Зов крови

      Впервые за много дней Гансу ничего не приснилось. Тьма обволокла его, погрузив в свое нутро, словно в вязкое тесто. Похоже, в этот раз он устал так сильно, что даже на обычные наполненные тревогой и странными образами сновидения не осталось сил.       Ганс медленно открыл глаза. Вокруг царила полутьма. Все еще можно было насладиться этими секундами забытья и неведения сразу после пробуждения, пока сознание не заполонили воспоминания и чувства. И Ганс хотел удержать эти секунды как можно дольше — все, что угодно, только бы больше ни о чем не волноваться — так что еще с минуту просто смотрел перед собой, пытаясь оставить сознание пустым.       Но реальность неумолимо требовала внимания, и первое, что он заметил — это не его комната. И, очевидно, не его дом вообще. Что же случилось? Мысли текли медленно и лениво, будто и сами не хотели осознавать происходящее. Ганс облизал пересохшие губы, почувствовав корочку засохшей крови, медленно моргнул и вспомнил Дирка, а затем и Шэлл. Наверно, Шэлл притащила его сюда. Куда-то… сюда.       Ганс чуть приподнял голову. Комната была похожа на номер в гостинице. Он лежал на двуспальной кровати и кто-то заботливо укрыл его одеялом. Рядом на тумбочке вместо обычной для отелей лампы стояла тускловато светящаяся банка. Присмотревшись, Ганс понял, что она полна светлячков.       Откуда-то донесся приглушенный смех, сменившийся тихим разговором. Разобрать слова Ганс не смог, но смеялась, похоже, Шэлл. И, видимо, она была там не одна.       Ганс откинул одеяло и медленно сел, только сейчас осознав, что вокруг так темно из-за того, что сейчас уже вечер или ночь, стало быть, он проспал полдня, если не больше. Банка со светлячками почти ничего не освещала, так что собственные ноги он видел смутно.       То, что ботинки подсветились желтым контуром, уже не казалось таким удивительным, как в первый раз с дверью в подсобке. Ганс хотел найти обувь — он нашел ее. Оникс реагировал даже на настолько мелкие желания, это одновременно завораживало и пугало. Школьный рюкзак оказался рядом. Ганс вспомнил, что вырубился прямо у Шэлл на плече, и это было довольно мило с ее стороны — забрать рюкзак отдельно.       Тем временем комната «обрисовывалась» желтыми линиями все быстрее. Это выглядело так, будто кто-то взял карандаш и рисовал набросок прямо у Ганса на глазах. Может, этот кто-то был Адамом. Странно было думать о нем, как о «ком-то». Желтые линии пробежались по полу, очерчивая доски и круглый коврик, выудили из полутьмы шкаф и еле заметный табурет в углу, крючки на стене около двери. Но самое интересное было не это. Достигнув противоположной от кровати стенки, линии потянулись вверх, явив сначала большой цветочный горшок, а потом и растение, протянувшееся до потолка. Ганс поднял голову и чуть не упал от неожиданности: сверху свисали настоящие лозы, похожие на виноградные, они обвились вокруг люстры и тянулись дальше к высокому изголовью кровати.       Он встал на ноги, поднял руку и коснулся одной из свисающих лиан. Желтые линии закачались вместе с листьями. Наконец они добрались и до прикрытого плотными занавесками окна. «Открой», — подумал Ганс и неуверенно указал пальцем куда-то на кольца-крепления. Желтые линии вспыхнули, очертив ткань, раздалось тихое вжиканье, и занавески разъехались в стороны. Ганс подошел к окну — и правда, была ночь, и темное небо густо усыпали звезды. Если их тут так много, то, наверное, они далеко от города.       Ганс вздохнул. Интересно, ищут ли его дома? Тревога на миг всколыхнулась в душе, но почти сразу улеглась. Все чувства казались глухими. Чтобы добраться до сознания Ганса, они должны были быть очень резкими и шокирующими, как, например, весть о болезни отца. Но даже эту мысль Ганс, похоже, еще не до конца осознал, не совсем переварил в голове, потому что он точно знал, что его реакция должна быть другой. Обида на отца сменилась переживаниями о его возможной смерти и теперь все это смешалось в один большой трепещущий клубок, который стоило начать распутывать, но у Ганса не было на это сил. Он любил отца, даже таким озлобленным и холодным, каким тот стал после смерти мамы — это невозможно было отрицать. Возможно, эту любовь было не сравнить с той, что была в детстве, но она все равно никуда не делась, просто… изменилась.       Снова раздался приглушенный смех и до Ганса отчетливо донесся голос Шэлл:       — Я вас всех очень люблю, ребята, но нужно проверить, как там наш Оникс. Я сейчас вернусь.       Послышались быстрые приближающиеся шаги, будто бежали по лестнице, дверь тихо открылась, и голова Шэлл показалась в проеме. Не обнаружив никого на кровати, она перевела взгляд в сторону, и Ганс невольно вздрогнул, встретившись взглядом с ее светящимися в полутьме желтыми глазами.       — О, ты не спишь. Это хорошо.       — Привет… — Ганс неуверенно махнул рукой.       — Приветик-приветик, — желтые глаза сощурились. — Кровать была мягкой?       — Нормальная… А что?       — Ну, знаешь, мы ведь не можем толком это понять. Для нас это все одинаково, но ты бы не смог поспать на полу. Наверно.       Желтые линии все еще очерчивали комнату, и Шэлл усмехнулась:       — Я вижу, ты тут уже все разведал.       — Что это? — Ганс указал на лозы, увивающие стену. В свете из коридора стало видно, что на некоторых даже висят виноградные гроздья.       — А, это Юлиса развлекалась. Мы иногда спорим, может ли это разрушить стену, но она говорит, что все под контролем. Если хочешь, можешь взять себе виноградинку, нам не жалко, все равно все вино потом достается Иви.       — Вы делаете вино?       — Очень редко, если Иви вдруг в голову что-то ударит. Все равно заняться нечем. Но по большей части Юлиса превращает все в голубую траву потом. Иди сюда, — она поманила его рукой.       Ганс повиновался. Шэлл осторожно взяла его пальцами за подбородок и заставила задрать голову.       — Хм… Ну да, следы на шее остались. Прости, — она слегка пригладила ему волосы. — Да и обкромсал он тебя знатно.       Ганс, забывший было про Дирка и издевательства, зарылся пальцами в волосы.       — Вот блин. Я… я выгляжу очень плохо?       — Да нет… Ну, то есть, для людей, наверно, да. Но мне и моим братьям и сестрам все равно.       Шэлл рассеянными движениями поводила по искромсанным волосам.       — Вообще можно это и поправить. Чик-чик, и постригу тебя. Хотя, право так, я мало чего понимаю в стрижках. У меня-то волосы не растут.       — Кошмар… — Ганс продолжал ощупывать голову.       — Да чего кошмар-то? Это же волосы, они в любом случае отрастут. Вот если бы он тебе ногу отхватил, то да, это было бы… трагично. Ладненько. Пойдем?       — Шэлл, ты идешь? — раздался мужской веселый голос снизу.       — Сейчас! Тут это… Ганс проснулся.       — Тащи его тоже сюда. Всех тащи! — теперь голос казался пьяным.       Ганс огляделся. Они с Шэлл стояли сверху на антресоли, в коридоре с несколькими одинаковыми дверями, напоминающим коридор мотеля. Но, подойдя к перилам, Ганс понял, что первый этаж представляет собой зал с деревянными столиками и диванчиками, а чуть поодаль так и вообще стоит настоящая барная стойка. Вспомнились слова Шэлл про вино. И, как ни странно, зал был полон людей, почти бесшумно снующих туда-сюда в свете свечей, стоящих на столиках и торчащих из подсвечников на стенах. Но, после минуты наблюдения, стало ясно, что люди эти не совсем настоящие: огоньки свечей были видны сквозь них.       — Идем-идем, не бойся, они безобидные, — Шэлл взяла его за плечо. — Вон там Иви сидит, видишь? Нам к нему.       Она указала пальцем в сторону дальней стены и, приглядевшись, Ганс увидел сидящего на месте бармена не прозрачного, как другие, человека с поблескивающей кружкой в руке.       В конце концов Ганс пошел впереди. Они сошли с лестницы, Шэлл обогнала его, вприпрыжку побежала прямо к стойке, попутно проскакивая полупрозрачные силуэты прямо насквозь, и села на один из высоких стульев. Ганс же, непривычный к тому, что видимые вещи можно проходить насквозь, пробирался через толпу более аккуратно, попутно рассматривая все вокруг. Тени (как он мысленно назвал силуэты) сновали туда-сюда, беззвучно шевелили губами, смеясь и ругаясь, а некоторые еще и активно жестикулировали, заставляя Ганса то и дело шарахаться из стороны в сторону, что вызывало у Шэлл приступы смешков. Их здесь будто бы случайно разбросал какой-то рассеянный художник: мужчины во фраках и цилиндрах медленно танцевали с женщинами в старинных пышных платьях, солдаты времен Джиноры в черной форме с фениксами на груди беззвучно хохотали у барной стойки, какие-то люди в зеленых плащах с капюшонами напряженной группкой теснились к полукруглой площадке-сцене, виднеющейся позади столиков. Женщина в красном платье с бокалом сидела на рояле, покачивая ногой. Кажется, у мамы была похожая фотография.       Зазевавшись, Ганс в попытке увернуться от взмаха руки какого-то полупрозрачного подпитого работяги, налетел на деревянный стул, отчего мерную тишину свечного пламени разрезал грохот. Шэлл в очередной раз хохотнула, но затем громко произнесла:       — Так, придурки, ну-ка разойдитесь, хорош тут плясать.       Тени неохотно расступились перед Гансом так, чтобы путь к барной стойке был открыт. Он подошел ближе и сел на свободный стул между Шэлл и каким-то духом с длинными белыми волосами и венком колючей проволоки на голове.       — Привет… — сказал Ганс тихо.       Дух кивнул и лег головой на столешницу, издав сонный зевок. И только тут Ганс заметил Кайю, сидящего на самом последнем стуле в ряду. Тот склонился над собственным мечом, уместив его на длинной стойке. Красные рунические символы мерцали в полутьме. Кайю поднимал меч, любовался им в свете свечей, вытаскивал откуда-то точильный камень и проводил им по лезвию, высекая несколько искр, после чего клал меч обратно, пару секунд сидел неподвижно и начинал цепочку действий заново.       — Этот Кайю не настоящий, — прокомментировала Шэлл. — Только вот он меня все равно не слушается. Смотри.       Шэлл прокашлялась и произнесла:       — А не свалил бы ты, братец, ты нам мешаешь.       Кайю повернул к ней голову, блеснув красными глазами, но затем молча показал средний палец.       — Видишь, приятель, — Шэлл махнула рукой, а мужчина за стойкой (видимо, Иви) засмеялся. — И зачем Уотан ему этот средний палец прописал?       — Уотан думает, что может потягаться со мной в создании людей, — возмутился Иви, резко подняв кружку, и Ганс наконец обратил на него внимание. — Да хрен там, он тот еще дилетант.              Если бы не яркие синие, такие же блестящие, как у Шэлл глаза, то понять, что это дух, было бы невозможно, ведь Иви выглядел как типичный пьяница. Из-за стойки виднелась только его голова с черными засаленными волосами и верхняя часть туловища: на широкие плечи был наброшен дырявый шерстяной платок, рукава не первой свежести рубашки были закатаны, открывая волосатые предплечья. Периодически Иви подносил ко рту кружку с каким-то янтарного цвета пойлом, а за его спиной виднелся целый шкаф с бутылками, большую часть из которых все же занимало вино. Гансу стоило некоторых усилий вспомнить, что Иви — это вообще-то дух Жизни, которого обычно противопоставляли Смерти.       — Уотан?       — Да, эти все ребята вокруг принадлежат ему, — Шэлл развела руками. — Он их создал. А Кайю дал «особые» права. Вообще-то Кайю не такой грубиян. То есть был. Был не такой грубиян. Вот же, прокляни меня Долина, я никак не могу привыкнуть, что Кайю был. Как думаешь, Уна, что это значит?       — А? — сонный дух снова подняла голову. — Я не знаю, сестрица. Может, это значит, что он все же не «был», а «есть». И система Долины все еще видит его где-то, поэтому не дает нам забыть.       — Теперь у нас есть причина превратить Кайю в городскую легенду, — засмеялся Иви. — Будем говорить, что он стоит за спиной у каждого, кто не оборачивается.       — Что? — Шэлл хлопнула рукой по столешнице, отчего Ганс машинально вздрогнул. — Хорош уже бухать, Иви, все свои сценарии пропьешь.       Тут она обратила внимание на Ганса и убрала руки за спину.       — Извини, приятель, мы не хотели пугать.       Ганс помотал головой, стараясь собраться с мыслями.       — А ты и есть Оникс, да, парнишка? — Иви подмигнул. По его ясным синим глазам вообще было не сказать, что он пьяный.       — Да. Видимо, да.       — Вот как. Ну, тогда… тогда я скажу тебе вот что: твой разум теперь уже не совсем твой. Он еще и для Оникса.       — Что?       — Оникс, он ведь не только у тебя есть, — продолжил Иви как ни в чем не бывало. — Был. Оникс был и у твоей мамы...       Тут Иви прикрыл глаза и о чем-то задумался, после чего обратился к Шэлл:       — У мамы же, да? Не у отца?       — Ну, у Хлои, — кивнула та. — Что-то не так?       Иви поставил кружку на стойку, а затем выудил откуда-то настоящий свиток и развернул его прямо на столешнице перед собой так, что Ганс не видел текста.       — Ты все равно не сможешь прочитать, тут все на тарабарщине, — пробормотал Иви. — Так-с… Ну да, Оникс был передан от матери. Вот только…       — Что там? — спросил Ганс тихо.       — Что-то странное творится с твоим отцом, мальчик. Будто бы он тоже имеет что-то связанное с Ониксом, но свиток не говорит мне, что именно. Хотя он человек, это безусловно, да… Хм… кто-то потрепал его сценарий, представь себе, Шэлл.       — Ага. Вот пил бы ты меньше, так знал бы, где у тебя что там сломалось.       — Да неважно, живет же хороняка. Ох, и пожар тут какой-то… Мне просто Триединый говорил, мол, все хорошо, друг, не думай об этом много, людей-то меньше не станет, если пара сценариев не сработает.       — Мой отец болен, — выдавил из себя Ганс. — И он… он сказал, что умрет.       — Это да, бесспорно, — кивнул Иви.       — Но если вы пишете эти… сценарии, то можете переписать как-то так, чтобы папа не умер?       — Нет… нет. Точку ставит Смерть, а не я. Она всегда знает, где конец, я могу только править начало и середину.       Ганс только вздохнул. Иви отложил свиток.       — Ладно-ладно, — он замахал руками. — Я могу признать, что Уотан… что он относится к своим детищам более ответственно. Занятие-то это ему по душе. Хотя… у него ведь нет души, он так всем говорит?       — Наоборот: у него много душ, — отмахнулась Шэлл, почему-то скрестив руки на груди, будто ее что-то напугало. — Наш Уотан… неладно скроен, но крепко сшит.       Наступила молчаливая пауза. Иви что-то читал в свитке, а Шэлл, привстав, выудила из-за стойки бутылку с вином, после чего щедро плеснула в стакан, стоящий рядом, и, глядя на Ганса, указала на второй пустой:       — Хочешь?       — Э-э-э… нет. Мне тринадцать.       — Ну, и что? А, неважно.       Шэлл отпила из стакана и поморщилась. Похоже, ее что-то расстроило, но Ганс никак не мог понять, что именно. Кое-как собравшись с духом, он спросил:       — А какой был Кайю? Ну… ты же его помнишь?       — О, конечно! — воскликнула Шэлл. — Это для вас, людей, смерть Джиноры была давно, а для меня… мне все еще иногда приходится одергивать себя, когда я смотрю на того чудика, — она указала рукой со стаканом в сторону сидящего на углу стойки Кайю. — Будто бы все это было вчера, да…       Тут Шэлл хитро улыбнулась:       — Это вино какое-то кислое получилось. Ганс, будь умничкой, достань мне другую бутылку. Видишь, там полки прямо за спиной у Иви.       Ганс уже хотел слезть со стула, но тут она добавила:       — Без рук. Ты меня понял. А потом я расскажу тебе про Кайю.       — Э-э-э… хорошо. Я попробую.       — Только мне на голову не скинь, — буркнул Иви.       Ганс поджал губы и вытянул одну руку в сторону бутылок.       — Вон ту, где этикетка с розой, пожалуйста.       Желтые молнии охотно вспыхнули на запястье, кинулись к худым пальцам, почти слетая искрами с кончиков. Затем подсветилась и сама бутылка, жалобно звякнула, качнувшись и задев другие, но не упала. Ганс аккуратно потянул руку на себя, бутылка накренилась, но все никак не хотела слетать с полки.       «Тяжелая…» — подумал Ганс. По сравнению с ложкой или карандашом полная бутылка вина и правда казалась неподъемной. Шэлл прищурила желтые глаза.       — Расслабься. Не нужно шевелить рукой, это необязательно. Не пытайся столкнуть или наклонить ее, просто тащи мысленно на себя.       Бутылка снова звякнула. Ганс сжал руку в кулак, как можно реалистичнее представив, что она уже стоит на столе. В конце концов он рисовал в своем блокноте так много того, чего не существовало в реальности, неужели он не может нафантазировать летающую бутылку.       Шэлл терпеливо ждала и больше ничего не говорила. Наконец бутылка все же сорвалась с места и ухнула вниз с полки, но Ганс сумел удержать ее в воздухе, и та медленно поплыла к нему. Когда донышко с глухим звуком приземлилось на столешницу, Ганс, кажется, почувствовал, как по виску скатилась капелька пота. Шэлл пожала плечами.       — Спасибо. Ты… ты так всматривался в эту злосчастную бутылку, что мне аж страшно стало. Ты не обязан контролировать весь процесс. Доверься Ониксу и дай ему сделать то, что он умеет делать хорошо. Не надо так… волноваться.       — А как тогда?       Шэлл ухмыльнулась, накрыла все еще сияющую желтым руку Ганса своей и ответила:       — Да, ты соединен с Ониксом намертво, но все же вы являетесь двумя разными… организмами. Ты приказываешь — он выполняет, и ты не должен волноваться за то, что работа может быть выполнена некачественно. Чем больше ты волнуешься, тем сильнее показываешь Ониксу, что он что-то делает не так, а он не понимает что.       — Но он ведь…       Ганс не успел договорить, как из-под перчатки Шэлл вырвался новый столп искр.       — Попробуй просто ему довериться. Давай, открой бутылку. Я тебе помогу.       Ганс вздохнул. Довериться… Пробка вспыхнула, а Шэлл только сильнее переплела его пальцы со своими. Под ее руководством все было как-то не так. Пробка не упрямилась, не требовала от Ганса четкого образа, лишь мимолетный мысленный набросок, быстрый, как штрих карандаша. Раздался хлопок — и пробка вылетела из горлышка. Ганс хотел отдернуть руку, но Шэлл не позволила, прижав своей.       — Так, теперь наливай в стакан.       Бутылка приподнялась над столом. Теперь необходимо было нагнуть ее под нужным углом. Ганс уже начал обдумывать, какой это должен быть угол, чтобы ничего не пролилось, но Шэлл, будто угадав его мысли, произнесла:       — Не пытайся контролировать все. У тебя все равно не получится. Не думай о бутылке, как о чем-то сложном, Оникс видит все то, что видишь ты, он знает, как эта бутылка сейчас расположена в воздухе. Он знает, что с ней делать. Просто позволь ему это.       Ганс расслабил пальцы и будто мысленно сдался. Он не рисует картину, он лишь делает набросок. Бутылка накренилась, красное вино хлынуло в стакан, а когда Ганс мимолетно подумал: «Достаточно», тут же выпрямилась снова и так же аккуратно приземлилась на стол. Шэлл убрала свою руку.       — Вот! Молодец! Разве это сложно?       — Ну… это ведь обычно надо делать быстро?       — Именно. И именно поэтому Ониксу нужно доверять: его реакция гораздо быстрее, чем твоя. Он знает то, что знаешь ты и хочет того, чего хочешь ты, поэтому он не прольет вино, пока ты не прикажешь ему. Дело не в весе бутылки, а в твоем желании ее поднять. Понимаешь?       — Наверно.       — Я могу поднимать вещи гораздо тяжелее меня самой, потому что их вес для моего осколка Оникса не имеет значения. Если я хочу поднять скалу — я подниму скалу, если я хочу сдуть перышко — я сдую перышко.       Ганс неуверенно кивнул, точно не зная, как еще показать Шэлл свою заинтересованность. Ему было интересно, правда, было, но не настолько, чтобы эмоции лились через край. Благо хоть Шэлл не обращала особого внимания на его «спокойствие» и, отпив из стакана, продолжила говорить:       — Так вот, о Кайю. Пока ты спал, я не хотела оставлять тебя одного, и поэтому сидела тут, ждала, когда очнешься. И у меня было прилично времени, чтобы подумать о всяком.       — И что?       — И я вспомнила, кого ты мне напоминаешь. Вот его — Кайю. Но только в самые ранние годы. Ха… Давно это было, конечно, когда Кайю только появился, первую пару сотню лет вроде бы, до его первой трансформации. Иви, ты помнишь?       — Кого? Кайю? Да, грустный мальчишка был, не повезло ему, конечно.       — Так, а что случилось-то? — Ганс напряженно сжал пальцы в замок.       — То ли Смертушка что-то напортачила с его превращением, то ли оно просто так само сложилось случайно, но Кайю, хоть и получил красный осколок, не избавился от «человечности». По факту он почти на двести лет остался маленьким шестилетним ребенком, запертым в теле духа. Ты встречал Эдиту когда-нибудь?       — Нет.       — Ну, значит, встретишь еще. Вот с ней сейчас все хорошо, Смертушка сама говорила, что из нее получился лучший житель Долины, чем из ее брата. Она такая, каким должен быть дух Войны. А Кайю был… ха… как там Уотан говорил: «слишком живой для нашей мертвой Долины». Ну, короче, страдал он из-за своей силы, он так всего этого не хотел, он так боялся самого себя. Прямо как ты.       — И… что было потом? Он же не мог так…       — Не мог. Нас всех это очень… ну, наверно, раздражало. Кайю был не такой как мы все, нам трудно было его понять, и мы просто ждали, когда он соберет достаточно душ, чтобы можно исправить его проблему. А процесс этот медленный… Наверно, по меркам людей, мы поступили с ним грубо. Смертушка объяснила ему правила и законы, по которым живет Долина, но это все, что она могла сделать до поры до времени. Но, к счастью маленького Кайю… или к несчастью, тут уж как посмотреть, Уотан обратил на него внимание и взял к себе. Ну, если это можно так назвать. И Кайю не доставал нас, а, может, плакался в плечо Уотану. Я не в курсе их высоких отношений, я просто хотела сказать, что мне бы не хотелось, чтобы ты был таким, как маленький Кайю. Недостойным носить свое имя.       — Мое имя?       Тут Иви вдруг поднял голову и проговорил умиротворенно:       — Шэлл, не дави не него. Пока он и правда не хозяин Оникса, а всего лишь напуганный и уставший ребенок.       Ганс хотел было возмутиться, просто по инерции за то, что его назвали ребенком, но потом поймал себя на мысли, что Иви сказал правду — Ганс чувствовал себя уставшим от всего мира, и что бы он ни делал, это чувство не проходило. Жизнь никогда не станет прежней. Даже когда Ганс просто сидел в баре, и никто не пытался обидеть или навредить, смутное чувство душило, накатывало волнами, то хватая за горло, то ненадолго отпуская. И хуже всего было то, что он просто не мог выразить это чувство словами, не мог никому рассказать. Только лишь пробовал погрузиться поглубже и сформулировать мысль, как язык будто отнимался, и Ганс продолжал молчать, получая за это лишь насмешки и непонимание, отчего молчать хотелось еще больше. Даже Шэлл явно не понимала. «Мне бы не хотелось, чтобы ты был таким, как он». Что же поделать, если Ганс таким родился, он не может просто отменить всю эту тревогу, не может просто запретить себе чувствовать, не может думать ни о чем другом. Не может «не быть».       Внезапно накатила слабость, и Ганс положил голову на столешницу. Шэлл склонилась над ним:       — Что, таки Оникс голову вскружил? Водички дать?       — Угу.       — Иви, налей ему.       Перед носом поставили стакан, он взял его слегка дрожащей рукой и отпил немного, чувствуя, как холод пробежал по горлу и ниже, куда-то в пустой желудок.       В этот момент входная дверь открылась и из столпа белого света вышел новый посетитель. Шэлл повернула голову и почти сразу вскочила со стула:       — Юлисочка!       Она подбежала к вошедшей, разгоняя тени вокруг, и обняла ее, а затем подтащила за руку к барной стойке.       — Давно мы тебя тут не видели! — воскликнул Иви весело. — Как поживаешь?              Но Юлиса ему не ответила, так как уперлась взглядом в Ганса. Тот отставил стакан и несмело махнул рукой в знак приветствия. Про Юлису он слышал и даже видел картинки, изображающие ее в книгах, но вживую она выглядела совсем по-другому. Первым, во что уперся взгляд, была ярко-фиолетовая ленточка, основательно вплетенная в болотистого цвета волосы-лианы, оттого сильно выделяющаяся среди них. Юлиса явно пыталась прикрыть этими змеиными прядями лицо, но теперь они были заплетены в косу, спадавшую на одно плечо. Кончики ленты свободно развивались, повинуясь какой-то неведомой силе, ведь ветра здесь не было.       Обычно в книгах Юлису изображали более похожей на человека, даже рисовали ей человеческое лицо, но сейчас Ганс смотрел на недвижимую маску из коры с глубоко посаженными зелеными глазами. Из-за головы Юлисы виднелся конец ее посоха, похожий на вопросительный знак и будто посыпанный голубыми блестками. Она неловко повела плечами, отчего плетеная шаль зашуршала, а затем из нее буквально выросла рука, похожая на зеленоватый побег молодого дерева, но с четко выделяющимися веточками-пальцами.       — Привет, — часть маски раздвинулась, образуя прорезь рта. — Ты — новый Оникс, да?       Ее шепчущий голос чем-то напоминал шум деревьев. Ганс кивнул и пожал шершавую ладонь.       — Привет… — произнес он более дрожащим голосом, чем хотелось. — Ты… хочешь сесть на мое место?       — О, нет-нет, — Юлиса мотнула головой. — Я не за этим пришла.       — Какая ты сегодня красивая, матушка, — проворковала Шэлл. — Это тебе Уотан заплел?       — Угу. Я пришла спросить, не видели ли вы его? Он утром сказал, что у него какое-то дело, и до сих пор его нет.       — Ну, мы тут точно не делами занимаемся, а вот, — она показала на Ганса. — С парнишкой сидим.       — Короче, его тут нет и не видели сегодня, — вторил ей Иви.       — А-а-а, понятно, — просипела Юлиса. — Тогда я не знаю, где он может быть.       — Это же Уотан: если он захочет, его никто не найдет, — он развел руками.       — Кстати, он не… ну, не обижает тебя? — в голосе Шэлл появилась обеспокоенность.       — Нет, совсем нет, — зеленые глаза в глубине маски на миг погасли, а прорезь рта расплылась в улыбке, отчего лицо Юлисы стало еще жутче. — Псих очень мил и добр ко мне.       — О, как. Он разрешил тебе называть его так?       — Да. Он сказал, что я могу.       — Хм, вот уж, конечно, не ожидала от него такого. Ну да ладно, — Шэлл махнула рукой. — Не обижает, и хорошо. С нами посидишь, мать?       — Может, может. Я оставила Яспера там и… в общем, они могут пока побыть и без меня.       С этими словами Юлиса вытащила из-за спины посох и села на ближайший стул, согнув одну ногу в колене и поставив ее на край. Ганс смог рассмотреть ее «сапоги» из мха.       — Как тебя зовут?       — Ганс. А… а вас Юлиса?       — О, ты знаешь меня. Интересно… — зеленые глаза вновь мигнули.       — Можно спросить? У вас на лице маска?       — Нет, — ответ был неожиданным. — Это мое лицо. Я кажусь тебе жуткой?       «Если бы я такое увидел в лесу ночью, я бы с криками убежал», — подумал Ганс, но вслух сказал лишь:       — Да, выглядит… странно.       Юлиса хихикнула.       — Все, что не похоже на людей, для них выглядит странно.       — А можно потрогать? Пожалуйста.       — Хорошо. Я не против.       Ганс протянул руку и аккуратно провел двумя пальцами где-то в области щеки. И правда, это была кора. Юлиса повторила его жест, выпростав лиановую руку из-под шали и тоже погладив его по щеке.       — А ты мягонький, — сказала она. — Как и все люди.       Ганс отдернул пальцы, когда прямо под подушечками раскрылся провал рта. Ситуация становилась странной и немного абсурдной.       — Да не бойся, я не кусаюсь. Ты голодный, что ли?       — Ой, точно, — Шэлл прикрыла рот рукой. — А я-то думала, что мы забыли. Ты почему не сказал, Ганс?       — Я сам забыл. Я… я часто забываю поесть.       Ганс подумал, что даже те пара бутербродов, что он взял в школу еще утром, так и остались в рюкзаке несъеденными. Если, конечно, в той потасовке их никто не украл, а еду у него воровали часто. Но сегодня все равно кусок в горло не лез, так что с утра Ганс даже и не чувствовал голода.       Он отстранился от Юлисы, над ухом что-то зашуршало.       — Яблочко? — спросила она.       Ганс приподнял взгляд и застыл от неожиданности: часть шали на плечах Юлисы сложилась в длинный гибкий отросток, на конце которого висело большое яблоко, зависнувшее прямо у него над головой. Ганс протянул руку, легко сорвал фрукт и с сомнением уставился на него.       — Что, думаешь, ядовитое? — «прошелестела» Юлиса. — Не бойся, я не травлю людей просто так. Кусай.       — Так, Иви, у нас есть что-то кроме бухла? — Шэлл потянулась и тряхнула задремавшего Иви за плечо. Тот отчего-то захрипел и поднял на нее глаза.       — А? Что? Что случилось?       — Говорю, чаёк у тебя тут найдется, нет? Или мы все с Юлисы будем собирать?       — Да я не против, я же ходячее дерево.       — Ладно, сейчас, сейчас я чего-нибудь откопаю. Подождите тут.       Иви встал из-за стойки (оказалось, что он довольно высокий) и не спеша, отряхивая свои лохмотья и покачиваясь, прошел куда-то в дверь за барной стойкой. Ганс укусил весьма таки сладкое яблоко. Шэлл встала у него за спиной.       — Ну, что, хоть кто-нибудь тебе что-то сказал по поводу прически?       — А? — Ганс рефлекторно коснулся волос и тихо ответил: — Нет, никто ничего не сказал.       — Как я и говорила. Нам, духам, на такое плевать.       — А что с твоими волосами? — прорези глаз Юлисы сощурились.       — Да так… пацан один поиздевался.       — О… понятно, — Ганс не различил в ее тоне никаких эмоций.       В этот момент Шэлл хлопнула его по плечам, заставив вздрогнуть.       — Но тебе ведь нужно будет возвращаться в общество… когда-нибудь. Так что стоит поправить это как-нибудь, приятель, как думаешь?       — Да… мне… мне вообще в школу утром.       — Нет-нет-нет, никакой школы, у тебя экстренные каникулы.       — Но я…       — Да и к тому же я не видела, чтобы ты там сильно преуспевал в чем-нибудь.       Ганс потупился, пытаясь понять, зачем он вообще упомянул школу. Он ведь и вправду не хотел туда идти. Утренний подъем через силу, пререкания с Бертой, туманная дорога в школу, ее холодные коридоры и резкие голоса учителей, которых он почти не слушал — все это было неким ритуалом, четкими повторяющимися действиями, которые Ганс совершал каждый день, хоть они и доставляли ему лишь горечь и затаенную злость на весь мир, но это было уж точно лучше, чем лежать на смятых простынях целыми днями и слушать шаркающие шаги отца. Может быть, в каком-то смысле он даже привык к издевательствам Дирка и мысль о том, что теперь, из-за помощи Шэлл, это изменится, вызывала странное чувство. Конечно, Гансу не нравилась травля, но изменения пугали его не меньше. Изменения означали, что ему придется делать что-то другое, не то, что он делал каждый день, пусть даже этот каждый день ему приходилось не жить, а выносить. А новые действия требовали сил, которых не было.        — Эй, Ганс! — пальцы Шэлл щелкнули перед носом. — Не спать, не спать. Ты чего?       — А? Нет, ничего. Я просто задумался…       «Шэлл так старается», — промелькнула смутная мысль в голове.       — Ты что, правда в школу хочешь?       — Нет.       — Ну, вот и не пойдешь.       Ганс бросил взгляд на тьму за окном. Искали ли его дома? Или отец снова решил игнорировать его существование? Ганс не знал, что ему чувствовать по этому поводу, с той самой минуты, как умерла мама, ведь не мог уловить изменения в характере отца. Тот и раньше был странным и мрачноватым, но тогда все это сглаживалось: странности отца казались смешными, а мрачность напускной. Теперь же прошлое смеялось над ним, над его недалекостью и невнимательностью. Возможно, будь он таким же стойким и проницательным, как Рита, все могло обернуться иначе.       — Эй, я нашел печенье! — раздался веселый голос Иви откуда-то сбоку.       — У нас сроду не было печенья, — развела руками Шэлл и нахально вскинула брови: — Признайся, ты украл?       — Ну да, сгонял там через Белую Комнату… — он пожал плечами. — Кто же догадается, что печенье с рынка Ильцена переместилось в бар в лесу в такте Граудена? Никто.       — Мы в Граудене? — спросил Ганс.       — Угу. Ну, то есть мы в лесу… э-э-э… это долгая история, как бар сюда попал, но Юлисочка даже показала нам, куда его можно впихнуть, чтоб найти было сложно.       — Это было очень глупо, ребята, — прошелестела Юлиса. — Никогда так больше не делайте.       — Ха, Ганс, а ты думал, где может быть целый дом, наполненный тенями, чтобы им никто не мешал? — Иви положил несколько упаковок песочного печенья на столешницу. — Не волнуйся, как Шэлл тебя сюда притащила, так домой и попадешь. Владеть Ониксом — это круто. Разве нет?       — Может быть, — Ганс разорвал упаковку и достал печенье.       — Любишь мяту? — спросила Юлиса, протягивая ему горсть зеленых листочков. — Мы можем сделать из этого чай, если Иви украдет нам кипятка.       — Да ну нет, это уже слишком, я пойду к ручью лучше. Если бы люди узнали, что великие духи крадут у них печенье, они бы нас засмеяли.       Иви достал из-под прилавка чайник и, чуть покачиваясь, прошел к выходу и скрылся в темноте. Ганс надкусил печенюшку в форме ракушки. Шэлл засмеялась:       — Вот, теперь ты знаешь наш главный секрет — мы тырим всякие мелкие предметы у людей. Если у тебя пропал носок — можешь смело валить на духов, мы не против.       — Да, а иногда вы крадете в особо крупных масштабах, — Юлиса загадочно обвела взглядом помещение.       — О, да, это прекрасная история. Ганс, хочешь узнать, как сюда попал этот бар?       — Как?       — Мы его украли! — в голосе Шэлл прорезался тон озорного ребенка, который только что совершил шалость, и ему не терпится похвалиться. — И это было дико.       — Эй, без меня не начинайте! — крикнул возвратившийся с полным чайником Иви. — Шэлл, нагреешь?       — Да без проблем. Ганс, не пугайся сильно, а то ты дерганый такой.       Чайник плавно выплыл из рук Иви и подлетел к Шэлл, зависнув над ее ладонью. Она щелкнула пальцами, и Ганс мог поклясться, что видел, как между подушечками пробежала искра. Рука Шэлл вспыхнула ярким оранжевым огнем, но чайник так и остался висеть над ней. Языки пламени касались донышка.       — Ой, дружок, я тебя тоже как-нибудь научу этому трюку, напомни мне потом.       — Ты можешь поджигать вещи? — ошарашенно спросил Ганс.       — Я могу поджигать вещи. Наверно, это как-то связано с тем, что я забираю погибших от пожаров. Не знаю точно. Но для меня, как для духа, это очень бесполезная способность.       — Почему?       — Мне не нужны ни тепло, ни свет, ни сама возможность что-то поджигать. Да и потом, поджечь-то я могу, а вот дальше все полномочия на мой огонь переходят к братишке Кайю. Вот блин! То есть к Эдите. Я это имела в виду. Она может… ну типа направлять огонь. Поджигать не может, а вот управлять вполне. А если мы вместе — то, считай, вообще убойная сила пироманьяка.       — Есть такая теория, что наши способности похожи, потому что наши осколки были рядом, когда Оникс был еще не роздан, — раздался хрипловатый голос Кайю с конца столешницы.       Все разом посмотрели на него.       — Воу, я не думала, что он слушает нас. Или это потому, что я назвала его по имени? Ха, много же Уотан ему интеллекта прописал.       — Или это просто сам Уотан с нами разговаривает, — мрачным тоном прокомментировал Иви. — Подслушивает уродец.       — Ну, ты еще скажи, что вороны у нас там над баром летают — это Эдита за нами следит.       — А я так и думаю. Два надсмотрщика хреновы. Каждый из этих теней вокруг — это агент Уотана.       — Если бы ты был в этом уверен, ты бы не назвал его уродцем.       — А что он мне сделает?       — Слушай, Иви, в конце концов, наш Уотан играл ключевую роль в краже этого бара, так что он имел полное право населять его теми, кем захочет.       — Я просто…       — Так что там с кражей бара? — перебил его Ганс, поняв, что они сейчас начнут спорить.       На лице Шэлл снова заиграла лучезарная улыбка. Она накренила горячий чайник и залила кипяток в подставленную Юлисой чашку, а затем подвинула ее ближе к Гансу. Рука погасла, чайник медленно опустился на столешницу, а Шэлл, зайдя Гансу за спину, принялась быстрыми движениями желтых молний срезать ему волосы, попутно рассказывая:       — О, слушай, мой милый друг. Все началось с того, что лет эдак шестьдесят назад мне было дико скучно. Ну, обычно так всегда и начинается, это нормально. Я сидела в этом самом баре и какой-то пьяный мужик спрашивал, может ли он понюхать мои ступни. Фетишисты, они такие… странные. Но, так как ботинки с меня не снимаются, то я обдумывала, как бы мне свалить оттуда потихоньку или ногу ему сломать, или еще чего… Ну, знаешь, чтоб отстал. Но что-то пошло не так, и мы стали ругаться. В итоге я вспылила и ударила его головой о столешницу. Э-э-э… короче, кто-то это заметил и, как ты понимаешь, началась драка. А я же это… ну, сильная, вот я всех их и размотала. И потом меня выставили на улицу и сказали, что вызовут стражу, если я когда-либо вернусь. Это было очень обидно. Я села на лавочку и уже думала незаметно столкнуть кого-нибудь в лужу, кто выйдет из бара. Ну так, профилактически. Но тут пришел Уотан, сел рядом, необычно учтиво спросил, мол, что случилось. Он вообще стал странно себя вести с тех пор, как Кайю пропал, прям за любые дела берется. Ну да, неважно. Я пожаловалась ему о том, что случилось, а он такой: «Да ну их, давай этот бар себе заберем, никто не смеет обижать мою сестру». Ну, мы дождались утра и украли его вдвоем. Потом еще Юлиса подключилась, но это было позже, уже когда мы были у леса.       Иви вдруг громко расхохотался.       — Ты так долго подводила, чтобы просто одним предложением сказать, что вы украли двухэтажное здание? Ганс-то не понимает, как такое возможно, да, Ганс?       — Не особо, — тот покачал головой.       — Ладно. Я просто могу поднять этот бар, — Шэлл пожала плечами. — Ну… вообще мы с Уотаном подождали утра, люди разошлись, и там почти никого не было. Уотан быстро разогнал всех оставшихся официантов и потом… я не знаю, как это объяснить, но он типа накрыл бар куполом, чтобы я могла перебить всякие трубы и раскопать фундамент. А потом я просто подняла бар, и мы с ним пошли к лесу. А купол поплыл за нами, закрывая нас от людей. Так мы и сделали это. Я подняла бар высоко в небо, чтобы он ничего не задел. Потом Уотан позвал Юлису, и она помогла нам найти место, куда поставить эту махину. Так все и получилось.       — А люди? Разве они не начали задавать вопросы, куда делся бар?       — Ну, да, потом начали. Тех, кто был ближе всего к бару Уотан «убедил», что они ничего не помнят и не видели, но, естественно, скоро многие заметили, что у них целый бар пропал. Э-э-э… но это было аж в такте Арвайлер, далековато отсюда. Может, в какой-нибудь древней газете написано, что там однажды пропал бар. Короче, сколько бы вопросов они ни задавали, никто не догадался, что случилось. Да и как до такого догадаешься. Тогда еще и о духах знали не так уж много.       Ганс усмехнулся.       — Я… я не знаю, но почему-то это все звучит очень смешно, если представить.       — Ну, а почему это должно звучать грустно? Мы решили, что бар будет общим местом и рассказали о нем всей семье. То есть всем духам Долины. Многие не оценили идеи, но вот Иви был в восторге, ха-ха. А Уотан населил бар своими тенями. Может, у него просто в секторе их слишком много скопилось, кто знает.       В этот момент Шэлл хлопнула в ладоши, отчего Ганс чуть не выронил печенье из руки, и сказала торжественно:       — Прическа готова. Иви, дай ему зеркало.       Иви повиновался и, немного порыскав под прилавком, выудил оттуда небольшое зеркальце и протянул Гансу. Тот всмотрелся в отражение. Шэлл обрезала все кудри, создав у Ганса на голове не слишком-то ровный ежик.       — Ну, как? — спросила она с надеждой.       Ганс лишь вздохнул.       — Прости, они сильно тебя обкорнали, а я не парикмахер. В любом случае, ничего, отрастут еще. Правда?       — Ладно уж, — Ганс отдал зеркальце назад.       Они немного помолчали, а затем Юлиса тихо произнесла, подняв глаза на Иви.       — Уотан… Псих помог мне, когда другие не знали, что делать, так что… пожалуйста, не нужно так плохо говорить о нем.       — Ладно, — буркнул Иви. — Ты права. Уотан, конечно, может быть тем еще ублюдком, но свою семью он будет защищать всегда. Так что какой ни есть, а он за нас.       Ганс хотел спросить, что же такого сделал этот Уотан Юлисе, но та вдруг встала со стула и, отряхнув плетеную шаль, махнула рукой.       — Простите, ребята, я бы еще посидела, но мне пора идти.       — О, тогда и мы с Гансом пойдем, — Шэлл хлопнула руками по бокам.       — Куда? — насторожился он.       — Ну, как куда? Ты все еще должен мне мотоцикл.       — Да нет у меня никакого мотоцикла. Где я тебе его возьму? — Ганс даже взмахнул руками. — Вон можешь пойти моего отца найти и у него попросить.       — Хе-хе, ладно тебе, — Шэлл ободряюще похлопала его по плечу. — Иви выручит тебя. Правда, Иви?       — Почему это?       Шэлл загадочно улыбнулась и вдруг выудила из-за пазухи огромное краснобокое яблоко.       — Тогда это пока побудет у меня.       — Эй! Ты что, обалдела?       Шэлл сорвалась с места и одним прыжком, сопровождающимся желтыми молниями, оказалась в противоположном углу комнаты, прямо рядом со сценой. Тени торопливо разбежались в стороны, пропуская ее, а не успевшие на пару секунд растворялись в воздухе, а затем снова собирались обратно. Шэлл подняла руку с яблоком вверх.       — Ты хоть представляешь, какую взбучку мне устроит Триединый за это яблоко? — Иви взмахнул руками.       — Вот ты старый пройдоха, так тебе и надо, пить надо меньше и смотреть за своими вещичками!       Ее тон не был издевательским, скорее, просто веселым и задорным. У Ганса создалось впечатление, что они делают это не в первый раз. Иви перегнулся через прилавок, но даже не попытался подойти к воровке. Юлиса, уже стоявшая у двери, прошелестела:       — Ребята, это не игрушка. Что вы делаете?       — Отчего же, Юлисочка? Это лучшая игрушка всей Долины! И если Иви сейчас не поможет мне, то будет искать яблочко в Пустыне Руин всю следующую неделю. Я заброшу его на самую высокую колонну.              Иви тоже улыбнулся, сверкнув синими глазами. Ганс проследил за его взглядом и заметил, как от того места, где стояла Юлиса, по стене неспешно и бесшумно вилась виноградная ветвь прямо по направлению к подпрыгивающей на одной ноге Шэлл. Еще полминуты — и лиана подцепила яблоко, выбив из ее руки. Шэлл ойкнула.       — Так нечестно, матушка, я бы отдала ему это дурацкое яблоко, мне просто нужен мой мотик.       — Кто тебе доктор, что ты его разбила об Ганса? — Иви победно скрестил руки на груди. — Но, так и быть, за ловкость рук я отпишу тебе кое-чего.       Иви взял яблоко с как раз подобравшейся к нему по стене виноградной лозы, а затем достал из-за прилавка свое длинное золотое перо, что-то быстро начеркал на свитке, а затем почесал затылок.       — Э-э-э… выйдешь из леса на шоссе, шестисотый километр, черный внедорожник, мужик в красной кепке оставит ключи в зажигании. Все ясно?       — Чудно, — Шэлл хлопнула в ладоши. — Ганс, дружок, пойдем?       — А… да, хорошо. Что происходит?       — Мы поедем кататься! — она любовно приобняла его за плечи. — Ты же должен мне хоть что-нибудь за мотоцикл. Вот, хотя бы покатаешься со мной по ночной дороге, одной как-то… одиноко. Юлиса, проводишь нас?       — Конечно.       Они втроем прошли к выходу, Шэлл толкнула дверь. Вдохнув холодный осенний воздух, Ганс спросил:       — А… так, а что делает Иви?       — Он вписывает в жизнь, — прошептала Юлиса, делая шаг в темноту.

***

      Первое, что бросилось в глаза, как только они вышли на улицу — сияющий фиолетовым полупрозрачный купол, плотно накрывающий бар прямо по контуру поляны, на которой он стоял. Сквозь него было видно темное ночное небо.       — А, это наша дополнительная линия обороны, — ответила на незаданный вопрос Шэлл. — Уотан сделал. Купол типа… скрывает бар от людей. Он говорил, люди видят здесь то ли очень высокую траву, то ли вообще болото, и обходят это место стороной.       — О, да, он тут показывал мне, как это работает однажды, — ответила Юлиса. — Чтобы я убедилась, что и правда работает. Это так странно… видеть не те вещи, что есть на самом деле.       Ганс приблизился к куполу вплотную и, будто по внутреннему наитию, тронул пальцем фиолетовую «пленку», мысленно приготовившись к чему-то внезапному. И точно: в глазах на миг потемнело, в нос забился запах озерной тины, а ноги, казалось, моментально намокли. Ганс обернулся и от неожиданности упал. На том месте, где стоял бар, теперь из мутной воды торчала коряга. Сам Ганс сидел в воде на самом краю поросшего кувшинками и ряской болотца, и ощущения были соответствующие.       — Ой… — Ганс попытался медленно отползти назад, рука ткнулась во что-то склизкое.       В этот момент кто-то схватил его за локоть, и мир «мигнул» еще раз. Шэлл смотрела на него сверху вниз, широко улыбаясь:       — Испугался? Хе-хе, значит, хорошее болото Уотан нам придумал.       — Это… очень натурально.       — Ну, конечно, — голос Юлисы почти сливался с шумом ветра в кронах деревьев. — Псих бродил по моим лесам лет пятьдесят, не меньше, я думаю, он все очень хорошо запомнил.       Они пошли дальше. Лес глядел отовсюду темными силуэтами стволов, шуршал и трещал ветками, где-то ухала сова. При других обстоятельствах Гансу, наверно, было бы страшно, но рядом с Шэлл он чувствовал какое-то спокойствие, даже ее выходка с мотоциклом уже не казалась такой ужасной. Отчего-то представился Адам, удерживающий за плечи и говорящий, что теперь ничего не угрожает.       Вдалеке блеснули огни и что-то хлопнуло. Шэлл будто инстинктивно положила руку Гансу на плечо и оттеснила его назад, тихонько по-кошачьи зашипев.       — Похоже, это наш парень. Тихо, тихо, приятель, надо дать ему уйти. Кстати, можешь посмотреть, как далеко он зайдет, чтоб мы разминулись?       — Я могу?       — Ты все можешь! — хохотнула в кулак Шэлл.       Прежде, чем Ганс успел что-то ответить, на периферии зрения показался яркий светящийся красным по контуру силуэт. Ганс резко повернул голову. Силуэт виднелся прямо сквозь деревья и быстрым шагом шел куда-то вглубь чащи. Это точно был нужный им мужик: на голове виднелась легко узнаваемая даже так кепка, по которой его и предлагал узнать Иви.       — Вон он.       Ганс указал пальцем, только сейчас поразившись тому, как под силой красного осколка улучшилось зрение. Если до этого он шел почти вслепую, полагаясь на Шэлл и Юлису, глаза которых зловеще поблескивали в темноте, то теперь эту слепоту мягко, но настойчиво затмило какое-то странное чувство «узнавания». Наверно, так бы Ганс назвал его. Будто что-то подсказывало ему, в какой стороне дорога, и как далеко она от них. Подсказывало, что рядом растет несколько кустов с пожелтевшими листьями, а Юлиса, отставшая от них на пару шагов, стоит именно у подножия дуба, а не какого-то другого дерева. Нельзя было сказать, что Ганс стал лучше видеть глазами, но что-то определенно изменилось. Труднее всего было воспринимать это как должное, как что-то само собой разумеющееся, хоть Шэлл и остальные так упорно убеждали в этом.       Силуэт тем временем прошел метрах в двадцати от них, похрустывая ветками под ногами и напевая какую-то мелодию.       — А он не заблудится? — шепотом спросил Ганс. — Вон он уже нас обошел.       — Нет. Иви потом пропишет ему что-то типа: «Джек вышел к палаточному лагерю, где ему объяснили, что он надышался ядовитого мха и утопил машину в болоте». Ну или что-то вроде того. А потом отпустит по добру по здорову.       — И часто он так делает?       — Нет. Только когда я попрошу, я ведь такая милашка, — блестящие желтым глаза Шэлл сощурились от улыбки. — Но вообще это не совсем законно, но немного можно. Пойдем?       Спустя пару минут они вышли на дорогу. Гансу не хотелось думать, что они сейчас угонят чью-то машину и явно не станут возвращать ее на место, но он старался подавить в себе эти мысли. Видимо, в мире духов все работает так, а не иначе. Такие вот правила игры. И артачиться, стоя рядом с двумя представителями этого мира, уж точно не стоило.       Автомобиль и правда был такой, как пообещал Иви: массивный и черный, он освещал зажженными фарами кусок дороги, будто выискивал что-то в холодном камне. Шэлл подбежала поближе и тут уселась за руль, после чего открыла пассажирскую дверь и махнула Гансу рукой. Юлиса тоже подошла и заглянула внутрь.       — Покатаешься с нами? — спросила у нее Шэлл.       — Нет, спасибо. Не люблю эти штуковины. Они… грязные. Да и потом… мне нужно идти. Амбора… ну, ты знаешь.       — Да, понимаю. Ладно, заглядывай к нам в бар как-нибудь и… будь осторожна, матушка.       — Стараюсь. Доброй ночи, ребята.       Юлиса прошмыгнула мимо Ганса и одним прыжком скрылась в темной чаще. Ганс же вздохнул и сел на переднее сиденье рядом с Шэлл. В салоне пахло дешевыми духами и сигаретами. Шэлл захлопнула дверь и открыла окно, покрутив ручку, а затем будто невзначай сказала:       — Ну и вонь. Сейчас поедем и выветрится. Небось трахал какую-то девку тут, прячась от женушки своей, уехал подальше от своего поселка.       — Может, и нет.       — Может. Но я предпочитаю думать так. В конце концов нам нужна какая-нибудь «формальная» причина для того, чтобы угнать его тачку, правда ведь?       — Да… да, наверно.       Шэлл чуть опустила голову и усмехнулась:       — Я сказала это лично для тебя, дружок. Пристегнись. А то тебе пока бессмертия не выдали.       Ганс повиновался и, так как мотор был уже заведен, Шэлл рванула с места так быстро, что его вжало в кресло.       — Не бойся, я хорошо вожу. Ты мне доверяешь?       — Ты в меня въехала.       — Так то я специально.       Какое-то время они ехали молча, постепенно Ганс смог расслабиться и даже отпустить подлокотник, в который отчаянно вцепился, как только Шэлл нажала на газ. Впереди маячили огни какого-то города, фары то и дело выцепляли из темноты столбы и деревья на обочинах. Шэлл вела уверенно, хоть и казалось, что она расслаблена.       Ганс опустил взгляд на свои пальцы. Слова Шэлл «…мне бы не хотелось, чтобы ты был таким, как маленький Кайю. Недостойным носить свое имя» врезались в память и, хоть и были сказаны в середине их длинного разговора, но будто подводили его итог. В чем-то Шэлл была права. Ганс явно не был достоин того, что ему досталось, он и сам знал это. Не должен такой нытик, как он владеть такой мощной силой. Но ведь она уже есть, так какой же здесь выбор: пользоваться силой и самому приказывать или стать ее рабом? Кажется, так ему сказали. «Стать рабом Оникса» звучало так, будто Ганс должен однажды слететь с катушек и уничтожить все вокруг, так как сила будет неумолимо рваться наружу. Интересно, при таком раскладе будет ли Ганс все еще осознавать себя, как человека, творящего что-то ужасное или же Адам полностью подчинит себе его разум, и они вдвоем будут в едином порыве думать, что все делают верно. Ведь Адам хочет именно этого — единства. Что ж, выбор и вправду был невелик.       Нужно успокоиться, смириться с происходящим и перестать сражаться с воздухом. Ганс прикрыл глаза, сжал кулаки и глубоко вздохнул, прогоняя наваждение. «Все будет хорошо, я справлюсь, — подумал он, почти насильно пытаясь вбить себе эту мысль в голову. — Нужно просто принять правила игры и не пытаться сражаться с тем, что неизбежно».       Но тут его перебили. Шэлл выдержала недолго, состроила смешную, наигранно недовольную гримасу и сказала:       — Я не люблю молчать. Особенно в машинах, они прямо созданы для разговоров. Давай, спрашивай что-нибудь, тебе же наверняка интересно.       Ганс, выхваченный этой просьбой из собственных мыслей, не задумываясь, выдал:       — А почему ты называешь Юлису матушкой?       — Оу. Ну, как тебе сказать… в каком-то смысле Юлиса и правда моя матушка. Она была первой, на кого я наткнулась, когда стала духом. В конце концов, она выловила из озера мое тело.       Ганс ошарашенно приподнял брови, Шэлл, видимо, заметила это и, прежде, чем он успел что-то спросить, продолжила:       — Я утонула. Это было… очень давно. И Юлиса вытащила мое мертвое тело, что может быть более сближающим, а? Она сказала, мол, оно отравляет им воду.       — И что было потом?       — Мы закопали его. Юлиса сказала, что так будет правильно. Мне было десять.       — Ужасно…       — Да брось, я просто так это сказала. Ты правда думаешь, что меня волнует смерть какой-то девчушки, что была сотни лет назад?       — Ну, не знаю…       — У всех нас какая-нибудь глупая смерть, связанная с нашими сущностями. Маллади умер от чумы, Кайю и Эдита оба случайно погибли в какой-то драчке, Уна, та девчушка, что спала в баре, умерла из-за массового голода, а там была засуха… Да… Но я была первой, знаешь? Я самая старшая дочь Смерти. Так что довольно долго там была только я и Созидательные духи, из которых Юлиса оказалась самой общительной.       — Тебе было страшно?       — Что? — Шэлл хохотнула. — Нет, конечно. Просто быть духом — это буквально застрять с одной и той же компанией в вечности. Поболтать особо не с кем, вот я и общалась с ними. Не знаю, как объяснить тебе. Мы, духи, «любим» друг друга, но не совсем так, как это бывает у людей. У нас обычно нет всяких клятв, обещаний, слезных упрашиваний, ссор, поцелуев и всего такого. Нам просто не нужно ничего такого, мы бессмертны и…       Тут Шэлл внезапно замолчала прямо посередине фразы и о чем-то задумалась. Ганс молча ждал, пока она продолжит, но совсем не ожидал, что продолжение будет таким:       — И это делает наши жизни малость бессмысленными. Э-э-э…       Шэлл снова усмехнулась, но как-то неловко, словно ей было стыдно об этом говорить.       — Я просто… с тех пор, как Кайю пропал, я много думаю об этом. Почему он сделал то, что сделал? Почему он не сказал никому из нас, что ему плохо, до того, как всему наступил конец? Может, мы могли бы помочь. Смертушка могла бы помочь. И я не в том смысле, что мне грустно без него, я в том, что он выбрал предательство идеалов Долины, когда на второй чаше весов было… осознание бессмысленности происходящего? Я правда не знаю, но с некоторых пор, кажется, что догадываюсь.       — Шэлл, ты же не будешь…       — Нет, нет, я не стану поступать так глупо, как Кайю. Тем более, я хорошо устроилась, дружок. Я выбила у Иви целый месяц беспрерывного бытия, как человек. Круто, да?       — Это типа… как сейчас?       — Угу. У других духов поменьше, а некоторые вообще не могут. Мне нравится общаться с людьми, оказывается, это гораздо интереснее, чем убивать их. Жаль только, что много нельзя. Но вот с тобой, хозяин Оникса, можно хоть до посинения, так что я свой шанс не могла упустить.       Шэлл потерла ладони, будто в нетерпении. Ганс невольно улыбнулся.       — Это… это мило.       — Да, наверно. Умеешь водить? — она кивнула на руль.       — Отец показывал однажды. Но я был маленький и вообще сидел у него на коленях.       — О, ну теперь ты вон какой рослый, ко мне на коленки не сядешь, ха-ха. Это не сложно. Хочешь попробовать?              Шэлл свернула к обочине и резко остановила машину, Ганс успел заметить, как под колесами вспыхнули желтые молнии — она помогала себе Ониксом.       — Давай, дружок, садись сюда.       — Э-э-э…       — Давай-давай, если что, я все поправлю, мне еще эта машинка нужна.       Они поменялись местами.       — Вот, чудненько, дорога ровная, никого нет, прямо навстречу рассвету поедем, да?       Ганс всмотрелся в освещенный участок дороги. Несмотря на фразу Шэлл, за его пределами были видны лишь чернеющие силуэты деревьев, да и то, чтобы их увидеть, пришлось напрячь зрение.       — Какая педаль, знаешь?       — Правая?       — Правильно! Жми, только плавно.              Машина дернулась, Ганс вздрогнул и вцепился в руль мертвой хваткой.       — Плавно нажимай и чуть поверни руль, а то мы, видишь, — на обочине стоим.       Ганс закивал, но, спустя еще пару рывков понял, что так они далеко не уедут. Мимо, сверкнув фарами, проехала другая машина. Шэлл, как и в случае с бутылкой вина, терпеливо ждала, скрестив на груди руки. Ганс глубоко вздохнул, поняв, чего она хочет. Желтые молнии услужливо взвились под ногами, но руль он все же повернул сам — и машина осторожно выехала обратно на дорогу. Шэлл одобрительно кивнула.       — Передачу переключи на более низкую.       Оторвать будто закаменевшие на руле руки Ганс не смог, поэтому бросил беглый взгляд на коробку передач — рычаг тут же сдвинулся назад. Улыбка Шэлл стала шире.       — Страшно? — спросила она.       — Очень, — прошептал Ганс, глядя на побелевшие костяшки пальцев. — Там так темно… что если врежусь во что-то?       — Эта дорога абсолютно прямая, я ездила здесь много раз. Но если тебе так страшно, вспомни, что ты делал в комнате в баре, когда я зашла?       — Я… я искал предметы в темноте.       Будто понимая напряженную обстановку, контуры впереди стали обрисовываться медленно, словно не хотели пугать. Вначале по обеим сторонам от машины протянулись две сверкающие желтым линии — контуры дороги, после них последовала еще одна — разделяющая на две полосы. Теперь создавалось впечатление, что Ганс едет по взлетной полосе, а машина вот-вот должна подняться в воздух. Но затем постепенно и аккуратно проступили и другие контуры: тех самых столбов по краям, вдалеке на горизонте прорисовался силуэт города. Кроны деревьев то и дело вместо желтого вспыхивали ярким красным, когда ветер особенно сильно раскачивал их.       Шэлл ткнула на кнопку, и фары разом отключились, а за стеклом появился контур капота. Все это было в желтом цвете, будто кто-то взял карандаш и нарисовал эскиз поверх реальной картинки, положив на нее лист полупрозрачной бумаги. Ганс так забавлялся в детстве, перерисовывал картинки из книг. Гладь дороги «закрасили» более блеклым желтым, в то время как границы сияли яркими огнями, точно указывая, где нужно ехать.       Мимо пронеслась вспыхнувшая красным другая машина — Ганс успел рассмотреть, что она была точно так же «нарисована» на полотне окружающего мира, только другой краской. Несмотря на то, что красные линии виднелись издалека, и машина зарождалась еще в виде яркой выделяющейся точки на горизонте прямо под схематическим контуром города, руки все же дернулись от неожиданности, но руль под пальцами мгновенно вспыхнул желтым и не дал машине вильнуть даже самую малость. Ганс благодарно кивнул Шэлл, а она усмехнулась и прошептала:       — Это была не я.       Но потом все же цыкнула и включила фары обратно, пробормотав что-то похожее на: «ладно уж, подумаем и про других».       Ганс заметил отражение своего лица в зеркальце: правый глаз полностью почернел, и от него даже разошлись по коже несколько черных «венок», похожих на неудачную татуировку или какую-то странно потекшую тушь. Ганс перевел взгляд вперед, пропустив еще один красный сверкающий «эскиз», а потом зачарованно сказал:       — Я как будто попал в мир гребаного неона.       И тут его внезапно осенило — так видит мир Оникс. Так видит мир Адам. От этой мысли почему-то стало весело и как-то даже тепло на душе: такое чувство раньше возникало от похвалы учителей, объятий родителей, игр с Ритой в догонялки по всему дому и вокруг него, прогулок с отцом по улицам города и поедания мороженого летом. Даже страх, терзавший еще несколько минут назад, куда-то испарился. Ганс сам не заметил, как заулыбался и даже слегка расслабил напряженно сжимающие руль пальцы. Педаль газа опустилась ниже, и машина ускорилась.       — Что, нравится видок? — мурлыкающим тоном осведомилась Шэлл.       — Да… это… просто волшебно. Спасибо.       — Ха-ха, а мне за что? Это же не я делаю.       — Так просто, — он качнул головой. — Я бы хотел, чтобы дорога не кончалась.       — Эйфория от Оникса, да?       — Что?       Шэлл откинулась на кресле, забросила одну ногу на другую и выудила из кармана нож-бабочку, отобранную у Дирка. Она принялась крутить его в руке с таким видом, будто хотела похвалиться, мол «гляди, я тоже так умею».       — Как бы так сказать… помнишь, я говорила, что если дух не будет подчиняться Зову крови в должной мере, то это плохо на нем скажется?       — Да…       — А вот если наоборот, то использование умений Оникса будет вызывать беспричинное счастье. Это лишь теория, потому что мы, духи, как бы «цельные» и у нас нет не генов, ни гормонов, ни чего-либо еще, что могло вызывать эйфорию.       — А у людей есть… — прошептал Ганс одними губами, наблюдая за плясками красных вспышек в кронах деревьев.       — Да. Э-э-э… существует предположение, — Шэлл выделила последнее слово, — что Оникс как бы «поощряет» хозяина за правильное использование умений. До времен Себастьяна Варди, мы не думали об этом.       — А… это автор книг?       — Да-да, он самый, старик со светлыми глазами. Ему наш дом был очень интересен. Но, насколько я знаю, предположение об эйфории он сделал, наблюдая за твоей мамой.       — А… а что с ней было?       Шэлл покачала головой.       — Подробностей я не знаю, но Хлоя была очень тесно связана с собственным Ониксом. Гораздо больше, чем ты. Она… она не просто его не боялась, она даже, можно сказать, любила его в ответ.       — И она плохо закончила, — надтреснутым голосом перебил ее Ганс, отчего «неоновый» мир перед машиной заискрился и пошел помехами, будто протестуя. Адам был рядом, Адам все слышал.       — Это правда, но там была какая-то сложная ситуация, вряд ли ее Оникс сам слетел с катушек. В любом случае, будучи отделенной от него, буквально Хлоя утратила волю к жизни. Я говорила с ней однажды, но она разозлилась и прогнала меня. Это было лет десять назад.       — И… о чем вы говорили?       — Я хотела узнать у нее, где Минни, вроде бы недавно она была тут. Но Хлоя завелась почти мгновенно, стала кричать, а потом и вовсе расплакалась. Так что я ушла, ничего не выяснив.       Несколько минут они оба молчали. Ганс заметил, как в уголке почерневшего глаза собралась такая же черная капля и медленно скатилась к носу, а затем стала испаряться. Он глубоко вздохнул.       — Кто… кто такая Минни?       — Это ее Оникс. Был. Э-э-э… — Шэлл даже перестала крутить нож. — По правде говоря, Минни была той еще загадкой, мы до сих пор понятия не имеем, откуда она взялась. То есть… ну, почему она появилась, такого не должно было случиться. Ониксы, они… неодушевленные, они мертвые, и так было всегда, у Джиноры было именно так, ее Оникс был лишь безмолвным инструментом, но Хлоя… Короче, мы не знаем, как так получилось, но Оникс Хлои обрел некое сознание, которое приняло образ Минни — девушки в красно-черном платье и точного близнеца Хлои. Ее видели мы все, так что нельзя сказать, что это какая-то галлюцинация самой Хлои или что-то такое.       — Я… я…       Вспышка внезапной боли в районе правого виска заставила Ганса зажмуриться на пару секунд, но почти сразу прекратилась. Он постарался не подать виду, что упоминание Минни сделало ему больно. Шэлл тем временем продолжила:       — Хлоя говорила, что «выпустила» Минни когда-то давно в детстве, отчего она и появилась, но мы не имеем точного понятия, что значит «выпустила». К тому же, Хлоя не помнила, как сделала это. Даже этот… Себастьян Варди, которого Триединый обязал рассказывать нам все важное, сказал, что Хлоя «поведала ему о Минни очень много и одновременно почти ничего». Из этого «многого» он тогда и сделал вывод, что Минни — это и есть Оникс, но больше ничего мы все и не узнали.       Ганс клацнул зубами.       — Отец часто возил маму «на лечение», как он говорил, начал еще до моего рождения. Что они там делали с ней?       — Не знаю. Изучали Минни? Прости, Ганс, мне правда жаль, но в вопросах про твою маму я мало чем могу помочь. Но… может быть, ты сможешь помочь?       — Я?       — Ты ведь тоже хозяин Оникса, — периферийным зрением Ганс заметил, как Шэлл улыбнулась и снова прокрутила нож.       Он думал, что она продолжит, но Шэлл замолчала. «Минни — девушка в красно-черном… — пронеслось в голове у Ганса. — Я… я точно что-то слышал о ней, но… все это будто в тумане». Даже образ Минни промелькнул перед глазами, но можно было легко списать это на хорошее воображение (в конце концов талант к рисованию не прошел даром) и то, что представить собственную мать в другой одежде было нехитрым делом.       Ганс нервно сглотнул. Стоило ли рассказывать Шэлл об Адаме? Он ведь тоже предложил «выпустить» его, что бы это ни значило. Он ведь тоже, выходит, был «живым» Ониксом. Может, если Ганс расскажет обо всем духам, то они помогут. Страшно было оставаться с Адамом наедине, Ганс ведь так хотел, чтобы кто-то помог ему с этим чем-то, живущим в голове. А теперь, оказывается, вся Долина знает о таком явлении, знает о страданиях, что причинили маме, знает обо всем и ни о чем одновременно.       Но с другой стороны… что-то здесь было не так. Чем духи, сами, по словам Шэлл, ничего не понимающие, могли помочь? В конце концов, что-то же побудило Хлою замолчать. Судя по рассказу, у нее все было хорошо, пока люди в лице Себастьяна Варди не узнали про Минни. Пока духи не увидели эту Минни рядом с Хлоей. И как только все они поняли, кто перед ними, то сразу захотели навредить. Кто-то из них — люди или духи — какая разница — что-то сделал с Минни, она была так близко к ним, а они ничего не узнали, лишь заставили ее исчезнуть и сделали маму несчастной. Пока Адам сидел за решеткой, о нем никто не знал и, очевидно, никто не мог узнать, если только Ганс не скажет о нем сам. А Ганс не планировал выпускать Адама в ближайшее время уж точно. Пока Адам лишь образ за решеткой, Ганс контролирует ситуацию. Если Адам окажется на воле — про него и так будут знать все. Рассказывать просто нет смысла.       В конце концов Ганс сможет рассказать в любой момент потом, если почувствует хоть толику опасности.       — Я никогда ее не видел, эту Минни, — ответил наконец Ганс тихим голосом. — И… я даже не знал, что такое бывает.       — Хм… может, это какой-то сбой системы именно у твоей мамы. Жаль, что она умерла раньше, чем мы выяснили все, что хотели. Хлоя была счастлива со своим Ониксом, давал он ей эйфорию или нет… — на лице Шэлл появилась странная ухмылка. — Но все равно с чувством смерти это наверняка не могло сравниться.       — Что?       — Ганс, мы подъезжаем к развилке. Сверни налево.       Он повиновался, не очень ровно совершенный поворот был благополучно исправлен Ониксом, который снова на пару секунд «вырвал» руль у Ганса и фактически повернул машину сам. Что же, Адам бдил прилежно.       Шэлл вдруг подняла нож и одним движением отрезала себе мизинец на левой руке. Ганс вздрогнул. Палец упал куда-то под сиденье, а с месте пореза капнула черная вязкая жидкость, но затем мизинец вырос снова: сначала полностью черный, он медленно окрасился в телесный цвет, будто по нему неторопливо провели кистью. Шэлл пару раз с грустью сжала руку в кулак.       — Видишь, как быстро? Мне даже не больно.       — И… и что? Разве это плохо?       — Нет… нет… Наверно, это хорошо. Но, знаешь, Ганс, когда ты столько живешь и столько всего делал, и столько всего видел и… вообще…       — Шэлл, что-то не так?       Она опустила голову. Ганс тяжело задышал, обстановка накалялась. Кое-как выпрямившись и, будто сопротивляясь чему-то, расправив плечи, Шэлл продолжила сбивающимся голосом:       — Духа нельзя убить, но можно… вырубить на какое-то время. Многим нашим это не нравится, особенно Уотану, он так не любит, когда его убивают, он панически избегает этого… Не знаю, почему. Смерть — это прекрасно, самое прекрасное чувство в мире, лучше чем любое искусственное счастье от Оникса.       — Шэлл, о чем ты говоришь?       — Я… я хотела бы быть счастливой, понимаешь?       Голос Шэлл сбивался, Ганс заметил, как у нее дрожат кончики пальцев. В сверкающей желтым картинке мира впереди, за стеклом машины, вспыхнул новый объект — огромный знак «дальше проезд закрыт». Все дальнейшее происходило в доли секунды. Водительская дверь щелкнула рычажком и распахнулась, после чего желтые искры, явно посланные Шэлл, пихнули в грудную клетку, и Ганса с силой вытолкнуло наружу. Попытка зацепиться за дверь ни к чему не привела: пальцы соскользнули, и он вылетел на асфальт. Приготовиться к боли за мгновение было невозможно, но, к удивлению, она не пришла: как только Ганс коснулся земли, вверх от места приземления взмыл целый сноп желтых искр. Он проехался по дороге несколько метров в сторону, мир перед глазами вращался с бешеной скоростью, взревел мотор отъезжающей машины, а затем раздался восторженный вопль Шэлл, но Ганс ничего не видел за желтыми молниями, заполонившими видимость. Боли не было совсем, создавалось ощущение, что Ганс упал на гимнастические маты в школьном спортзале, неудачно перепрыгнув через козла.       Наконец все замерло, Ганс врезался в дерево, удар спиной об которое оказался, пусть ощутимым, но тоже глухим и безвредным. Тряска и вращение разом прекратились. Единственное, что Оникс, видимо, не смог купировать — это головокружение, которое не дало Гансу тут же вскочить на ноги, и он так и продолжил лежать под деревом на земле, чувствуя тошноту, подступающую к горлу. На пару секунд ему даже показалось, что он лежит не под деревом, а дома на ковре возле зеркала, перед которым еще пару дней назад пытался нарисовать собственный портрет. Но вместо обычного зеркала в рамку была вставлена мозаика-решетка, за которой он впервые увидел Адама в Белой Комнате. Адам и правда был там — стоял с той стороны, смотрел на Ганса сверху вниз. Видение прошло слишком быстро, так что Ганс не смог рассмотреть его лица, услышал только негромкое «спасибо»: голос Адама был все такой же спокойный и похожий на голос помолодевшего дяди.       Видение кончилось, и Ганс, собрав силы, сел, облокотившись о дерево спиной. Мимо по дороге что-то пролетело с металлическим скрежетом, высекая столп искр. Ему показалось, что это была крыша машины. Вопли Шэлл все еще был слышны, Ганс повернул на них голову и успел заметить, как в постепенно рассеивающейся из-за рассвета полутьме, от него отдаляется силуэт машины, а сверху виделась фигура самой Шэлл с высоко поднятыми руками. Похоже, она ликовала. А затем… машина вдруг с жутким грохотом исчезла из поля видимости. Грохот продолжался так долго, что Гансу пришлось закрыть уши руками.              Несколько минут он просидел так, не шевелясь, борясь с подступающими приступами рвоты и ошалело рассматривая основательно перепачканную в земле одежду. Грохот утих, и все безумие ситуации, казалось, закончилось. Из-за горизонта медленно вставало солнце, красным маревом окрашивая небосвод.       Ганс тяжело задышал. Холод забрался под одежду. Мысли спутались в плотный клубок и никак не хотели проясняться. Он отнял руки от ушей, потер ладони друг об друга и попытался встать, но дрожащие ноги не держали, и Ганс шлепнулся обратно под дерево. Все казалось сюрреалистичным и безумным, напоминало калейдоскоп из ярких событий: бар, насмехающиеся друг над другом духи, страшное до ужаса лицо Юлисы, иллюзия болота, долгая дорога в неоновом мире Оникса и, наконец, внезапный, не поддающийся объяснению поступок Шэлл.       Все новые переживания и эмоции разом навалились на Ганса, последние пару лет пребывающего в состоянии полной апатии к миру. И уже не так важно было, вызваны они были Ониксом или чем-то еще, главное — их было слишком много. Ганс, не меняя позы, открыл рот и заорал так громко, как только смог. Слезы непроизвольно затмили взгляд, а затем потекли по щекам, а он все вопил, судорожно перебирая устланную мхом, пожухлой травой и мелкими ветками землю. Наконец он сделал то, что хотел сделать еще прошлым утром перед скорбным отцом, еще прошлым днем, упав перед Дирком, еще очень давно, сбежав в темную комнату от страшных слов «мама погибла». Ведь тогда, как ни странно, он не проронил ни слезинки, а наоборот, остался пугающе спокоен. И вот теперь все эти эмоции вырывались наружу страшными нечеловеческими воплями. Гансу было плевать, услышит его кто-то или нет. Да даже если и услышит — у него всегда есть Адам, который не позволит никому помешать.       Головокружение перешло в височную боль, но Ганс все не замолкал. Даже наоборот, он встал на колени и закричал с новой силой, а холодный осенний ветер подхватил его крик и унес куда-то в лесную чащобу. В какой-то момент Гансу даже показалось, что вокруг летают красные стрелки и взвиваются в воздух каждый раз, как он начинает новый крик. Может, они и вправду там летали, но его это мало интересовало. Он все выл на одной безумной ноте, словно раненый зверь, прижимал ладони к лицу, наверняка, размазывая слезы с грязью по щекам.       Истерика длилась, наверно, минут десять, но потом крики резко перешли в кашель — Ганс таки сорвал голос. Кашель тоже был не менее надрывный, будто Ганс решил выжать из себя все, что только возможно. Но и он вскоре прекратился. Рвано дыша, Ганс поднялся на ноги и, покачиваясь как пьяный, побрел в ту сторону, куда уехала машина вместе с Шэлл. Он уже примерно понял, что там случилось и почему она вытолкнула его, но с каждым шагом, приближающим к обрыву, гнев снова нарастал в его душе, несмотря на то, что тело было уже окончательно вымотано.       Сначала под ноги попались обломки дорожного заграждения, которое, очевидно, протаранили машиной. После и сама дорога обрывалась. Видимо, там когда-то был мост через пересохшую речушку, но теперь остался лишь широкий, глубокий и крутой овраг, на дне которого и валялось то, что осталось от машины. Теперь это напоминало груду металлолома, Ганс рассмотрел раскиданные в разные стороны сиденья, погнутую раму, завязшие в грязи колеса и руль, каким-то образом отлетевший так высоко, что застрял прямо в отвесном откосе оврага.       Рядом с обломками как ни в чем не бывало сидела Шэлл, скрестив ноги и скучающим взором окидывала результат своих деяний, подперев голову кулаком. Завидев Ганса, она подняла одну руку и сказала печальным тоном:       — Эх, ничего не получилось, спускайся сюда. Чего ты кричал там, как резаный?       Этот ее небрежный тон, вопрос, будто с издевкой, и покореженный вид машины взбесили Ганса окончательно. Да как она посмела провернуть с ним это снова? Как посмела смеяться над его страданиями? Снова вспомнились слова про «недостойного носить имя», но если в начале их поездки Ганс был подавлен и, скорее, согласен с ними, то теперь они только добавляли яда в котел общей злости на происходящее.       Ганс спустился в овраг быстро, проскользнув по откосу вниз, и даже не понял, что желтые молнии под ногами и утонувшей в земле рукой вызвал неосознанно. Способность Шэлл отлично защищала от любого физического урона.       — Ты! — он решительно направился к приунывшей Шэлл. — Ты что творишь?! Ты совсем охренела?       — Ганс, все хорошо, я не…       — Ах ты мерзкая тварь!       Шэлл нахмурилась, но явно не придала словам Ганса особого значения. Тот же, поборов приступ кашля из-за попытки крика, схватился за первое, что попалось ему под руку. Это оказалась рама, длинную железяку от которой он и оторвал, снова использовав желтые молнии, после чего с хриплым ревом набросился на Шэлл и изо всех сил ударил ее по голове. Нарочно или нет, но в этот момент она смотрела в другую сторону, а потому от удара пошатнулась и ойкнула, а Ганс продолжил бить, как заведенный. Столпы искр и молний вырывались из-под железяки, он даже не чувствовал ее тяжести. В какой-то исступленной злобе попадал куда придется, подступая все ближе и ближе. Чувство ярости пьянило, застилало глаза, не давало остановиться. В какой-то момент все вокруг стало красным, Гансу на секундочку показалось, что это кровь, но это способность Шэлл на ходу превратилась в силу Кайю с красными блестящими стрелками, позволяющими бить в несколько раз сильнее. Черная «кровь» духов брызгала во все стороны, от головы Шэлл уже почти ничего не осталось, кроме неприятно вывернувшейся нижней челюсти. В какой-то момент голова совсем отделилась от тела, но Ганс не остановился, лишь сделал пару шагов назад и продолжил избиение.       У Шэлл не было ни костей, ни органов, ничего, на что она могла бы распасться, так что постепенно и верно она превращалась в странную черную лужу. Ганс даже не обратил внимания, что Шэлл не пыталась сопротивляться, он просто превращал ее в месиво и новые, раннее неизведанные чувства наполняли его душу. О, это было хорошо, как же это было хорошо, будто бы он наконец-то снял неудобные натирающие туфли, которые носил весь день.       Остановился Ганс только тогда, когда размалывать больше было нечего, и железка утопала в черной жиже, ни обо что не ударяясь. Тяжело дыша, Ганс выпустил из рук импровизированное оружие и упал под откос оврага, хрипло дыша. Теперь даже холод не ощущался — ярость согрела лучше любого одеяла. Ганс прикрыл глаза. Сердце колотилось, как бешеное, голова болела и будто распухла. Каждый удар сердца отдавался болью в висках, но это была приятная боль. У Ганса словно камень с души свалился, хоть он и сам не мог сказать, что это был за камень.       Он точно не знал, сколько просидел так, с закрытыми глазами — может десять минут, а, может, и пару часов, но соизволил их открыть только когда услышал насмешливый голос Шэлл:       — Что ж, дружок, думаю, мы квиты.       Только было успокоившееся сердце забилось снова: Шэлл «собралась» обратно, но теперь выглядела совсем по-другому. Она в буквальном смысле окаменела: кожа посерела и местами потрескалась, сквозь трещины же проступало что-то ярко желтое. Значительно укоротившиеся волосы застыли на голове, чем-то напоминая свору змей, а одежда так и вовсе исчезла, отчего тело Шэлл напоминало тонко выточенную каменную статую с яркими прожилками, усыпавшими ее с ног до головы, как проступившие вены. Около затылка в воздухе застыло несколько мелких камушков, образуя что-то вроде перевернутого горизонтально месяца. Очевидно, они тоже были частью ее тела. Именно так обычно изображали Шэлл в книгах о Долине, поэтому Ганс испугался просто оттого, что не ожидал этого, а не оттого, что она выглядела страшно.       Блестящие кошачьи глаза уставились на Ганса, и каменный рот растянулся в усмешке. Теперь она чем-то напоминала оживший памятник Джиноры из того далекого сна. Ганс судорожно вздохнул, но затем кое-как взял себя в руки и медленно спросил:       — Что это, мать твою, было?       Последние капли темной жидкости стекли с ее пальцев, и Шэлл проговорила:       — Я не собиралась убивать тебя. Ни в тот раз, ни в этот. Я вообще не убиваю людей вот уже несколько столетий.       Даже ее голос изменился, стал более рокочущим и гулким, почти не напоминающим девичий. Помолчав пару секунд, она добавила:       — Теперь я убиваю только себя.       — З-зачем? — охрипший голос вдруг выдал заикание.       — Нравится, — она пожала плечами. — Это… смерть словно сладкий наркотик. Трудно объяснить на самом деле. Духа нельзя убить, но можно «вырубить». На время. Регенерация штука быстрая вообще-то, но если очень прицельно попасть в осколки Оникса в груди или в глазу или отделить голову от тела, разъединив осколки, то восстанавливаться это дело будет медленнее. Осколки маленькие, попасть трудно, но тогда, на мотоцикле, твой Оникс оказался метким, попал прямо мне в сердце. Вот я и валялась там, под фонарем. Подождал бы ты немного, так я бы и встала… Хороший Оникс у тебя, по идее, он как бы дал тебе время сбежать от меня, ха… Понял, кто я, видать.       Ганс вдруг обратил внимание, что она говорит о его Ониксе, как о ком-то одушевленном, но виду не подал. Может, она все хочет каким-то образом выбить признание об Адаме… Ганс плотнее подобрал под себя ноги и, положив подбородок на колени, спросил:       — И что ты чувствуешь, когда… ну, когда умираешь?       — Умиротворение. Это… это такое ощущение, будто ты летишь в облаках и на время превращаешься в ничто, и вокруг так спокойно. Я как-то рассказывала об этом Иви, и он говорил, что люди могут испытывать такое чувство, когда только-только проваливаются в сон или вот-вот должны проснуться, но еще пару секунд толком ничего не понимают, и мысли о тревожной реальности еще не вернулись. Понимаешь? А у меня так минут пятнадцать-двадцать…       Ганс нахмурился:       — И что, все духи такие прибацаные?       — Нет-нет, — Шэлл протестующе подняла руки. — Только я. Обычно нашим это не нравится, особенно Уотану. Ну, когда «убивают».       — Значит, именно мне достался долбанутый дух, так получается?       Теперь пришел ее черед хмуриться.       — У всех нас есть свои пороки. Могу рассказать про каждого. Маллади принял какой-то обет молчания пару сотен лет назад и теперь нем, как рыба. Уна, та девушка из бара с длинными белыми волосами, все время хочет спать, но это обусловлено ее природой. Иви часто пьет и теряет сценарии, Уотан… — тут она запнулась. — Уотан пугающий. Кайю был… очень упрямым и замкнутым, его убивали даже побольше, чем меня, но он мало что об этом рассказывал.       — А Эдита? — Ганса начинало это забавлять, ему отчего-то показалось, что Шэлл пытается оправдаться.       — Эдита… хм… хладнокровна? Но это нормально для духа Войны. Что ж, признаю, у нее нет порока, но она пока маленькая, время все покажет. А я люблю смерть.       — Ха-ха, мне кажется, твоим друзьям не понравится, что ты так легко мне об этом рассказала.       — Нет, им все равно, это же не заставит их измениться.       Шэлл расправила плечи.       — В любом случае, мы оба получили то, что хотели. Я умерла, а ты… ты покричал на мир. Ты же этого хотел, да? Чтоб вокруг не было никого и…       — Да, — перебил ее Ганс. — Это правда. И еще… прости меня за тот разговор в школе, когда я сказал, что ты ничего не понимаешь и вообще… Короче, это было глупо. Извини.       — А выводы какие-нибудь будут или как? Ты думаешь, я просто так тебе все это показывала?       — Да. Я… я думаю, что все не так страшно, как казалось. Я буду учиться обращаться с Ониксом. Я буду стараться. Неоновый мир был прекрасен.       — Блин, а ты быстрее передумал, чем мне казалось…       — Ну, у меня ведь нет выбора.       Шэлл медленно кивнула, а Ганс, все еще пошатываясь, поднялся на ноги.       — Но сейчас я хочу домой и таблетку.       С помощью способности Шэлл забраться на откос оврага оказалось сущим пустяком. Даже при раскалывающейся от боли голове Оникс выполнял команды безукоризненно, и желтые молнии вспыхивали под ладонями и подошвами, помогая взбираться по рыхлой земле. Когда он уже стоял на краю, Шэлл окликнула его:       — Эй, умный мальчик, ты куда собрался?       — Домой.       — А ты хоть знаешь, куда идти?       — Э-э-э… — Ганс огляделся. — Нет. Вылазь оттуда.       — Нам надо сначала избавиться от машины. Я там крышу сорвала с нее по дороге, она где-то валяется. Тащи сюда, раз уж ты вылез.       — Хорошо.       Ганс побрел по дороге и очень скоро наткнулся на основательно погнутую крышу, вырванную прямо с кусками стекла и застрявшую в итоге в кустах на обочине. Он поднял в воздух и ее, и валяющиеся вокруг осколки стекла, и, пока шел назад, думал, как странно и сюрреалистично выглядят витающие в воздухе вещи. Теперь это казалось совсем не таким уж тяжелым, ассоциация с рисованием легкого наброска очень помогала, а сомнения насчет сдачи Адама почти исчезли — в конце концов не такой уж он и плохой, уже второй раз спас Гансу жизнь.       Из оврага доносился металлический скрежет — Шэлл рылась в обломках машины и, когда Ганс подошел, наконец вытянула из груды искривившийся номер.       — Умница. Бросай сюда, — она указала на место рядом с собой, и Ганс швырнул крышу вниз. — Хочешь, фокус покажу?       Она положила табличку на землю, а затем легонько провела по ней серой ступней, и номер со скрежетом стерся, превратившись в черную пыль, осевшую у ног.       — Круто, — Ганс даже нашел в себе силы усмехнуться, потирая виски. — Это чтоб люди не нашли?       — Ага. Всегда так делаю. Сейчас вот еще что…       Она взмахнула руками, раздался грохот, и от поднявшейся пыли Ганс закашлялся и отошел от края оврага, а когда пыль улеглась, то машины уже не было на поверхности.       Шэлл отряхнула ладони и вдруг одним прыжком выскочила из оврага на край, заставив Ганса вздрогнуть.       — Ты, кстати, тоже можешь так прыгать. Потом покажу как-нибудь.       Она положила руку ему на плечо.       — Вон там, в леске неподалеку есть сторожка. А у нее есть дверь. А дверь — это…       — Белая Комната. Я понял.       — Молодец. Пойдем…       Уже когда они отошли на приличное расстояние от дороги и брели рядом, прямо в лучах поднимающегося все выше солнца, Ганс сказал тихо:       — Пообещай мне, что больше не будешь так делать.       — Но об тебя так хорошо убиваться! Я просто не могу отказать себе.       — Тогда… хотя бы предупреждай меня об этом.       — Это я могу. Да. Обещаю, что буду говорить, если меня «заклинит» снова. А ты… а ты тогда обещай, что будешь таким же милым яростным убийцей, как сегодня.       — Что?       — Ну, у тебя просто такое лицо было перекошенное, когда ты замахнулся той железякой, просто прелесть! Хочу увидеть его еще.       — Я… я не знаю, что это было, — пробормотал Ганс, но в мыслях пронесся далекий голос директора его первой школы — «у вашего сына определенно неконтролируемые вспышки агрессии, вы будете что-то с этим делать?»       Стало вдруг стыдно, да так, что это, видимо, отразилось у него на лице, потому что Шэлл вдруг сказала:       — Да брось, дружок, я просто шучу, все иногда злятся, это нормально. Тем более, что чтобы тебя разозлить понадобилось все это.       — Я постараюсь дать отпор этим ублюдкам в школе.       — Думаю, уже не понадобится, — засмеялась она. — Они, наверно, подумали, что ты проклят или типа того. Но ничего: ублюдков в мире много, найдешь еще кому отпор дать.       — Да уж…       В сторожку они заходить не стали: Шэлл сразу открыла дверь в Белую Комнату, а уже Ганс открыл входную дверь своего дома.       Их встретила мертвая тишина. Ганс мельком взглянул на вешалки у порога: отцовского пальто там не было. Похоже, он все еще не вернулся. С его ухода прошли почти сутки — так надолго отец уходил только в тот период, когда пил. У Ганса по спине прошелся неприятный холодок. Берты тоже явно не было, иначе она бы сразу вышла навстречу, услышав, как хлопнула входная дверь. Ганс уже хотел пройти в ванную, чтобы смыть грязь с лица, но тут ему на плечо легла ладонь Шэлл:       — Стой. Здесь что-то не так.       — Что?       — Посмотри наверх.       Ганс поднял голову, но увидел лишь белый потолок, после чего Шэлл добавила, указывая куда-то в угол:       — Внимательно посмотри.       Ганс моргнул, и прямо над его головой вспыхнул желтый «эскиз» отцовского кабинета, если бы мог видеть его сквозь потолок. Времени удивляться тому, как это странно выглядит, не было: Ганс сразу понял, что не так — на полу валялась какая-то гора чего-то (желтые линии не позволяли толком понять, что это), кресло было перевернуто, а ящики стола выдвинуты. Ганс хотел побежать, но Шэлл удержала его.       — Они могут быть все еще тут. Ты видишь кого-нибудь?       — В смысле красным? Э-э-э… — Ганс повертел головой, «перемещая» эскиз по комнатам, но красным ничего не подсветилось.       — Не похоже, что тут кто-то есть. Да и тихо так. А там все перевернуто — обыск, видать, был громкий. Если б они были еще тут, мы бы услышали.       — Наверно, это случилось ночью.       — Они что, следили за нашим домом и поняли, когда здесь никого не будет? Твою ж мать.       Наконец Ганс сорвался с места и побежал прямо в кабинет отца, дверь которого оказалась взломана. Но, если что-то и пропало, то определить что именно они с Шэлл не смогли, толком-то ведь и не знали, что искать, хоть и перебрали все выброшенные из шкафа книги и осмотрели все мелкие вещицы из ящиков стола. Благо, кабинет отца был довольно аскетично обставлен, осматривать пришлось не так уж много. От тревоги и поисков только сильнее разболелась голова.       Очевидно, Шэлл заметила, что Ганс уже совсем никакой, поэтому сказала:       — Кто бы это ни был, они уже ушли, и мы вряд ли узнаем, кто они и что хотели. Давай так, дружок. Ты приведешь себя в порядок, отдохнешь, а я постерегу. Мне-то спать не надо. А потом мы придумаем, что делать, если твой отец не вернется раньше. Хорошо?       — Да…       Гансу вдруг подумалось, что Шэлл, несмотря на ее странности, первая за многие месяцы, кто за такой короткий срок успел сказать ему столько теплых обращений и проявить столько заботы, сколько он не получал от отца с того времени, как погибла мама.       — Спасибо, — пробормотал он, поднимаясь на ноги от груды книг. — Можно тебя обнять?       — Конечно! Зачем ты спрашиваешь?       Ганс прижался к Шэлл всем телом, положил голову ей на плечо, теперь же, в отличие от вчерашних утренних объятий, когда она была в образе девушки, не почувствовав ни тепла, ни холода. Обнимать ее такую было уже не так приятно, но он прильнул только сильнее, будто бы Шэлл могла исчезнуть в любой момент. Она пригладила его остриженные волосы.       — Все хорошо, не волнуйся. Я буду рядом — посматривать вокруг. Да, двигающиеся объекты я не вижу, зато слышу отлично. Все будет хорошо, дружок.       Ганс поднял на нее усталый взгляд и спросил тихо:       — Ты имитируешь, да?       Желтые глаза Шэлл горели как два маленьких солнца на каменном лице. Она улыбнулась.       — О чем ты?       — Ты имитируешь заботу обо мне? Ведь вы, духи, не умеете...       — Так ли это важно, если ты можешь отличить? — мягко перебила Шэлл.       Он ничего не ответил.       На том они и порешили. Ганс кое-как помылся, скорее, просто чтобы сбить дорожную пыль, бросил грязную и кое-где порванную одежду сразу в мусорку, заставил себя проглотить таблетку и направился в свою комнату.       Шэлл встретила его там уже в виде кошки, ласково потерлась о ноги и, когда Ганс лег, устроилась теплым клубочком рядом. Уже когда он находился на грани сна и реальности, то вдруг заметил, что фиолетовый светящийся камень, когда-то найденный ими с отцом в пещере и с тех пор лежавший обычно на подоконнике, с этого самого подоконника исчез.