the last chance

Юнхо просыпается, как и всегда, до будильника, стараясь встать окончательно, но ему помешал Хонджун, сладко сопящий на его груди. Чон улыбается тому, как он морщит носик во сне, и начинает осторожно рыться в его волосах, пока в его почти светлую и не совсем взрослую голову приходит «величайшая» идея — приготовить для Кима завтрак в постель. Конечно, он прекрасно знает, что Хонджун начнет говорить ему, что не стоило, потом посмотрит на время и еще посетует на него за столь раннее пробуждение. Однако представление милого парня, удивлённо и сонно смотрящего на него с взъерошенными волосами, заставило широко улыбнуться и спуститься вниз ровно в пять пятнадцать утра. На кухне после нескольких махинаций образовался небольшой кавардак из посуды и ингредиентов. Чон помнит, что Хонджун, каким он его помнит, на завтрак просто обожал мюсли и всегда выпивал чашку кофе, но Юнхо видел, сколько себе наливает кипятка старший, поэтому эту часть опустил, оставив только полупустую кружку с молоком. Он правда хочет, чтобы вернулся прежний Хонджун, которого хочется тискать за прелестнейшие щечки с яркой улыбкой и крепко обнимать, порой поднимая на руки от переизбытка эмоций. Юнхо действительно хочет, чтобы было как раньше, но так уже не будет. Не будет смущения от лишних прикосновений и слишком ярких эмоций, в которые он когда-то влюбился. Зато остается все такой же маленький и беззащитный Хонджун, которому в руки можно вручить весь мир без сожаления и в то же время защитить от этого же мира. Его Хонджун, который тихо искрит от той эмоции по отношению к писателю, которую он ждал больше десяти лет, и впервые позволяет касаться и целовать так, как это делал тот, кто разбил сердце молодого писателя и испортил жизнь такого чудесного Хонджуна. Погружаясь в свои мысли, парень кое-как следит за временем и даже успевает слегка порезаться. На часах уже шесть утра, мюсли уже давно готовы, а на телефоне всплывает напоминание, после которого Юнхо, уже оформивший все как можно идеальнее, поднимается наверх и тихо заходит в свою спальню, садясь на краю кровати и еще какое-то время наблюдая за спящим Кимом, которого даже жалко стало будить. Свободная рука осторожно поправляет упавшие на лицо локоны и исчезает с лица старшего, пока Чон нежным голосом начинает его будить. — Хонджун-и… Хен… — начинает заботливо младший. — Доброе утро, хен. Это твой завтрак, потом можешь начать собираться, — мягко проговаривает голубоволосый и ласково целует Кима в тыльную сторону ладони, исчезая из спальни со своей сегодняшней одеждой и лучезарной улыбкой от вида такого сонного редактора. Хонджун ближе к груди прижимает смятое в ладонях одеяло, ресницы дергаются, а сам он приходит в себя, пытаясь сообразить, что происходит. Все размышления прерывает голос Юнхо. Он встал раньше? Не выспался ведь точно… Такой ребенок… Ким смотрит сонно на черты идеального лица, которые так красиво очертило солнце, делая и так острые скулы, еще более четкими, будто нарисованными, и улыбается от лёгкого поцелуя, поскорее убрав руку и спрятав заспанное лицо в подушке, от которой приятно отдавало кондиционером для белья. — Доброе… — старший прочищает горло. — Спасибо, — красноволосый только простанывает переворачиваясь на спину, когда Чон быстро уходит из комнаты. Челка в некотором беспорядке щекочет нос, пока парень садится на мягкой кровати, подложив под спину подушку. Ким быстро поправляет немного выцветшие пряди, взяв миску с мюслями, и улыбается невольно. Ему никто не готовил с утра завтрак. Никогда. Так приятно от такой, казалось бы, мелочи. Простое проявление заботы, но это так приятно… Аж на душе теплее стало, на что Хонджун лишь шмыгнул носом и сморгнул легкую пелену слез, пробуя приготовленную еду и прикрывая глаза. Юнхо вкусно готовит, явно вкладывая душу в сделанное. Сейчас в голове даже особых мыслей нет. Ни о сегодняшней встрече с бывшим мужем, ни о работе и прочем в принципе. Наверное, это и есть то самое, что Хонджун когда-то слезно называл красивым словом «любовь». Это то самое чувство, от которого сердце бьется немного чаще, а душа тянется к человеку, что отдачу дает, испытывая не менее яркую палитру эмоций. Насколько тогда Юнхо было больно отпускать его, видеть чужие руки на теле своего хена? Насколько?.. Ему же очень плохо было… Хонджун не искупит вины и до конца своих дней. Это неприятно. Обидно за младшего, ведь его чувства были и остаются самыми искренними, а редактор этого даже не видел, ведь у самого голова была забита глупой влюбленностью или чем-то на то похожим. Но они же сейчас рядом, и это хорошо? Хорошо, что оба чувствуют себя спокойно?.. Оба ли? Голова привычно слабо болит, но вскоре это проходит. Ким доедает мюсли, выпивая остаток молока, и идет вниз, на кухню, где видит Юнхо и обнимает того со спины, утыкаясь щекой между лопаток и тихо шепча «спасибо». Стоял бы так вечность, но сейчас не совсем тот момент. Старший расслабляет руки, берет миску, что поставил на стол, и убирает в раковину, быстро вымыв посуду. Видит легкий порез на чужом пальце и быстро реагирует, находя аптечку и подтягивая писателя к себе за предплечье с добрым ворчанием на то, что не стоило так рано вставать, ведь спать нужно, а не готовить в такую рань с такими большими жертвами, что вызывает на лице младшего мягкую улыбку. После он закрепляет пластырь на пальце Чона и, убрав весь мусор и лекарства, уходит к себе, взяв вещи, и быстро скрывается за дверью ванной комнаты, стараясь скрыть очередное неуместное и такое бессмысленное, смешанное с утренним возбуждение. После успешной попытки успокоиться умывается, затем, как и всегда, скрывает мешки под глазами и наносит на губы немного вишневого бальзама. На теле рубашка, поверх которой надета мягкая кофта, а завершают образ темно-синие джинсы. В проколах на ушах появляются уже любимые новые украшения, на шее — та подвеска из набора, ведь по два подобных украшения носить не стоит, а вот чередовать можно. Ким укладывает красные пряди и, убрав все в косметичку, идет к… Себе? Но его комната, по факту, та, что ранее была кабинетом Чона… А спальня писателя… Просто спальня… Поправляет кровать и закидывает косметичку в рюкзак. Просматривает уведомления на сайте, где выставлено объявление о продаже особняка, но ничего дельного не находит, и вскоре спускается на первый этаж — Я поеду на автобусе. Нам не стоит лишний раз вместе светиться… Тебе навряд ли что-то сделают, а я могу лишиться и этой работы, если кто-то что-то подумает, — говорит громко, ведь младший не совсем рядом, что даже хорошо сейчас. Не остановит, хотя сможет. Улыбается немного печально и надевает кроссовки, покидая пределы уютного дома и быстрым шагом направляясь к остановке, по дороге к которой задумывается о встрече с бывшим мужем и томно вздыхает, оплачивая проезд и занимая место у окна.

***

— Ну хен… — тихо тянет Чон, когда видит в окне, как Ким уже выходит со двора. — Я же просил тебя не беспокоиться из-за этого… Юнхо прикрывает глаза и берет рюкзак с флешкой и ключами, выходя из дома и разблокировывая машину. В его голове сейчас тысяча мыслей, которые нужно рассортировать, и он это делает, снова погружаясь в состояние, когда все происходит на автомате, а сам писатель сейчас где-то внутри, где, кроме него, еще никто не был, не слышал эти глупые мысли и не задумывался о том, о чем думает сам писатель. Голубоволосый смотрит в какие-то моменты на дорогу, которую наизусть знает, пока в голове все еще странные мысли. Кто-нибудь вообще знает, как справиться с таким огромным количеством мыслей? Юнхо не знает, потому что именно сейчас он паркуется на своем обычном месте и, досчитав до двадцати, выходит из машины, вновь улыбаясь миру своей фальшивой, но такой настоящей для других улыбкой. — Всем доброго утра! Чон по-детски мило дует губы и с искренним недовольством в глазах подписывает документ о приходе на смену, когда ему говорят, что Хонджун ещё не пришёл. Его желание работать, как казалось, понижалось в геометрической прогрессии, пока дверь в агентство не открывается, и Чон снова не видит свой миниатюрный смысл жизни, улыбаясь, только люди вокруг просто считают Юнхо взрослым ребенком, который привязывается на время к таким своеобразным игрушкам, пока они не будут надоедать своей близостью. Наверняка в голове одного из работников промелькнула мысль, что Ким потеряет такое внимание сразу же, как только юный писатель уломает его на пару ночей с ним. Так было с многими, так будет и с этим миловидным редактором, по словам некоторых работников. — О, Хонджун, — с улыбкой выдает Чон и подходит к старшему, осторожно обнимая. — Отлично выглядишь сегодня. Хонджун лишь аккуратно и слабо обнимает крепкое тело, украдкой посматривая на окружающих. Ким не любит показывать отношения на людях. Эту истину Чону он донесет, потому что… Ну, так нельзя. Юнхо же смотрит на косые взгляды с внутренней ухмылкой, пока сам берет такую аккуратную руку Хонджуна в свою и идет в кабинет, пока среди работников вновь устанавливается прежний образ жизни. Попутно он с улыбкой говорит секретарше, чтобы она позвала маркетолога для подготовки обложки нового романа. За закрытой дверью пропадает яркая улыбка, остаются только искренне горящие любовью глаза и слабо растянутые в подобии улыбки губы, когда Юнхо проводит рукой по нежной шее и обнимает за талию, не позволяя выбраться из кольца рук даже под предлогом работы. — Хен, — тихо шепчет на ухо, — почему ты пытаешься избегать чужих взоров? Никто не тронет тебя, пока я рядом, помнишь? Пока я с тобой, тебе ничего не грозит, — с серьезным видом шепчет и смотрит в глаза Кима. Он снова утонул, но на этот раз не даёт себе выбраться, как в детстве, как в эти глупые юношеские годы, когда он заставлял себя просто выплывать из них, уверяя в том, что все хорошо. А сейчас Хонджун рядом, его можно касаться, и Юнхо делает это осторожно, но желанно. Они сейчас так близко, что их носы почти касаются друг друга и Юнхо смотрит не в глубокие омуты, а на слегка блестящие губы, блеск на которых хочется собрать и немного размазать, чтобы потом потянуться к лицу и собрать большим пальцем остатки косметики и уже дома, когда кошмар с тем уродом закончится, сделать это еще раз, чтобы никто не узнал их маленький секрет. Редактор спокойно смотрит в чужие глаза, даже тогда, когда те самые омуты опущены на его губы. Старшему просто по-детски забавно смотреть на Юнхо, что так много пассий перед собой видел, так много разных губ накрывал своими, теперь испытывает такое искушение перед своим запретным плодом… — Писатель Чон, маркетолог ответил, что будет у вас через 10 минут, — звучит женский голос за дверью, тут же удалившись, и Юнхо останавливается. Чон смотрит пару мгновений на дверь, глухо смеясь и тут же утыкаясь носом в висок старшего. Так глупо вышло… — Нужно подготовиться к приходу маркетолога, — тихо говорит писатель, крепче прижимая к себе хрупкое тело. — Продолжим начатое у нас дома, — выделяет голосом, смотря в глаза, и осторожно чмокает его в уголок губ, с неохотой отстраняясь и открывая все тот же старый рюкзак, после чего на столе Чона оказывается распечатанная работа, флешка и несколько пустых скоросшивателей. — А пока нужно закончить работу, — улыбается и вскоре садится за стол, будто ничего не было. Ким вскидывает брови на фразу о продолжении и в душе появляется сомнение в том, что младший сумеет сдержать себя. Это будет объяснимо, но вряд ли после встречи с бывшим мужем Хонджун сумеет совладать с эмоциями и не оттолкнёт, ударившись в слезы. Парень садится на свое место, достав из своей сумки подобие пенала с текстовыделителями и различными ручками и карандашами, и приступает к своей работе. Поприветствовав маркетолога, редактор уходит к директору, поговорив с которым, получает новое поручение с просьбой пообщаться с одним редактором и весьма странным предупреждением. — Я смотрю, ты стал новой целью Юнхо? Ты у него не первый, так что не обольщайся и не верь уловкам. Не выглядишь как тот, кто согласился бы быть с ним, поэтому я и предупреждаю. Жалко будет, если он поиграет с тобой, разбив все надежды. Тут многие пытались стать его единственными. Ким коротко кивает и уходит по данному поручению. Насчет сказанного нет особых мыслей, нет догадок и предположений, Хону не до этого, он занят тем, что хочет выполнить свою работу. Новый пласт текста, новые поучения от менее опытного редактора, что, как и остальные, считает его лишь молодым неумёхой, и ручка с маркерами в руках, а текст начинает менять свой внешний вид и превращаться в некую радугу, так как красноволосому много чего не нравится в чужой работе.

***

Сколько времени прошло? Видимо, достаточно, чтобы успел пройти целый рабочий день… За эти часы Хонджун отказался от еды и не единожды попросил Чона не мешать ему, только пару раз отвлекаясь ради кофе и обсуждений по поводу романа, во время которых младший умудрялся говорить о романтике не только в пределах своей работы, заставляя только закатывать глаза или коротко улыбаться. Юнхо — ребенок, который очень хочет быть рядом с любимым человеком, ему жизненно необходимы объятия и теплые слова… Но Ким предпочитает делить работу и личную жизнь, пусть и сам любит все тактильности, но лучше дома. Там, в стенах большого особняка с красивым интерьером, где чувствуется душа писателя и его настоящая сторона. — Я заработался… — тянет редактор, на пару секунд прикрыв уставшие глаза, и вздыхает тяжело, не желая ехать к тому дому, который когда-то так берег. К тому человеку, которого когда-то так сильно любил. — Нужно ехать… — закидывает в рюкзак все вещи, что лежали перед ним, а после встает и смотрит на Чона, будто ожидая чего-то — Я пойду к машине. Не хочу показывать то, что мы сильно хорошо знакомы. Даже Бомгю меня предостерег… Меня явно считают твоей новой игрушкой, — успевает пресечь чужие возмущения с короткой уставшей улыбкой. — Да, я знаю, что это не так, но давай без лишних объятий хотя бы вне этого кабинета на работе… — Хонджун немного подавлен и расстроен, и на это есть причина. Редактор идет, прощаясь со всеми по дороге, и садится в машину, на которой младший уже успел снять сигнализацию. Вся дорога была немного удручающей и молчаливой, просто красноволосый сейчас не в том состоянии, когда хоть малейшая улыбка, сияла бы на его лице… Взгляд очерчивает дом, что купается в закатных лучах солнца, но до боли знакомой фигуры не видно. Оставив рюкзак на сидении, Хон выходит, лишь коротко кивнув Юнхо, и идет к небольшому особняку, но быстро утыкается в чужую грудь, а запястье, за которое его резко схватили, начинает неприятно саднить. Ким отходит немного, поднимая голову, и смотрит в те самые карие глаза, то самое лицо, которое может за приторной улыбкой скрывать ужасную и грязную ухмылку. — Новый цвет волос? Миленько, — мужчина окольцовывает талию, не давая шанса уйти, ведь сжимает сильно итак худое тело. Фыркает, когда Хон упирается руками в плечи, дабы отстраниться. — Сопротивляешься? — наклоняет голову набок с хитрой ухмылкой. — Это ты зря, — ведет широкими ладонями по спине и оставляет одну руку поперек лопаток, а во второй сжимает локоны цветных волос, оттягивая назад со слишком зверской улыбкой. Ким пока будет молчать. Он знает, что лучше вытерпеть эти издевки и потом уйти, чем попасть вновь в эти хищные лапы и остаться с синяками на теле без ничего. — Ты же не будешь против того, что я при твоем единственном лучшем друге снова тебя поцелую? — переводит взгляд на Юнхо, тут же прикусывая язык и вновь переключаясь на красноволосого. Он позволяет парню вернуть голову в нормальное положение и наблюдает за тем, как часто начала вздыматься чужая грудная клетка. Снова ухмылка. Ладонью сжимает сзади шею, а другой рукой снова обнимает за талию, жадно целуя. Это, как и раньше, не поцелуй, а банальная пытка. Зубами он оттягивает нижнюю губу Хонджуна и, не обращая внимания на жалкие попытки редактора что-то сделать, продолжает кусать мягкие губы, почти полностью их измучивая. Старший отворачивается брезгливо, выпадая из оков, дышит ртом и нехотя смыкает припухшие губы. Ему жутко стыдно перед Юнхо. Стыдно, что он повёл его сюда и теперь ему приходится снова испытывать боль от увиденного. — Ты все такой же… Жизнь не поменяла… Интересно, кто такой счастливый теперь с тобой играет? — кивает на кольцо на безымянном пальце. — Небось вертит такой шлюхой как хочет. Думаю, я хуже не сделаю уже. Мужчина ухмыляется от собственной фразы и хватается за хрупкое запястье, явно оставляя на нём след от руки. Не дает выдернуть руку и рассматривает кольцо, а после дергает на себя и по-хозяйски ведет по ребрам, шипя на сопротивления, прижимает резким движением к себе за бедра и заводит одну руку назад, дабы достать из заднего кармана джинс резюме. Смотрит за реакцией Кима и успевает ухватиться за хрупкую шею, выбив из редактора надрывистый выдох и быструю реакцию в виде рук, что хватаются за мощное предплечье, и умоляющего прекратить взгляда. — Мне аж захотелось с тобой снова поиграть, как раньше. Ты ведь всегда такой послушный, когда я показываю силу… Мне нравится это, — отпускает только после зрительного контакта с Чоном, на секунду показав некий страх в глазах. Широкие ладони спускаются вниз, и файл со сложенными вдвое листами резюме, оказывается в заднем кармане джинс Хонджуна. Брюнет не отпускает, начиная слишком открыто лапать тело, которое, как он считает, всё еще принадлежит только ему. Красноволосый начинает сильнее отпираться, пытается скинуть с себя руки, всеми силами уворачиваясь от новых касаний и пытаясь вразумить его словами. Только когда это его останавливало. Он сильнее, поэтому в одно движение перехватывает чужие руки и, улыбнувшись дико, разворачивает Хона, что тряпичной куклой кажется, и прижимает в себе, вновь руку на хрупкой шее оставляя. Новый хрип рвется из груди, когда парень пытается ослабить хватку, но безуспешно. Юнхо глотает тяжелый ком глупых воспоминаний и собственного ступора и, заметив оставленное наконец в чужом кармане нужный файл, позволяет себе нарушить наказы старшего и вступиться за него. — Так нравится управлять теми, кто слабее? — с совершенно недетскими эмоциями спокойно говорит Юнхо, быстро сокращающий дистанцию между ними. Чон перехватывает крепкую руку, осторожно вырывая из этих лап такого хрупкого Хонджуна и ведёт его ближе к машине, придерживая, пока тот пытался отдышаться, явно не понимая своего состояния. Темный взгляд направляется на того, кому всю жизнь хотелось испортить это лицо, и Юнхо в который раз улавливает нотку страха перед собой от этого подонка. Оно и понятно: он выше, крепче в телосложении, сильнее и намного хитрее, — и это веселит его, когда он терпит удар прямо в губу и какое-то оскорбление, которое пропускает мимо ушей, нанося ответный удар в скулу и не замечая, как все это превращаются в драку. Белый свитер, надетый с утра, пачкается в пыли и собственной вперемешку с чужой крови, но Чон не смотрит на это, в итоге оставляя этого ублюдка побежденным и подходя в машине с детской улыбкой, когда его взгляд пересекается с неясными глазами его маленькой и такой большой одновременно любви. — В следующий раз не смей даже смотреть в его сторону, ублюдок конченый, — кидает напоследок Юнхо и садится в машину, заводя ее и уезжая подальше отсюда. Всё это время Ким сидел в машине без желания наблюдать сцены драки. Он мог остановить, но… Чон явно давно хотел это сделать, да и навряд ли у редактора хватило бы сил, чтобы хоть что-то изменить и исправить. Он достает зеркальце и смотрит на маленькое отражение, цепляясь взглядом за сильно покусанные губы и пока еще весьма яркий след от широкой ладони на шее. Хонджун не может прийти в себя, все еще периодически часто моргая, дабы скинуть пелену размытости… Это слезы? Реакция организма на перекрытый временно кислород? Парень не ответит: не знает. Стирает салфеткой остатки бальзама с лица и наносит немного того, что под руку попался… Удачно, что этот — заживляющий. Губы немного саднят, пульсируют от прилившей крови и явно теплые по той же причине. — Юнхо… — голос хрипит, а взгляд бегает по чужому телу с волнением. — Т…ты как? — осматривает грязную одежду и побитое лицо, впервые желая крикнуть, дабы тот остановился, стер эту улыбку и одумался, а после его бы обнять покрепче и залечить раны, которые теперь стали видны только чётче. На лице несколько кровоподтеков на губах, брови и, похоже, разбитом носу, а костяшки правой руки сбиты в кровь. Юнхо, кажется, даже не слышит слов старшего, лишь останавливается у светофора и поворачивается к нему со слабой детской улыбкой, потому что шире будет еще больнее, чем есть. — Он не напугал тебя? — младший осторожно поднимает правую руку и нежно накрывает мягкое лицо, заправляя выбившийся локон за ухо и после короткого зрительного контакта вновь возвращая взгляд на дорогу. Ким не реагирует на вопрос, ведь его подобным напугать сложно: такое происходило несколько лет. Все удушья, удары, вынуждающие подчиниться… Да и сама покорность никогда не гарантировала того, что его не тронут. Бывшему мужу слишком нравилась верность своей игрушки. Его распирало от факта, что после всего Хон прощал, позволял делать с собой все, что вздумается. Хон мог с мечтательным вздохом говорить о любви после того, как мужчина бы наигрался и оставил лежать на кровати до утра… А утром чуть ли не пинать ослабшее тело из-под одеяла с приказом — буквально приказом, не просьбой, — идти готовить. Редактор не понимает, каким образом они уже были у дома Чона. Да это и не важно. Хонджун должен сейчас воспользоваться тем, что старше, должен сделать то, что обязан был бы сделать любой другой на его месте. Не дожидаясь младшего, он выходит из машины, первее забирая рюкзак писателя с явной серьезностью. Не стоит сейчас перечить Киму, как минимум потому что он лучше пытается сделать. Оставляет сумки в прихожей и просит все еще хрипловатым голосом сесть на диван в гостиной. — Ну хен… Со мной все действительно хорошо… — смотря на суетливого Кима, проговорил младший и сел на диван под чужие недовольства. Злить Хонджуна, зная его уровень вспыльчивости, было самым последним, что ему хотелось бы сейчас сделать. Взгляд не настолько мутный, что не может не радовать, поэтому редактор берет все нужное, попутно намочив полотенце и отжав с него лишнюю воду. Подходит к Юнхо, зная, что на шее заметный след от все той же руки, но на это сейчас параллельно. Красноволосый осматривает Чона, быстро находя рукой лед, который был в круглой силиконовой формочке, что удобно сейчас, жмурит глаза, пытаясь до конца в себя прийти, и прикладывает лед к носу Юнхо, не слушая его препинаний. — Держи, — взглядом указывает на лед и, когда обе руки становятся свободными, принимается за то, чтобы стереть грязь и кровь с лица теплым влажным полотенцем, успевшим попасться под руку в ванной. Редактор делает все аккуратно и осторожно, иногда что-то успокаивающее говоря или просто останавливаясь на мгновение, когда щипало сильно или становилось явно неприятно. Откладывает грязную махровую ткань и наносит на пальцы немного заживляющей мази, которая вскоре оказывается на Чоне. Старший перехватывает лед и, убрав его в сторону, вздыхает, глядя на нос писателя, стирает кровь и позволяет себе полностью осесть на колени, дабы убрать некий беспорядок из лекарств и взять крепкое запястье, которое также очищается от крови и пачкается в мази. — Подними руки, — прокашливается в попытках вернуть голос, и, как только Юнхо выполняет приказ, цепляется за края свитера, быстро поднимаясь на ноги и стягивая ткань. После помогает надеть футболку и уходит в ванную комнату, чтобы оставить полотенце и одежду Чона в прохладной воде. — Полежи… Тебе сильно досталось, — вернувшись, тянет Ким и убирает аптечку на место, попутно наливая стакан воды, из которого отпивает сам и отдает младшему, бережно поправляя голубую челку. Хонджун присаживается на колени рядом с диваном и смотрит на Чона… Ему больно видеть такую картину, больно понимать, что он втянул этого ребенка в драку, ведь не появись он тогда в агентстве, не встреть он Юнхо, все было бы по другому, но навряд ли лучше того, что происходит сейчас. Редактор аккуратно целует младшего в щеку и смотрит в такие тёмные омуты. От подобного в душе щемит, это неприятно, неприятна эта картина. Хонджун не знает, как ему искупить свою вину перед Чоном, просто не знает. Только подкладывает под чужую голову подушку и опускает взгляд на свои колени. Это непонятное чувство, странная эмоция… Киму аж дурно. Редактор все еще хочет вину свою хоть немного загладить… — Прости, это все из-за меня… Садится на край дивана, на уровне талии Юнхо и вздыхает печально, наклонившись и прикрыв глаза, чтобы кратко коснуться чужих губ невесомо совсем и отстраниться сразу, все так же грустно осматривая лицо младшего. Юнхо больно изображать мимику на лице, но он смущенно улыбается, укладываясь под напором чужих уговоров и чувствуя самые мягкие руки совсем рядом, из-за чего он улыбается чуть шире. Правда ненадолго. Улыбку сменяет короткий шок после их первого поцелуя. Немного детского и робкого, но Чон запомнил его: аккуратный и мягкий, с остатками ментолового заживляющего крема. Щеки младшего почему-то не пылают, а более серьезный взгляд обращен на старшего. — Хен… — тихо шепчет писатель, поднимаясь под чужой хмурый взгляд, и, чуть отодвинувшись назад, приобнимает за талию. — Это будет не совсем романтично, но… Прости меня заранее… — в самые губы мягко говорит Чон. Ким хочет возразить, толкнуть обратно на подушку, но сам улавливает эту эмоцию… Эмоцию трепета… Смотрит в глаза все также, слишком наивно, будто он собака, которую хозяин хочет выставить за дверь, а животное все равно преданно, все равно любит своего человека. На слова о романтике парень мысленно улыбается и немного поддается вперед, касаясь губ Юнхо, чье сердце сейчас бьется максимально быстро, а взгляд смотрит в самые любимые омуты, вновь заставляя тонуть, и он тонет. Тонет, как и в первом, немного мятном, прикосновении губ, к которым он льнет как можно легче, нежнее. Чону явно менее приятно из-за ссадин, но Хонджун не пытается отстранить писателя от себя, наоборот, кладет руку на плечо и нежно сминает чужие губы. Юнхо не хочет напугать или разозлить старшего, поэтому кладет свободную руку на скулу Хонджуна и немного поглаживает большим пальцем. Его губы немного щиплет от чуть затянувшихся ран, но все это перекрывается приятным трепетом и совсем неуловимой дрожью, скрытой в легкой робости поцелуя. Хонджун сжимает ладони, комкая плед, на котором лежит Чон, и его футболку. Причиной этому становится приятное чувство в душе, что глушит пульсирующую боль на своих измученных губах. Это слишком похоже на те мечты редактора, чтобы так и было: нежно, спокойно, осторожно, без лишних касаний, слов… Просто чувства, что выражаются в действии. Ресницы будто потяжелели, и Хонджун не сразу пришел в себя, столкнувшись взглядом с тем, кого в праве и в состоянии называть любимым. Да, наверное, еще только в голове, в эмоциях и мыслях, но все же. Юнхо смотрит в ответ в глубокие омуты, почти касаясь носа своим и слабо улыбаясь. — Тебе не за что извиняться, Хонджунни, — низко тянет Юнхо и смотрит сначала в глаза, потом на поправляемый им же локон и вновь в свои любимые омуты, окутавшие его. — И теперь я сдержу свое обещание и буду рядом… Юнхо легко касается губами открытого лба и прижимает хрупкое тело к себе, падая вместе на широкий диван и проводя свободной рукой по следу на хрупкой шее. Чон не позволит себе так поступить, не опустится до подобного, поэтому сейчас успокаивающе гладит Кима по спине и, зарывшись носом в мягкие волосы, не дает вылезти из плена, изредка заменяя дыхание на легкие поцелуи в макушку и лоб и вновь возвращаясь в исходное положение. — Юнхо… — только начинает старший, как снова оказывается прижат к сильной груди и снова чувствует чужое сердцебиение, которое успокаивает своим наличием совсем рядом. Пытается выбраться, под предлогом того, что нужно убрать все и вещи застирать, но сдается, принимая это. Юнхо все же ребенок, который не хочет отдавать то, что любит, холит и лелеет. — Позже, когда отдохнешь, допереоденься и поешь… Я что-нибудь приготовлю, но пока не знаю, что… — даже немного извиняясь, произносит редактор и прижимает ноги к себе чуть ближе, почти обнимая ими младшего. Хонджун понимает, что за прошедшее время, он потерял всю романтику в себе… Точнее, не потерял, а перестал проявлять, ведь забыл о нежных поцелуях, тёплых объятиях, просто забыл, как оно, когда тебя любят по-настоящему… А с Юнхо начал вспоминать, начал с частым биением сердца тянуться душой к теплу. Он должен стать таким, каким хотел быть всегда, ведь теперь Ким не игрушка, не молчаливая кукла, которую после использования откидывали в сторону и принуждали к работе… Он любим, и это имеет свою отдачу. Хонджун правда любит, правда дорожит Юнхо, ему больно смотреть на его побитый вид. Пусть младший улыбается, пусть говорит, что все хорошо, редактору все равно за него больно и жжет в районе сердца от чувства вины, которое раздирает и рвет душу на клочки от чужих страданий. Ким сделает все, чтобы Чон был счастлив, будет до конца дней просить прощения у него с помощью своих чувств, потому что любит и не считает плохим отдавать всего себя в эти сильные руки, которые явно удержат и не дадут упасть. — Ладно… Пусти, мне еще много чего делать, — когда кольцо из рук ослабевает, старший поднимается с лёгкой улыбкой с дивана и забрав остатки аптечки, уходит на кухню, где возвращает медикаменты на свои места. Закатав рукава, красноволосый скрывается в ванной, где, промыв полотенце со свитером, застирывает пятна крови. Бело-алая пена стекает по рукам, пока на молочной вещи не остается слабое, еле заметное пятнышко, которое сойдет в машинке. Хонджун запускает нужный режим и берет полотенце, которое тоже застирывает, но менее бережно, как минимум, из-за разницы в материалах. Оставляет махровую ткань в тазике с водой и, помыв руки, смотрит в зеркало, и застывает на пару мгновений, смотря на себя: покусанные губы, красноватый след на шее… Ужасно на самом деле… Но ничего не поделаешь. Старший лишь вздыхает и идет в спальню, где переодевается, во всё те же вещи Чона, что стали такими удобными и привычными… Вскоре, продолжая немного спешить, редактор уже стоит на кухне, промывая и нарезая мясо. Привык работать и делать все для других… И теперь у него есть тот самый, для кого не жалко ничего. Стоило слуху младшего услышать хлопок двери, как Чон прикрыл краснеющее лицо подушкой с явной улыбкой на лице, от которой щипало кожу губ, однако писатель продолжал жмуриться до белых пятен перед глазами и застрявшим в горле писком. Он ребенок, которому в новинку настоящие отношения, а не те, которые были у него до этого. Юнхо получил того самого, о ком мечтал всю осмысленную жизнь, и, как только он успокоился и переоделся, пошел в свою спальню, где включил ноутбук, смотря на тему следующей главы и вздыхая с той самой болью, которую закрывает при Хонджуне. Чону больно думать об этом, но эта боль поможет отразить все на бумаге, поможет освободиться от этого и растворить всю боль в этих строках. Пальцы бегут по клавиатуре, набирая текст.

Сухо не мог найти себе места после потери; одиночество все больше съедало его, оставляя только пустую оболочку с фальшивой улыбкой. Все, что проявлялось в нем, было ложью, ошибкой. Все, кроме слез. Настоящих. Горячих. Сухо прекратил их сдерживать, научился лишь заменять их на ненастоящие эмоции, пряча всю боль там, куда никто, кроме его любимого, еще не попадал, — в его сердце.

Юнхо тоже испытывал подобное. Он еще опишет эту встречу, эти легкие прикосновения одной единственной бабочки внутри него и сладкий запах дешевого шампуня, который Ким не сменил. Глава почти завершается на тяжелой ноте, когда снизу почувствовался приятный запах мясного блюда. Голубоволосый встает с места и тихо идет на кухню, стараясь не шуметь особо, когда видит спину Хонджуна, к которому подкрадывается и тихо и нежно обнимает за талию, проводя носом от затылка до шеи, где оставляет короткую дорожку из поцелуев, и аккуратно укладывает голову на хрупком плече после, смотря вовсе не на процесс готовки, а на точеный профиль любимого, в который он влюбляется все снова и снова. Дорезав один кусок говядины, редактор берет и свинину, тоже начиная её нарезать. Два вида мяса приготовить несложно, но затратно по времени, поэтому Ким и торопится немного: все же хочется быстрее приготовить всё для Юнхо. Когда ингредиенты и приправы с душистыми ароматами перемешаны с кусочками мяса в разных мисках, Хонджун наливает в каждую разные маринады, для сочности и мягкости готового блюда. Фыркает недовольно на то, что гвоздик на хрящике норовит упасть, из-за частых попыток старшего, убрать челку без рук. Но пока не до этого, и красноволосый засыпает три порции риса в рисоварку. Щелкает застежкой украшения, когда то так неприятно начинает болтаться на ухе. После продолжает готовку, приготавливая сковородку и тарелку для готовых кусочков. Взяв всё нужное, Хонджун выкладывает мясо, наслаждаясь ароматом, и опирается рукой о столешницу, немного прогибаясь в спине, дабы удобнее было, но не успевает и перевернуть жареное мясо, как чувствует тепло позади. — Приятно пахнет, — вдыхая вовсе не запах еды, совсем тихо прошептал младший в сладкую кожу. — С нетерпением жду ужина, Хонджун-и. Ты же не против, если я останусь рядом? — выдает с прикрытыми глазами и продолжает вдыхать запахи вокруг Кима с довольной улыбкой. По телу проходит стадо мурашек от дыхания и слабых касаний, оставленных на его шее. Это не контролируется, это просто реакция, она секундная и вызывает свои ассоциации, но благо вызвано все это Чоном, а не кем-то ещё. Ким ему на подсознательном уровне доверяет, причем очень сильно, и верит, что писатель не натворит глупостей, а все кроткие поцелуи — лишь проявление любви и заботы, которые так приятны старшему, что хочется вечно рядом быть и чувствовать это тепло. И, возможно, немного хочется чего-то большего, но Хонджун боится показаться слишком неправильным в наивных детских глазах, представляя в своей голове не самые детские картинки, но ограничиваясь только ими. Парень не забывает и о готовке, которая сейчас некстати, но всё же переворачивает мясо и шмыгает тихо носом, слабо дергая руку, когда на кожу попадает капля горячего масла. — Почему нет? Оставайся, — в голове набатом стучит факт драки и то, что младшему досталось. Он видит его руки и лицо, как и писатель видит следы грубости на Хоне. Они созданы друг для друга… Нужно это принять уже… Вскоре пара кусочков говядины с душистым ароматом оказывается на тарелке, а на сковородке новая порция для жарки. Старший вновь тихо шмыгает носом и смотрит на Чона, на его не лучший вид, от которого сердце также, как и ранее на части разрывается… Больно видеть подобное, больно понимать, что причина он, просто парень, который не умеет выбирать людей, просто… На его месте мог быть другой, но именно к Киму, Чон испытывает сильные чувства… От этого осознания Хонджун не знает, что и думать, все время говоря, о том, что Юнхо любит его и он любит Юнхо, но почему в голове вечная война против счастья и того тепла, о котором старший так долго мечтал… Глупости. — На, попробуй, — отрезает немного и подхватив палочками кусочек ароматного мяса, дает младшему. Редактор улыбается, ведь правда счастлив, но все еще не понимает, что творится в его же голове. Среагировав на дергание рукой, Юнхо осторожно провел большим пальцем по месту, куда попала еще горячая капля, и приоткрыл губы, чтобы попробовать приготовленное блюдо. Приятное на вкус мясо почти таяло во рту, заставив с тихим мычанием и улыбкой млеять. Так обычно готовил папа Юнги, когда приготавливал ужин, но из-за его переезда в течение восьми лет было не так легко попробовать подобное. — Вкусно, — с детской улыбкой говорит младший, — прямо как папа Юнги готовит… Чон зависает над хрупким плечом, тихо проводя носом от плеча до шеи и за ухом, чуть приоткрывая губы, чтобы немного обхватить нежную кожу, как со второго этажа слышится веселая песня девчачьей группы, и с губ писателя слетает лишь горячее дыхание, коснувшееся кожи вместо собственных губ. С каждой новой попыткой приблизиться к своему смыслу жизни его прерывает любое действие из мира. Ким улыбается оценке блюда и снова неосознанно по телу проходят мурашки, когда Юнхо так касается. Так по-детски, но так по-взрослому, заставляя испытывать смешанные чувства. Как Чон совмещает в себе ребенка, которого нужно оберегать и иногда отчитывать за шалости, и абсолютно серьезного взрослого человека с потребностями, своим «я», статусом и шармом?.. Это поражает и притягивает сильно. — Недосягаемый, — с легкой улыбкой одними губами произносит Юнхо и выпускает Хонджуна из объятий, направляясь наверх. Взяв в руки телефон, Чон видит лишь короткое «папа Юнги❤️», с улыбкой поднимая трубку и по ходу разговора оказываясь на собственной кровати в виде распластавшейся звездочки. — Алло, пап? — Юнни, ты как? Последнее время от тебя ни слуху ни духу, и мы с отцом беспокоимся. — Со мной все в порядке, пап. Скажи ему, чтобы не волновался, я правда в порядке. Как вы сами? Как альбом? — Альбом прекрасно, почти готов, правда твоему отцу все никак не может понравиться одна строчка, и он пытается ее перезаписать, — на той стороне слышится обреченный вздох. — Охрипнет же так… — Ничего я не охрипну, Юнги. Юнни, не слушай этот бред, твой отец в полном порядке. На лице младшего расцветает по-детски счастливая улыбка, когда там, на другом конце связи, звучит тихая ссора, тут же прекращенная, видимо, настырным поцелуем отца. Чон младший тихо смеется, когда слышит бубнеж папы, связанный с тем, что «мы все еще говорим по телефону с сыном, Хосок, так что прекрати», и с той стороны доносится совсем не тихий смех отца. — А что насчет твоей книги? Личной жизни? Ты давно не говоришь нам о том, как у тебя обстоят дела на личном фронте. — Книга скоро выйдет в печать, но завтра первый экземпляр уже отправится вам по почте. А по поводу личной жизни… — писатель садится на кровати ровно тогда, когда Хонджун заходит, видимо, позвать его ужинать. Чон лишь с улыбкой подзывает его, осторожно усаживая себе на колени, чуть прижимая к себе забинтованной рукой и тихо чмокая рядом с уголком губ. — В следующем месяце я хочу приехать в гости кое с кем, — с горящими глазами отчетливо сказал Юнхо и посмотрел во все те же любимые омуты. — У тебя новая девушка или парень? И надолго? — Надеюсь, что навсегда. Он вам понравится, обещаю, — с улыбкой выдает Юнхо и, попрощавшись, отключился, обнимая старшего уже двумя руками и вновь поднимая на руки. — Ты же не против поехать со мной к моим родителям? Они точно против тебя не будут! — получив ответ, младший встает с кровати с Кимом на руках и, не взирая на чужое возмущение, направился на кухню по лестнице, крепко держа старшего и останавливаясь прямо посреди кухни без желания отпускать. Не хочется, но приходится.

минутами ранее…

Хонджун лишь вздыхает, когда младший уходит. Стало прохладнее без него. Все же Ким, не понимая того, очень сильно тянется к лишним касаниям и объятиям, пусть на деле так не кажется. Всё это сложно осознать. Сложно из-за нескольких лет жизни, которые пустили под откос многое в когда-то веселом Хоне. А ведь и правда многое поменялось, очень многое. Нет тех ярких искр в глазах и стремления к новым высотам, нет того азарта к путешествиям и прогулкам, Киму в разы приятнее остаться дома, в тепле и уюте. Забавно осознавать изменения в банальном, в том, что сложно изменить, в том, что есть с рождения, — в желаниях. Редактор на удивление чувствует себя другим в этом плане уже давно, на самом деле… Он понимает, что его «хочу» это теперь всегда что-то простое и легкое. Не сравнить с тем, что было тогда…

— Хочу на море этим летом, — в этих глазах радость, когда на этих же губах следы недавнего «хочу» мужа. Забавно видеть этот огонь в глазах того, кто еще ночью ронял с этих ресниц жгучие слезы.

— Мм, на море? Думаю, можно слетать. Иди сюда, — манит, сидя на кровати, опираясь спиной на её изголовье, а Ким, не думая, доверчиво подползает к любимому человеку. — Куда ты хочешь? — прижимает к себе, почти рывком, проезжаясь рукой по синякам на бедрах, выбивая тихий и надрывный выдох из хрупкой груди.

— Куда хочешь… В любом случае, тебе это решать, — не взирая на легкий дискомфорт, Хон садится рядом и сейчас даже счастлив… Чему он рад? Грубости? Синякам на теле? Нет, тому, что рядом есть человек, как он думал, любящий. Только любящий человек, боли не причинит в таких размерах и с тем садизмом.

От воспоминаний, кажется, шрам на пояснице заныл… Ким лишь коснулся правой части спины в нужном месте. Тогда, на отдыхе, он и получил его. Могли ведь и не ехать, только гарантии, что бывший муж бы, напившись, не сотворил что-нибудь глупое, не было. Старший хмыкает на эту мысль и кладет новую порцию мяса на сковородку, получая новый маленький ожог от раскаленного масла, что имеет привычку брызгаться. Редактор мог бы давно отпустить все плохие мысли, раз сейчас всё хорошо, как в его самых заветных мечтах, но он не тот человек. Редко подобное проходило спокойно. Многих такая ситуация сломала бы, а Хонджуна это лишь задело сильно, не раз проехавшись лезвием по сердцу и оставив не один шрам. Иногда парню правда хочется сделать то, что никогда не считал выходом, но в моменты, как сейчас, он понимает, что его мысли и грусть с воспоминаниями Юнхо не нужны, не нужно всё то, что он зачем-то тащит за собой. Это глупо — жить прошлым, когда настоящее должно подобное затмевать, и Ким это понимает, только особо поделать ничего не может. Это самое паршивое — осознание при бездействии. Именно это и толкает раз за разом на мысль о быстром способе ухода от проблем. Смерть — просто, но это не оставит Чона в нормальном состоянии. Страшно даже подумать о его мыслях и чувствах в такой ситуации. Дело дрянь… Ким уходит в себя, погрязая в раздумьях, и ему тошно от этого. Жить нужно моментом, а не старыми шрамами, которые уже не болят, если не трогать. А если и касаться намеренно, то боль останется только душевная. Хонджун снова начинает впадать в неприятную истерику, где мозг делится на здравую часть, что говорит о настоящем и Юнхо, и на другую часть, в которой Ким хладнокровно по отношению к писателю ноет в подушку, как это бывало, когда он жил один. Тогда и ел редко, и спал мало, зато слез пролил уйму. Жалел себя, принимая ничтожность своего существования, но это так глупо, пусть обстоятельства и не давали других мыслей. Становится паршиво от самого себя. Красноволосый переворачивает мясо и циклится на какой-то одной точке, даже не замечая, как на автомате убирает готовые кусочки на тарелку. Вскоре он всё же приходит в себя и, выключив плиту, идет наверх, но, увидев, что Юнхо занят, хочет уйти, однако видит жест и улыбку. В голове всплывают неприятные воспоминания, вопреки которым Хонджун доверчиво подходит, сев на чужие колени. Привык быть тем, кого называют «доступным», причем не только муж и его дружки так говорили, это давно со старшим, но он просто доверчив, не больше. А по отношению к писателю и вовсе подсознательно спокоен. — Не против… Получается как-то грустно и задумчиво, отчего Хонджуну вновь хочется сделать с собой что-нибудь. Чон веселый и улыбчивый, а Ким опять никакой с этой печальной улыбкой и тупыми воспоминаниями. Снова тошно от себя. Старший успевает лишь обвить руками чужую шею с мнимым и кротким «Юнхо», стынущим на губах. Начинает говорить о том, что не стоит, что писатель зря надрывается, и, когда оказывается на полу, в голове уже появляется неприятное осознание того, что своим негативом Хонджун может делать неприятно, ведь ноет в ненужный момент и хорошо знает, что Юнхо заметит его печаль и начнет беспокоиться. Это скоро сведет редактора в могилу… Ким смотрит в глаза с непонятной эмоцией и понимает, что смотрит в яркие и горящие глаза, как у него раньше. Это, видимо, становится непонятным рычагом, и красноволосый банально сдерживает себя от шквала ненависти к своим эмоциям и чувствам. Это глупое осознание, что он портит итак неприятный день и чужое настроение своим нытьем, разрывает изнутри. — Прости… Я опять ною и порчу тебе настроение… Мне неприятно такое понимать, но это же факт. Ты улыбаешься, ты веселый, а я грязну в прошлом, а потом ною… Прости… — взгляд становится стеклянным, а после редактор, глотая ком в горле, трясет секундно головой. — Прости, забудь, иди ужинать. Быстро подходит к плите и положив немного риса и по два кусочка мяса каждого вида с овощами, что уже были нарезаны, ставит тарелку на стол. Руки цепляют приборы, что тоже оказываются на столе, а парень хочет придумать отмазку, но, благо звонок уже на его телефон, облегчает ситуацию. Хонджун пробегается по лестнице и, зайдя к Чону, смотрит на дисплей, после быстро хмыкая и сбрасывая неизвестный номер. — За что ты просишь прощения… — недоумевает младший, не успевая даже ухватиться за Кима, как он исчезает на втором этаже, и Чон идёт за ним следом, прислушиваясь. — Идиот… Хватит портить ему жизнь… То морали, то негатив… — шепчет Ким и закрывает глаза, пуская по щекам слезы. — Почему я не могу просто любить, как раньше? — прислоняется спиной к закрытой двери, оставляя слова тихим шёпотом, и вплетает пальцы в волосы, опускаясь на пол и не имея возможности сдержать слез. Поджимает колени к груди и просит шепотом надрывистым только об одном: — Юнхо, не заходи, пожалуйста, я же знаю, что ты будешь успокаивать… Не надо, прошу… Я не стою и крупицы твоей любви ко мне… Юнхо потерян. Внутри него борьба с сомнениями, когда он слышит тихую просьбу не открывать, чего следовало бы послушаться, но он всегда шел напролом, и здесь так же сделает, только осторожно, чтобы не сделать больнее. Дверь тихо открывается, чтобы ненароком не задеть старшего, и Чон почти сразу садится на колени перед редактором, молча притягивая его к себе. Понимая, что слова сейчас только заденут, он просто поглаживает его по голове, дав возможность выговориться. Ким лишь роняет новые слезы с ресниц и не может привести себя в норму. Душевная боль и постоянные смятения очень сильно ломают его выдержку. Наверное, больше других неприятностей, ведь когда ты сам себя начинаешь отчитывать за ерунду… Это слишком бьет по Хонджуну. Редактор надрывисто вздыхает, прячет лицо в чужой груди, не сдерживая громких всхлипов, и обнимает немного дрожащими руками. — Я не знаю, почему так происходит… — голос немного изменился из-за слез, что продолжают стекать по щекам, теряясь в одежде Чона и оставаясь мокрыми пятнышками на ткани. — Юнхо… Прости… Я… Я не знаю, почему я не могу отпустить прошлое и жить, как раньше, улыбаться всегда для тебя… — подносит ладонь к лицу и стирает слезы напару с бережными касаниями тёплых рук, замечая, что на пальцах остается та небольшая часть косметики, которую он использует. — Прости… — шепчет, дергаясь от нового сильного всхлипа и сжимается от своей жалкости в теплых руках, что так бережно держат тело, привыкшее к жестокости. — Ты считаешь, что после произошедшего или из-за твоих перепадов я отпущу тебя? — Юнхо стирает слезы с покрасневших глаз, позволяя старшему полностью устроиться на его плече. — Не стоит брать подобное в голову, хен, — проводит рукой по волосам совсем нежно, рассматривая ровные черты лица и покрасневшую область вокруг глаз и мягко поглаживая по волосам. — Ты всегда казался для меня недосягаемым, — начал тихо спустя минут пятнадцать тишины, будто рассказывает страшную тайну, — и одна твоя улыбка была для меня большим подарком, когда я понял, что ты для меня значишь куда больше, чем просто друг. Твои прикосновения, взгляд, голос, смех… Это делало меня действительно счастливым… — прикрыв глаза, Юнхо вздохнул, улыбнувшись воспоминаниям и поправив выбившуюся прядку волос. — Помню, ты однажды сильно заболел. Я правда перепугался за тебя и долго корил себя по дороге, потому что тебе может стать хуже из-за того, что я так долго иду, а потом… Потом я увидел твою улыбку… Раньше мне казалось, что она принадлежит только мне, это успокаивало меня, и я не торопился с признанием, думая, что ты всегда будешь рядом… А потом получилось, что я опоздал и у тебя появилась любовь… Я, как дурак, сначала не верил, а потом увидел и ваш поцелуй, и остальное… Но сейчас ты рядом, и я могу спокойно коснуться тебя, обнять тебя и почувствовать твои прикосновения, как раньше, и признаваться в любви, когда захочу, и я так счастлив из-за этого. Хонджун смотрит в глаза напротив, слишком сильно забываясь в этих омутах, что всегда смотрят с искрами и теплым, иногда еле уловимым огоньком, и слушает внимательно. Он лишь прижимается сильнее, сгибая ноги к телу и закрывая лицо от этих глаз, что не должны видеть страданий и слез. Лицо Чона побито и от этого все еще жжет в районе сердца, но даже в таком состоянии младший притягивает внимание слезливых глаз. Ким, словно кот, любит тепло и нежность, поэтому лишь закрывает глаза, положив руки на тёплую грудь Юнхо и начав слишком привычно дёргать свою подвеску. Слова оседают где-то под корой мозга и в душе. Редактор делит переживания и боль писателя, понимая, что все так же остаётся главным героем всех историй Юнхо… Это прельстило бы тому Хонджуну, яркому и веселому, а сейчас это заставляет задуматься и стыдливо приглушить тихий всхлип, не замечая, как от теплых касаний вновь погружается в дрёму, устраиваясь на плече писателя. Юнхо замечает полусонное состояние Кима, осторожно поднимая хрупкое тело и укладывая на кровать, где ложится рядом, притягивая ближе и все так же мягко поглаживая мягкие локоны на затылке. Чон осторожно зарывается носом в яркую шевелюру, оставляя там невесомый поцелуй и открывая переписку с отцом, чтобы попросить совета, как ему стоит поступить. Пока он пытался набрать текст, с глаз после сказанного ранее несдержанно пошли слезы, которые он постарался поскорее стереть, но ничего не вышло, и ему пришлось уткнуться носом обратно в попытке успокоиться, а руками зацепиться за старшего, чтобы унять неприятную дрожь. Юнхо так жалок, если задуматься. Когда редактор снова просыпается, то слышит скромный и сдавленный всхлип, что вырвался теперь уже не из его груди. Красноволосый на мгновение задается вопросом, но ответ получает сразу же, чувствуя шуршание позади и немного сбитый выдох… Чону больно. И причина опять Хон… Снова и снова он… Когда сознание перестает хоть немного успокаивать Кима, тот разворачивается, приподнимаясь на локтях, и забирает телефон, отключая дисплей и звук и откладывая его на тумбочку. Говорить сейчас нечего, слов нет, да и они не складываются в предложения. Старший лишь смотрит в глаза и осторожно касается свободной рукой мягкой кожи лица, стирая с удивлённых глаз мокрые дорожки слёз и нежно проводя большими пальцами под глазами. Хонджун теряется на пару секунд, просто зависнув в неудобном положении, после чего целует осторожно в губы, мягко сминая их и быстро отстраняясь. — Помогло? — короткий кивок и немного надрывистый вздох. — Тебе… Нам… Нужно поужинать… — не хочется продолжать плохой разговор, поэтому просто обнимает и вдыхает смешанный запах парфюма и медикаментов. — Не упрямься и иди ешь, — отстраняется от крепкого тела и, вновь посмотрев в глаза, слабо улыбается после обиженной гримасы. Слабо, но искренне. Все же хочется, чтобы Чон счастлив был, поэтому он находит в себе силы на малейший позитив. Хонджун встает с кровати и, подобрав свой смартфон, кладет его на все ту же тумбочку, уходя вниз, дабы подогреть ужин, зная, что младший вскоре тоже спустится. Как бы им не было сложно, без этого нельзя. Придется жить с этими слезами, стынущими на глазах, и скрывать боль в душе, иногда срываясь. Все равно лучше так, чем по отдельности. Взгляд ловит Юнхо, и старший подходит, осторожно подхватывая его руку, на которой пропахший ментолом бинт немного растрепался. У писателя руки большие, но обнимают аккуратно… Улыбнувшись совсем мягко от этой мысли, Ким заправляет край бинта и подходит к чайнику, набрав туда воды и щёлкнув выключателем, чтобы загорелась голубая лампочка подсветки. — Спасибо, что ты рядом… Я буду меняться, но не могу обещать, что сделаю это быстро… Я не контролирую подобное, — вздыхает, опуская в кофемашину капсулу и запуская ее. Странно, что он ведёт себя так в чужом доме, но ему никто не запрещает, поэтому всё нормально, да? — Ладно, нужно развеять эту грусть… Твои родители звонили? Я слышал голос Юнги-хена… Как они? — они Хонджуну не родные, но он любит и уважает их как будто он им второй сын… Он правда скучает и обнять хочет без слов. Юнги-хённим гораздо сильнее отца поддерживал, потому что понимал лучше… Аж кольнуло от этого тепла в душе. — С ними все отлично, — говорит немного пространно, прожигая взглядом дырку в столе. — Я уже говорил, что новый альбом почти готов. Папа волнуется, что отец сорвет голос на перезаписи собственной партии… — Ты сам как? — старший подходит к писателю, обхватив его лицо руками, и смотрит в глаза обеспокоенно, как это бывало раньше. Щёки Чона нещадно краснеют от такого жеста, когда он говорит, что в порядке. — Тогда всё лучше, чем было до этого, — Ким быстро чмокает его в губы, совсем слабо улыбаясь и возвращаясь к уже выключенному чайнику. Юнхо сам дал ему зеленый свет на подобные жесты, значит, ему не стоит его в этом упрекать. Чон лишь смотрит на серую призму реальности, где Хонджун выглядит все таким же печальным, но одновременно с этим старается казаться счастливым для него. Видеть это страшно, потому что внутри снова чувство вины грызет душу червем. Если бы он не ушел тогда, на любимых губах всегда бы цвела улыбка, пусть и не для него, ведь так? Для Юнхо ведь важно счастье Кима, даже если он сам будет страдать, лишь бы это чудо было рядом и улыбалось без боли в душе, а он всегда может подождать. После долгих размышлений и бытового разговора на отвлечённые темы тарелки оказываются в посудомойке, и Юнхо, включив её, аккуратно берёт старшего на руки и прижимает к себе осторожно, чуть улыбнувшись. — Пойдем посмотрим фильм? Ты в них больше разбираешься, — не взирая на протесты старшего о его весе, Чон направился на второй этаж, в спальню. Хонджуну ничего не осталось, кроме как кивнуть, инстинктивно обхватив крепкую шею своими руками и попричитав попутно о том, что Юнхо не стоит так надрываться.