исчезла.       — И что?       — Она не исчезает.       Эдита решила сменить тему, так как Псих явно обдумывал свои полубезумные мысли, и говорить о них у нее не было никакого желания.       — Вообще я пришла спросить совета про Кайю. Ну, то есть он сам хочет спросить.       — Кайю? — в его голосе не чувствовалось былого энтузиазма, будто Кайю и вовсе перестал его интересовать. Это действительно было странно. — А что с ним?       — Голова у него болит. У Ральфа. Ну, ты понял. Он хочет знать, почему и… можно ли что-то сделать.       Псих лег на спину и сложил руки на груди.       — Э-э-э… Много причин. Может быть.       — И какая главная?       Он повел взглядом по облачному небу. Каждый раз, как кто-то спрашивал у Психа что угодно по поводу его сил и их устройства, он начинал мяться, ему явно не хотелось объяснять. Или он не мог. Но Эдита больше склонялась к первому, так как считала, что Псих очень боится, что его силы можно использовать против него самого. Даром, что никто все равно не знал как.       — Кайю сделал многое неправильно с Ральфом, я говорил ему, — наконец выдал он. — И теперь Ральф ему мстит.       — Как это? Ральф же в сундуке или где там…       — Не сам Ральф, его сознание. Оно знает о том, что Кайю ему не хозяин и пытается… э-э-э… вытравить его. Сознание Ральфа разрушается. Хм… Ну, а так это значит, что Ральф умирает.       — Сделать что-то можно?       — Не думаю. То, что разрушено, нам не собрать. Можно… можно достать Ральфа из сундука и попытаться убедить его, что все нормально, успокоить его, тогда, возможно, его сознание отреагирует и тоже успокоится. Но это только в теории. В идеале. Да. Как-то так.       — Хорошо, я передам Кайю твои слова. Вообще он сказал, что боль усилилась после смерти Хлои. Разве Ральф переживал за Хлою?       — Нет, в любом случае состояние Кайю влияет на состояние сознания Ральфа, они ведь теперь тесно связаны, даже если Ральф этого не хочет. Переживания о Хлое влияют и на него.       — Спасибо за информацию.       Псих ничего не ответил. Вместо этого он натянул на голову капюшон и медленно забрался в лодку, оставив Эдиту на берегу одну. Немного подумав, она обернулась вороном и полетела за ним так, что они оба оказались у разрушенного маяка одновременно.       Смерть стояла у входа. Вернее, там стоял крест с примотанной к нему окровавленными веревками девушкой. Белое грязное платье и длинные черные волосы развевались от неведомой силы, закрывая лицо. Эдита всегда полагала, что девушка на кресте мертва, судя по тому, что она никогда не шевелилась и уж слишком сильно повисала на кресте: по виду ее плечи так и вовсе были вывернуты.       Если Смерть двигалась, то крест просто перемещался, исчезая в одном месте и появляясь в другом. Эдите самой трудно было сказать, почему Смерть для нее выглядит именно так. Скорее всего, будучи человеком, она где-то видела такую девушку. Или видела ее перед своей смертью… или чего похуже. Она старалась об этом не думать: в любом случае Смерть была лишь символом и больше не пугала ее.       Псих сошел на берег и, пряча руки в рукава, приблизился к Смерти, чуть склонил голову:       — Госпожа, вы звали меня?       — Именно так, — крест повернулся к Эдите. — А что ты здесь делаешь, дитя?       Скрежущий голос Смерти неприятно резанул по ушам.       — У меня есть вопрос к вам, Госпожа. Но я могу подождать.       Эдита посмотрела себе под ноги. Смерть тем временем снова обратилась к Психу:       — Уотан, я бы хотела уточнить у тебя причины ненависти ко второй хозяйке Оникса. Я знаю, что, с тех пор, как Хлоя попала в Дом Безумия, ты уделяешь ей… особое внимание. Чем она отличается от других людей без своего Оникса?       Псих склонил голову еще ниже и ответил медленно:       — Да, так и есть: Хлоя всего лишь человек.       До Эдиты вдруг дошло: он обдумывал ответ, похоже, не знал, что говорить. Он пытался… скрыть что-то от Смерти. Хм. Забавно. Наконец Псих проговорил, явно чего-то опасаясь:       — У меня есть дурная привычка зацикливаться на мертвых, Госпожа. У Хлои своенравный характер, и она мешает работе Дома Безумия, сбегает… К тому же, Госпожа, я все еще обдумываю, что мы можем сделать с ее Ониксом, раз не можем вернуть в Долину. Ритуалы над Хлоей призваны ослабить его и выяснить, что же случилось между ними.              «Ничего себе, ритуалы уже какие-то придумал», — подумала Эдита. Когда Псих хотел, он мог говорить не то что складно, а даже поэтично.       — Объяснения понятны, Уотан. Но я говорила не об этом. В твоих действиях и словах чувствуется истинная злость на Хлою, как на человека, не как на носителя Оникса. Что-то не так?       Даже с расстояния Эдита заметила, как голова Психа дрогнула, и он снова заговорил, уже более сбивчиво:       — Я верный слуга Долины, Госпожа и никогда не пойду против ее правил. Мне жаль, что вы думаете обо мне такое. Все, что я делаю — это пытаюсь найти ответы в памяти Хлои, которые она и ее Оникс пытаются скрыть от нас.       — Меня не интересует, что ты делаешь с Хлоей, меня интересует только то, как ты это делаешь. Это уже вторая оплошность с твоей стороны. Нападение на Эдиту несколько лет назад так же было недопустимым. Я закрою на это глаза лишь потому, что ты помогаешь нашим Созидательным братьям и сестрам в Амборе.       И правда, преимущество Психа было в его полезности и абсолютной преданности собственной природе. Какой бы мразью Кайю его ни считал, но выкинуть его из Долины таким же образом, каким изгнали самого Кайю, просто не выйдет — он слишком ценен, чтобы заменять его сейчас. Может, позже, но кто знает, насколько затянется ситуация с Амборой.       — Да, Госпожа, я предложил Юлисе помощь, как кровную обязанность любого Деструктивного духа.       — И я надеюсь, что ты справишься с задачей.       — Я справлюсь. Прошу простить меня за недостойное поведение, — он обернулся на Эдиту. — Такого… такого больше не повторится, Госпожа.       — Хорошо. Можешь идти, но помни: еще раз случится что-то подобное — и мы будем разбираться с твоим Зовом крови, так как, очевидно, что проблемы именно с ним.       — Как вам будет угодно, Госпожа.       Псих выпрямился и встал рядом с Эдитой. Крест повернулся к ней, и теперь неприятный голос спросил:       — Какой твой вопрос, дитя?       — Я хотела поговорить про Кайю.       Смерть ничего не ответила, поэтому Эдита, закусив губу, продолжила:       — Мой вопрос таков: почему вы не устранили Кайю сразу же, как он принял попытку покинуть Долину? Вы разорвали его связь с Маковым полем, но дали ему сбежать. И… и вы прекрасно знаете, где он, вы можете избавиться от него окончательно, закончить его наказание. В чем причина?       Эдита мельком взглянула на Психа, на лице которого застыло бесстрастное выражение, а глаза, казалось, остекленели. Он злился, Эдита была в этом уверена. Но теперь не мог ей ничего сделать.              Смерть молчала довольно долго, Эдита уже подумала, что ответа ей не дадут, но крест (или все же девушка на нем) произнес:       — Нет нужды.       — Как это? — вырвалось у Эдиты, но крест уже переместился куда-то внутрь маяка.       Похоже, их встреча была окончена.