the last chance

Юнхо аккуратно оставляет Хонджуна на кровати, нежно целуя его в яркую макушку и залезая под кровать, откуда достает ту самую коробку с красивой подписью из их инициалов. Старший подбирает ноги, усаживаясь в позу лотоса, и шмыгает носом от слабо поднявшейся пыли, замечая, как Чон неловко мнется, извлекая дневники с немного выпирающими из листов фотографиями, и вскоре находит коробки с дисками, с легким зародившимся страхом смотря на то, как Хонджун держит в руках один из дневников, на котором красиво выведено короткое: «Воспоминания». Он аккуратно открывает его, начиная пролистывать сразу по несколько страниц. Глаза снова начинает щипать, а на душе ноющее чувство, столь неприятное из-за осознания. Такого Ким никогда не испытывал с мужем. Перевернув очередную страницу, старший находит плохо прикрепленное фото и берёт его в руки. Это момент за пару дней до свадьбы, когда они с Юнхо ходили выбирать ему костюм: Хонджун хорошо помнит, как странно на него тогда смотрел младший. На обратной стороне он находит маленькую подпись.

когда-нибудь я признаюсь тебе, и мы будем счастливы. я верю, ведь надежда умирает последней, так? надеюсь, пусть ты уже не только мой хен

Фраза отпечатывается перед глазами, даже когда в руках не остается дневника и фото, которые Юнхо поспешно забрал. Ким почти не двигается, смотря на свои ладони, что сжимаются в слабые кулаки. Хонджун поднимает взгляд, наверное, впервые в такой момент без слез, что каким-то образом сумел подавить в себе. — Хен… — Юнхо виновато смотрит на старшего, покусывая губы. — Я… Прости… мне стоило сказать раньше… — Чон впервые смотрит со страхом в глазах из-за осознания, что его могут начать ненавидеть. Если бы только он сказал раньше… — Давай все же выберем фильм? Об этом я пока не хочу говорить. — Хорошо, но одно я скажу, — Хонджун секундно замолкает и прокручивает в голове надпись на фотографии, что наверняка навечно останется в сердце. — Не улыбайся, когда тебе больно. Я не один год прятал улыбкой и счастьем боль и могу притвориться так, что, если мое тело ноет и я с трудом могу встать с кровати, ты этого не поймешь. Ты увидишь яркую улыбку и фальшивые эмоции. А еще я вижу, когда тебе не по настроению улыбка, — встает рядом и берет из рук явно дорогой сердцу дневник, убрав его в сторону. — Я могу жить в мире из лжи и кивать головой раз за разом, прекрасно зная, что мне лгут, но не хочу, чтобы ты делал со мной тоже самое. Я же вижу, хорошо вижу, что ты часто улыбаешься не потому, что тебе хочется, — смотрит неотрывно в глаза и берет руки Юнхо в свои, проводя большим пальцем по бинту, и вздыхает с тихим всхлипом. — Будь искренним. Не при всех, но хотя бы для меня. Пожалуйста. Я буду рядом, даже если ты будешь грустить или плакать, поэтому не бойся быть собой рядом со мной. Хонджун переводит взгляд на тумбочку рядом с кроватью и прижимается, обнимая. Да, это не лучшее, что он мог сейчас сделать, но объятия — это тепло, которое он очень любит, поэтому сейчас прижимается доверчиво и глаза прикрывает. — Хорошо. Обещаю, — Юнхо кивает, зарываясь носом в яркие волосы, и прижимает к себе с коротким вздохом. — Так что мы будем смотреть? — «Тихая гавань». Давай его. Он спокойный и не комедия, — слова теряются где-то в груди младшего, когда Ким отрывается и шмыгает носом, дабы спуститься вниз и на кухне нарезать фруктов. Хонджун хочет немного поднять настроение Юнхо, поэтому и думает о романтике и фильме, в котором этого так много. Конечно, обычно во время таких просмотров, судя по всем клише жизни и книг современных писателей, и происходят такие переломные моменты, как осознание чувств, поцелуи и, возможно, что-то большее, но редактор больше думает о том, что сделает, и загадывает немного наперед, будучи уверенным, что ему не откажут. Странно, что рядом с Юнхо хочется делать много всего милого и приятного, ведь бывший муж не принимал этого тепла, и старший перестал его давать в том количестве, что раньше, а писатель… Его даже при отрицании нежности и ненависти ко всему милому и прелестному хочется обнимать и любить нежно и преданно. Это и будет делать Хонджун, потому что знает, что получит то же самое взамен. В гостиной его с почти важным видом ждал довольный чем-то Юнхо, уже заканчивающий настраивать телевизор на просмотр фильма. — Всё готово! — с лучезарной улыбкой выдает младший и включает выбранный фильм, усаживаясь рядом с Хонджуном и обнимая его за плечи. Когда фильм начался, Юнхо на пару мгновений опускает взгляд и видит перед собой яркую макушку, подмечая, что на ней бы неплохо смотрелись завитые локоны и косички с бусинками в них. После таких раздумий Чон осторожно целует мягкие волосы и прикрывает глаза в улыбке. Ему вовсе не хочется быть навязчивым, он просто заполняет те восемь лет пустоты, возвращая нежность и любовь, существующие в его сердце только для одного человека в этом мире. Сюжет вдруг ощущается по-новому, будто Юнхо никогда раньше не видел этот фильм, не знал реакции персонажей, не уверен в сюжете. Возможно, дело в том, что он смотрит его впервые с кем-то, вновь с Хонджуном, впервые после принятия его чувств. Чон не хочет сейчас об этом думать, заново погружаясь в выученный наизусть и одновременно незнакомый ему сюжет, персонажей и действия. Хонджун же смотрит за спокойно разворачивающимися событиями на экране и улыбается, когда жмется к теплому телу и получает желанные касания. Так тепло. Старший смотрит на свои руки, цепляясь взглядом за кольцо. Ким долго не забудет этого подарка, всегда будет замечать и немного смущаться. Юнхо всегда находит подходы к старшему, злой он или грустный, всегда придумывает что-нибудь, что точно успокоит его или сделает веселее. В потрёпанном сердце отдается воспоминание недавних слез и слов. Хон должен это как-то сгладить, искупить свою вину. Ведь сколько бы раз Юнхо не говорил, что не стоит или ему не за что извиняться, редактор будет чувствовать себя паршиво, а на душе будет тяжело и неприятно. Он новой жизнью и счастьем обязан этому ребенку, в чьих осторожно обнимающих руках хранится так много силы, в чьих глазах столько счастья и преданности, за которыми скрыта не одна постельная сцена, ругань, боль. Все эти тайны скрыты улыбкой. Этот ребенок так неопытен и стеснителен, но уже так прекрасен и обольстителен. Эта черта привлекает, заставляет идти за собой по пятам и изучать, выучивая все привычки и оставляя каждую в списке важных против собственной воли. Ким все их знает, начиная от безумно милых и абсолютно глупых и заканчивая личными, даже немного интимными, что раньше просто списывалось на близкую дружбу, но теперь помогало понимать Юнхо лучше, чем, как ему кажется, кто-либо другой. Хонджун выплывает из своих размышлений и всё же тянется к миске с фруктами, чтобы сделать то, чего хочется до кругов перед глазами. В голове мелькает пара вопросов: «не слишком ли быстро?», «а стоит ли?». Однако Хонджун берёт дольку яблока и зажимает её губами, оставив половину для Чона. Поворачивается, сталкиваясь с внимательным взглядом, кивая слабо и поддаваясь вперёд, позволив младшему коснуться губ. Вышло кратко и непонятно, будто случайно вовсе. Никто не решился сейчас на поцелуй, поэтому получилось банальное прикосновение. Логично, учитывая, что у них не так много поцелуев было друг с другом, потому что только в подобные моменты редактор готов льнуть к широким ладоням и прижиматься ближе к родному телу. Если даже писатель вдруг поступит резко и неожиданно переведет нежность на страсть, Хонджун не будет отпираться, потому что уверен: Юнхо не будет грубым и не использует его, как игрушку. Банальный несдержанный порыв — вполне нормальная реакция организма на подобную обстановку. Редактор вовсе мастурбировал на него, представляя не самые милые картинки в своей голове. — Юнхо, — получается немного смазанно из-за дольки груши, все также зажатой губами. На лице поблескивает улыбка, и Хонджун теперь уже не наклоняется к младшему, а вынуждает его приблизиться, дабы вновь поделить фрукт и теперь уже прижаться к отдаляющимся губам, получив сахарное прикосновение с коротким поцелуем. Ким смущённо улыбается и переводит взгляд на экран телевизора, оставив в душе желание поцеловать немного дольше, может, даже более интимно. — Я слишком долго не получал нежностей, и теперь меня так тянет на это… Веду ведь себя, как идиот… Влюблённый идиот, — усмехается слабо, слыша такой же смешок в ответ, и отправляет в рот кусочек киви, отдавая один Чону по привычке. Опускает голову на крепкое плечо, продолжая следить за действиями фильма и оставляя в голове всё то же желание вновь поцеловать. Он даже не представляет, что младшему хочется этого не меньше. Хонджуна для Юнхо всегда будет мало: касания, слова, улыбки, поцелуи. Ему дали зеленый свет, не забыв напомнить о ранимости, и вот, старший начинает его дразнить, манить к себе этими провокациями. Он ведь должен осознавать, что писатель не железный и когда-нибудь сорвется, но одновременно с этим ему страшно показать себя с новой стороны. Чон знаком старшему как милый парень с детскими повадками, и такое открытие может его напугать, пусть он давно уже не маленький мальчик. Младший слизывает с собственных губ прошедшую сладость легкого прикосновения, намереваясь вновь его повторить. Юнхо нельзя раззадоривать, потому что потом остановить будет слишком трудно. — Хен… — немного осевшим после кисловатого фрукта голосом шепчет младший, поправляя чужую спавшую челку и влюбленно смотря на самое красивое на свете лицо, стоило старшему лишь повернуться. Чон, кажется, даже забыл, зачем звал Кима, пока не зацепился взглядом за немного покрасневшие губы. — Мне стоило бы сначала извиниться, да? Писатель тянется свободной рукой к скуле и слабо поглаживает ее большим пальцем, смотря в самую глубину тех глаз, из которых нельзя выбраться. Ким бросает короткий взгляд на руку, прильнув к ней и подняв взгляд с тихим вздохом. Всего несколько сантиметров отделяют их от желанного прикосновения, и Юнхо срывается первым, чувствуя, как Хонджун поддатливо целует в ответ, полностью принимая все касания и тепло, что исходит от крепкого тела. Мягкие губы отдают соком груши и киви, и это немного кружит голову. Чон всей сутью тянется к хрупкому созданию, которое оказалось в его плену, и надышаться им не может. Свободная рука спускается на талию, дабы притянуть ближе, когда сам Юнхо со всей осторожностью и будто неопытно касается теплого языка старшего. Перед глазами искры мигают, а руки немного потряхивает от волнения. Будто смакуя сладость, Юнхо причмокивает чужими губами и слабо улыбается, когда ловит чужой горячий выдох. Для него это сигнал о том, что стоит остановиться. Как бы сильно не хотелось распробовать эти губы и как бы слаб перед таким искушением не был Чон, он дал обещание, что старший будет под его защитой, и он его не нарушит, пока Ким сам не даст хотя бы тонкий намек на то, что он готов. На чуть покрасневших губах редактора остается лишь невесомое прикосновение с остатками фруктовой сладости. Дыхание младшего сбито, а взгляд направлен только в глаза напротив, даже не пытаясь скрыть удовлетворение и устанавливая зрительный контакт без каких-либо слов. Юнхо не хотел срываться подобным образом, но, если бы все повторилось вновь, он уверен, что поступил бы так же. — Я… прости меня, хен… Мне будет понятно, если ты испугался или разозлился, но. я бы всё равно так сделал, чтобы ты поскорее забыл чужие поцелуи и помнил только мои, чтобы не сравнивал с другими… — писатель продолжает смотреть в родные глаза и вскоре утыкается носом в изгиб шеи, которая приятно отдает лёгким парфюмом и гелем для душа, согревая изнутри и заставляя расслабиться. — Мне просто хочется, чтобы… забудь… — Чон отстраняется от приятного запаха и, останавливаясь рядом с чужими губами, смотрит в глубокие омуты, вновь теряясь, пока где-то на фоне продолжал идти уже не такой интересный сейчас сюжет фильма. Для Хонджуна собственный вздох стал отправной точкой отсчёта до необратимого, пока он слушает чужие извинения и оправдания. Стоп. Извинения? За что? За желание? Будучи со многими пассиями не один год? Хонджун не понимает его, даже оправдывает в своих мыслях, смотря в глаза и дыша через приоткрытые губы. Раз Юнхо актив в отношениях, если это уместно говорить, ему нужно больше, чем просто прикосновения. Редактор выдыхает сбито, когда Чон вновь оказывается слишком близко, будто это для Хонджуна впервые. Все это непонятно и даже волнительно. Они с писателем долго знакомы, даже очень, и такая близость ощущается по-другому, однако наравне с этим стоит и тот факт, что Ким себя стесняется. Шрам чуть ниже поясницы, нелестное обращение в прошлых отношениях и некоторые зажатости из-за страха на подсознательном уровне. Так можно долго бояться и жаться в углу, понимая, что запретный плод все сильнее притягивает. И, раз флаг в руках редактора, он может дать намек. — Не извиняйся, тебе не за что. Я тебе верю и знаю, что ты не сделаешь мне больно, — обхватывает чужую шею, осторожно целуя и немного утягивая на себя, когда чужой вес начинает давить, и податливо ложится на спину, довольно мыча в поцелуй, когда чужое колено оказывается рядом с пахом, и отстраняясь с тяжёлым дыханием. — Юнхо… — сердце начинает биться быстрее, когда любимое имя слетает с уст, а сам парень юрко выбирается из-под тела и подзывает к себе. Пока Чон находится в легком ступоре, он выключает фильм и уходит наверх быстрым шагом, зная, что за ним пойдут, как это было всегда. Это все также странно и непредсказуемо. Хонджун имеет в голове хлипкий план, но правильно ли его поймут? Не слишком ли все быстро? Они ведь оба хотят, оба испытывают чувство влечения, но не переходят свои границы, оставаясь с горящим пламенем в голове и сердце. Может, стоит закончить непонятную череду мнимых отказов себе, скрытых за ныканьем по углам в поисках самоудовлетворения с целью показаться правильным? Старший опирается спиной о косяк двери, не заходя в спальню, и сдерживает быстро вздымающиеся легкие. Тщетные попытки восстановить дыхание становятся ничем, когда Чон все же подходит, оказываясь совсем близко и начиная плавить взглядом. Как же Ким слаб и податлив, стоит только правильно глянуть и обнять, сказать правильные слова и коснуться там, где нужно. Младшему он точно позволит себя подчинить, сам добровольно примет все и улыбнется, ведь верит и любит. — Юнхо, — опускает взгляд в пол, оказываясь где-то в своей голове героем фильма, прижатым к стене без права выбора, и пытаясь мысли собрать в нужные слова. — Ты бережешь меня, внимаешь моим словам… — возвращает взгляд к темным омутам напротив. — Спасибо тебе. Правда спасибо. Ты сказал, что хочешь, чтобы я забыл мужа? Прости, я не могу выкинуть из жизни такую большую её часть. Да и, тем более, несмотря на все минусы, были и плюсы, — говорит спокойно, зная, что сейчас не момент для экспрессии. — Этот этап научил меня многому, но не об этом. Это прошлое. Он — мое прошлое, а ты — мое настоящее и будущее, — вздыхает, прижимаясь к стене и стараясь успокоить поток мыслей. — Ты ждешь моего согласия на действия, однако я чувствую то же, что и ты. Я тоже имею свои «хочу», и я доверяю тебе, поэтому не стоит останавливать себя, Юнхо… — задев футболку, кладет руку на плечо и уворачивается от поцелуя с немного игривой улыбкой. Хонджун имеет в себе много граней и теперь показывает себя таким, немного волнуясь из-за возможной реакции, но отдавая отчет своим действиям. — Не бойся и не извиняйся. Все же я делю с тобой одно желание и одно чувство. Во взгляде читается спокойствие, пока редактор льнет нежно к крепкому телу, обвивая руками шею и снова понимая, насколько Чон высокий. Ким вновь чувствует себя слабее, но теперь не боится этого, а, наоборот, принимает. Может, младший думает, что редактор жалок и тоже живет плотскими «хочу»? Глупости… Хонджун не показывает себя грязным, даже не ластится открыто и настойчиво. Все, что он сделал, это дал зеленый свет и просто доверился явно умелым рукам, приносящим приятные ощущения. И это определенно кружит голову писателю, что подхватывает тело любимого и идет в спальню, аккуратно укладывая его на кровать и нависая сверху. — Мне не хотелось бы, чтобы наш первый раз прошел так резко и спонтанно, но нам больше некуда деваться, — Юнхо приближается к приоткрытым губам и, смотря в родные глаза, шепчет: — Клянусь тебе, я буду нежен… Ким жмется и лишь успевает пропускать кислород через легкие, слушая любимый и родной сердцу голос. Он немного удивляется сказанному и начинает винить себя в том, что довел до этого, но настойчивый и нежный поцелуй тут же перебивает все мысли, застилая сознание негой спокойствия и предвкушения и заставляя вновь тяжело выдохнуть. А Чону мало, ему хочется больше, и это, кажется, не совсем нормально. Младший осторожно оглаживает худое тело под футболкой, отмечая прохладу кожи и задирая ткань. Старший гнется от этого в спине и выдыхает рвано в чужое плечо. У Юнхо руки мягкие и делают всё настолько аккуратно, что становится слишком приятно. Ким ловит чужие губы и целует на этот раз мокро и развязно, смакуя каждую эмоцию, ведет ладонью по крепкой спине, после сжимая руку в кулак на волосах и немного оттягивая голубые локоны, что вызвало тихий рык со стороны Юнхо и короткую ухмылку Хонджуна. Становится жарко, и писатель осторожно поддевает край футболки старшего, стягивая ее и проглатывая вязкую от сладости момента слюну, которой почти давится. Для него тело Кима, пусть и со своими недостатками, отныне самое любимое, сохранившееся красивой картинкой в сознании. Юнхо мягко гладит Хонджуна по щеке и чуть улыбается, наклоняясь к шее и проводя носом до ключиц, где оставляет первый небольшой засос. В голове старшего невольным эхом отдаётся факт того, что Юнхо оставил метку, будто сказав окружающим, что теперь Хонджун только его. В этом есть что-то… А может он слишком помешан на подобном, но ему определённо нравится это чувство принадлежности в хорошем смысле. Вслед за футболкой редактора летит и футболка Чона, заставив первого остаться удивленным, несмотря на ситуацию ранее. Там была другая обстановка, не позволявшая лицезреть такое. Хонджун касается широких плеч и сильных рук, на которых проступили вены, не скрывая того, что с интересом изучает подтянутый торс, а мурашки по телу беспардонно выдают, что Ким немного смущен, когда оказывается прижат вплотную и смотрит в манящие омуты, утопая и позволяя делать всё, что захочется. Младший на это только улыбается, опускаясь ниже, к острым ключицам и шее. Оставив очередной засос на бронзовой коже и коротко коснувшись губ, Юнхо спускается поцелуями ниже, чувствуя сбитое дыхание и частое сердцебиение и слабо растягивая губы в ухмылке. Хонджун только прикрывает глаза, успевая пустить пальцы в уже растрепанные волосы и немного их оттянуть с шумным вздохом. Этот писатель явно знает, как смутить и заставить поддаться искушению, неспроста же ухмыляется так и шепчет тихо и немного хрипло, обжигая уши дыханием, а сердце — комплиментами и признаниями. Чон осторожно снимает с редактора домашние штаны и чувствует легкое смятение, стоит лишь взгляду поймать шрам на пояснице. Губы тянутся в утешающую улыбку, когда он притягивает к себе старшего, дабы переместить его в более удобное положение головой на подушки, и вновь целует, понимая, что теперь без Хонджуна совсем не сможет. Кима от таких манипуляций тело хуже слушается, пока Юнхо творит, что хочет, и гнет его, словно пластилин, которому можно придать любую форму, если этого хотеть. Все как во сне и одновременно все ощущения яркие и красочные. Это далеко не первый его раз, но именно сейчас Хонджун себя так чувствует. Это странно и непонятно, но ему хочется больше, ведь, пока в голове происходят непонятки, тело и сердце тянутся к знакомому источнику тепла. — Юнхо, — срывается с уст тихое, но протяжное, больше похожее на полустон, чем на просто имя. Искушение ломит, хочется коснуться, провести рукой по хорошо заметным кубикам пресса, но старший боится сломать ту грань, делящую его, такого обычного и милого, с той его стороной, что больше отвечает за плотские желания. Не хочется рушить представление о себе в этих больших и любящих глазах, пусть этого и не избежать. Хонджун вновь зовет писателя и тянет на себя за плечи, дабы получить новый поцелуй и, наплевав на слепые страхи, пройтись ладонью по красивому телу, вызвав хриплый полустон с чужих губ. Юнхо всегда был очень чувствителен, и старшему это нравится. Ким отрывается с трудом, заглядывая в заставляющие забыться глаза, и проводит большим пальцем по скуле с лёгкой улыбкой, вновь прижимаясь к немного припухшим губам и наслаждаясь моментом, когда над ним берут контроль так незаметно и аккуратно, что становится еще приятнее. Редактор проявляет немного своей торопливости, прогибаясь в спине и размыкая мягкие губы в тихом полустоне, чтобы, сделав этот шаг вперед, мгновенно проиграть, став ведомым. Он не боится показывать слабость и желание, что накатывает всё сильнее и вынуждает легкие чаще вбирать кислород, не боится лишний раз коснуться крепкого тела или прогнуться самому под умелой рукой, потому что знает, что делит это безумие и желание на двоих, и это успокаивает его. Хонджун сейчас выглядит, как многие бы сказали, привлекательно: волосы в беспорядке, на теле почти полное отсутствие вещей, губы припухли от поцелуев, а в глазах огонек желания и любви. Та самая искра, что потухла не один год назад, слабо мерцает в темной глубине полуприкрытых глаз из-за одного большого ребенка, так правильно касающегося его тела и так сладко целующего. Чон чувствует, как собственное терпение уже начинает пропадать, но старается держать себя в руках, спускаясь поцелуями к шее и останавливаясь у груди, где сердце бьется в том же бешеном ритме, что и у него. Юнхо обхватывает губами сосок, массируя второй пальцами, и упивается тихим стонам и прохладным рукам в своих волосах, пока не чувствует, как ему в живот аккуратно упирается чужое возбуждение, на которое тут же обращают внимание: на ткани боксеров уже виднеется небольшое пятно. Чон немного нервно кусает губы, ощущая напряжение старшего, и снимает с него трусы, бросив их в сторону остальной одежды, и проводит кончиками пальцев по тазобедренной кости, поглаживая небольшой шрамик и продвигаясь поцелуями чуть дальше, к прижатому к животу члену, который он накрывает своей рукой, осторожно касаясь губами внутренней стороны бедра с мягкой улыбкой. Заметив чужое стеснение, младший чуть надавливает на головку, размазывая пальцем выступивший предэякулят и заставляя любимого, успевшего приподняться, чтобы что-то сказать, бессильно упасть на кровать с громким вздохом. Ему нравится эта слабость, эта нежность и эти уже более несдержанные стоны, когда он широко проводит языком по всей длине, осторожно вбирая в рот и прикрывая глаза с тихим стоном. Хонджун на это закатывает глаза, облизывая пересыхающие губы и сильнее сжимая пальцы на мягких волосах. Не думая первые несколько мгновений, он толкается бёдрами и вздыхает рвано, пока писатель послушно берёт до упора, внимая чужим желаниям и каким-то магическим для старшего образом умудряться рисовать языком на чувствительной коже странные узоры. Видимо, владеет он языком хорошо во всех смыслах. — Юнхо, я сейчас, — после нескольких глубоких фрикций редактор стонет надрывно, не успевая что-либо сделать, как писатель послушно проглатывает всё до последней капли, чуть улыбаясь. Младший хочет отстраниться и, наверное, пойти прополоскать рот или что-то вроде, но его тянут к себе и целуют, хотя было ощущение, что оттолкнут, ведь он только что сделал такую противную с какой-то стороны вещь, но Хонджун только ближе жмётся, прошептав что-то про смазку. Юнхо отстраняется, вспоминая, где она лежит. — Подожди, я сейчас вернусь, — Чон с виноватой улыбкой выпускает из рук ослабшее тело, поднимаясь с кровати и быстрым шагом направляясь в коридор, где в верхнем ящичке лежит тюбик смазки. Ким, улыбнувшись вслед, дышит сбито и немного мято осознает, что он только что кончил от нескольких простых прикосновений языком, пусть и таких феноменальных. Парень копается в мутных мыслях, с горечью в сердце находя ответ на очевидный вопрос: просто давно не было никого. Если учитывать, что раньше он был каждодневной игрушкой мужа, то, сам того не зная и не понимая, просто привык и стал зависим. Да, ему было больно и неприятно, но каждодневные истязания вызвали привыкание на подсознательном уровне. Хонджун тихо смеётся над своим жалким положением, закрывая лицо руками, пока не видит зашедшего в спальню Юнхо, находящегося в каком-то ступоре. — Всё в порядке? — Ким обеспокоенно смотрит на младшего, пока тот не кивает и не подходит к нему с неизменно мягкой и влюблённой улыбкой. — Всё хорошо, хён, ты… Выглядишь просто прекрасно, — тихо шепчет писатель, — тебе придется расслабиться и довериться мне. Будет не совсем приятно, — Юнхо садится на колени, пачкая пальцы незабинтованной руки в прозрачной смазке. Чон смотрит прямо в обсидиановые глаза, опускаясь над Кимом, и, разводя чужие ноги, начинает массировать кольцо напряженных мышц, проникая изредка пальцами и отвлекая россыпью поцелуев на шее, ключицах и плечах. Все, что делает Ким, это поддается, даже не говоря особо. Дергает ресницами, улавливая очертания любимого лица и сминает чужие губы, когда младший наклоняется за поцелуем. Намеренно делает все лениво и ведет рукой по крепкой спине, доверчиво позволяя делать что захочется. Мычит в поцелуй и выгибается в спине, касаясь груди Юнхо и вновь опускаясь на давно скомканную простынь. По телу бегут мурашки от приятных чувств. Все вновь смахивает на сон, но это последствия разрядки, что нужна была долгое время не от собственной руки, а от чьих-то прикосновений, доставляющих удовольствие. Ким находит подходящий момент, оставляя легкий поцелуй на шее, и вновь мажет по губам, не сдержав тихого всхлипа-стона, когда внутри него оказываются уже три пальца, так правильно заполняющих его и почти касающихся заветной точки. — Юю, — лениво зовет старший, накрывая рукой скулу и смотря уже более сосредоточенно, когда на его слова не реагируют. — Юю, посмотри на меня, — Хонджун сталкивается с мутным взглядом и наконец понимает. Чону явно не особо приятно просто растягивать и целовать столько времени, не давая себе хотя бы какого-то удовлетворения. Ким заботливо гладит его второй рукой по голове, стараясь успокоить. — Юю, как бы печально это не звучало… Я не девственник, поэтому не бойся, больно ты мне уже точно не сделаешь, — отползает к изголовью кровати и, подобрав к себе ноги и почувствовав немного странную пустоту внутри, тянет на себя за плечи, и целует, опуская руки по стройному телу и цепляясь за оставшуюся одежду, тянет вниз, покорно отстраняясь, дав Юнхо избавиться от нее. Сердце отдает четкий удар, когда старший видит обнаженного писателя, его подрагивающий член, просящий разрядки и налившийся кровью, косые мышцы, ведущие к паху. Юнхо точно человек, а не произведение искусства? Выглядит как древнегреческий бог или герой мифологии. Хонджун смотрит в темные глаза и придвигается ближе, дабы вновь поцеловать и лишь сейчас отметить, что собственное возбуждение вновь охватило тело и налитый кровью орган вновь дергается от касаний и поцелуев. Редактор любит поцелуи, любит касаться горячей кожи и ловить рваные выдохи губами, когда проводит рукой по члену Чона. Теперь его очередь подразнить, поэтому Ким слабо сжимает член Юнхо у основания и ведет по всей длине, намеренно медленно оглаживая пурпурную головку и кусая нижнюю губу. Крепкие руки давно окольцевали его тело, но младший сам решил, что не поступит резко, а Ким нагло этим пользуется, массируя и резко убирая руку с реагирующего на ласки органа. — Писатель Чон Мурчит Ким и ускоряет движения рукой, пока не ловит тихий стон, улыбнувшись и позволив развернуть себя. Редактор оборачивается, смотря через плечо на Юнхо, и ждет, даже немного виляя бедрами. Да, Ким не ангел, ему тоже хочется близости, пусть он и не ведет себя слишком вульгарно, но тело просит члена внутри. Желательно Юнхо и еще желательнее прямо сейчас. Немного помешкав, но быстро собравшись с мыслями, Юнхо устраивается сзади и плавным движением заполняет любимого, останавливаясь, чтобы дать привыкнуть. Получив короткое разрешение, начинает двигаться в медленном темпе, улавливая первые полноценные стоны, вырывающиеся из груди. Чон сам не сдерживает шумные выдохи, стоило лишь до конца ощутить то, насколько хорошо внутри Кима. Толкается вновь, чуть ускоряя темп, и целует вспотевшие плечи, шею и спину, будто прощения просит за каждое свое действие, потому что до сих пор стыдно за то, что не сдержался, пошел на поводу у эмоций и желаний, проиграл собственной выдержке и дошел до этого. — Все в порядке? Ким успевает лишь уцепиться за простынь, не уловив сначала сути вопроса, и выдать несдержанный стон. Член Юнхо слишком идеально заполняет, полностью, так, что кажется, будто собрали два кусочка пазла. Осознав, что от него хотят узнать, кивает и забывается, отдавая свое тело целиком и полностью во власть писателя. Комнату вновь заполняет стон, а старший сжимает простыни на кровати, прикрывая глаза и глотая ртом воздух, которого стало чересчур мало. Когда последний раз ему было так хорошо? Он и не вспомнит сейчас, не ответит даже на вопрос о своем возрасте и имени, только губами пошевелит, так и не дав ответа от слишком приятных действий. Хонджун гнется до боли в спине и старается найти опору, тут же чувствуя на своей руке руку младшего, что кажется спасательным кругом, все еще держащем его в реальном мире. В уголках губ влажно из-за слюны, что мешается языками при жарких поцелуях, но это слишком пьяняще, чарует лучше любых наркотиков. Ким вновь стонет, пусть и негромко, но отчетливо; он, как принявший дозу наркотика, не может и не хочет приходить в нормальное состояние. Готов плавать в этих ощущениях и упиваться ими ещё примерно вечность. В это время писатель проводит ладонью по чужому телу вниз и обхватывает крепко стоящий член, проводя по всей длине специально медленно по сравнению с увеличившимся темпом и заставляя выгибаться старшего в спине, чтобы быть ближе. Чон чуть давит на головку, массирует и слегка царапает уретру, ненароком заставляя старшего ерзать, из-за чего самому приходится двигаться чуть осторожнее, чтобы продержаться дольше, хотя лишь от одного вида, который Чон увидел тогда, зайдя в спальню, можно было без зазрения совести почувствовать разрядку без прикосновения к телу. Решив немного поиграть, младший решается на легкие издевки, медленно надрачивая Киму и наклоняясь над его ухом с низким, почти басовым голосом, которого он и сам не ожидал. — Редактор Ким, — используя форму обращения старшего, низко мурчит писатель. — Редактор Ким, мне стоит ускориться? — Чон с упоением слушает стон, чуть более громкий, чем за секунду до того, как он попал внутри по простате, — или продолжить как раньше? — на губах писателя ухмылка, пока вторая рука все так же крепко переплетена пальцами с рукой Кима, а та, что занята возбуждением редактора, начинает действовать медленнее, касаясь подушечками пальцев выпирающих вен, на которые Чон чуть давит, продолжая массировать головку. — Юнхо… — шепчет Хонджун, прекрасно зная, что голос осел. Наверное, не одна пассия в здешних стенах сорвала голос, ведь все же стоит признать, что Чон хороший любовник. Ким, даже если захочет, не крикнет в слезах и судорогах любимое имя, не потому что взрослый и перерос, а потому что прекрасно знает, что смысла подобное иметь не будет. Не раз лишался нормальной жизни, не один день хрипел, но тогда была другая причина для крика. Просто было больно и не хотелось видеть перед собой бывшего супруга в гневе. Но все это там, позади, а здесь и сейчас Юнхо проникает глубоко и целует нежно, доставляя сказочное удовольствие и позволяя стонать рвано и изредка улавливать периферийным взглядом родные черты лица. Хонджун проезжается слабо по простыням от нового толчка и наклона младшего. Ухмыляется разморенно и открывает глаза, наконец, не закрывая их вновь в следующий миг. Ким царапает простыни, пытаясь что-то слепить из огромного комка мыслей, но стоит Чону задеть слишком чувствительную точку, как редактора выгибает с весьма громким стоном. Ощущение, будто старшего тряхнуло хорошенько, и все и так хлипкие мысли вовсе разбились вдребезги. Редактор опускает руку на ладонь Юнхо и предпринимает попытку остановить писателя. Скоро голова от такого частого дыхания заболит, а сам Хонджун мечется от переизбытка эмоций, уже просто горя желанием кончить, и жмурит глаза, снова не сдерживая стона, когда чужая рука проезжается по возбуждению, а член попадает в нужную точку. — Писатель Чон, вам стоит… — Хонджун закрывает глаза, подавляя новый стон, и, рвано выдыхая, продолжает. — Вам стоит замедлиться, раз вы решили играть по новым правилам, — высвобождает свою руку и, отстраняясь от младшего полностью с немного опустошённым вздохом, разворачивается и осторожно толкает Юнхо на спину, почти сразу же седлая его и направляя член в себя со сдавленным стоном. — Раз правила изменились, может, стоит, оттянуть финальный момент? — Хонджун опирается руками о плечи и грудь Юнхо, опускаясь вниз и улавливая эмоцию младшего. — Да, думаю, стоит, — с резким выдохом соглашается младший, притягивая к себе тянущегося за поцелуем Хонджуна. Волосы, похожие на пушистое голубое облачко, всепоглощающие омуты глаз, мышцы, покрытые будто фарфоровой кожей, идеальные линии пресса — все в этом писателе для Хонджуна хорошо и идеально от ступней до макушки. Ким припадает к пухлым губам, немного приподнимая бёдра и вновь оставляя готовый к разрядке орган в себе. Целует нежно шею и с ухмылкой чувствует быстро вздымающуюся грудную клетку младшего. Он сам начал эту игру, тем более Хонджуну не меньше хочется поиграть с чувствительностью теперь уже полностью своего мальчика, оставляя несколько ярких засосов на чувствительной шее, выпирающих ключицах и один небольшой прямо под скулой, довольно ухмыляясь на короткие стоны. Эта чувствительность ему всегда нравилась, а теперь для неё можно найти приятное применение. Хонджун вновь выпрямляется с опорой на плечи Юнхо и рвано двигает бедрами, наращивая темп и пропуская всё больше стонов с каждым движением. Дыхание сбито к чертям, а ноги разъезжаются так, что Ким полностью чувствует в себе член младшего, но не двигается. Не дает и Юнхо, одаривая его хитрой улыбкой. Новое тягучее движение и снова мучительная и невыносимая пауза. Он рисует круги и восьмерки бедрами, целуя мокро, не скрывая наслаждение и пылающий огонь азарта и возбуждения в глазах. — Писатель Чон, вы как? — намеренно останавливается и прижимается губами к шее Юнхо, оставляя пару поцелуев у пульсирующей артерии. — Лучше и быть не может, — хриплым голосом отвечает Чон и прикрывает глаза с улыбкой и несдержанным стоном, когда редактор вновь терзает его. Хонджун тот ещё мучитель; пусть ему редко давали право на такое, всё же это не мешало ему изводить мужа. Но с Юнхо приятнее играть, приятнее чувствовать его в себе и парой движений и прикосновений вынуждать низко стонать. Вскоре желание берет свое, и редактор вновь набирает темп, останавливаясь, когда тело начинает потряхивать, а член Юнхо дергается внутри, позволяя Киму со стоном кончить от приятного ощущения. Старший чувствует горячее семя в себе и после опускается на постель с прикрытыми в неге наслаждения глазами. — Юнхо… — тянет Хонджун и улыбается слабо. Ему просто хорошо… Сил нет почти, а в голове пустота, пока мышцы расслабляются под теплыми объятиями. Юнхо смотрит на спокойную улыбку старшего и понимает, что за нее он готов убивать. Это спокойствие во взгляде, пусть и закрытого веками, и удовлетворенная улыбка — та самая причина, по которой он никогда не пожалеет о своем выборе. Писатель улыбается, целуя старшего в лоб и крепче обнимая. Сейчас он не жалеет о своем выборе и о случившемся много лет назад, потому что без этого их чувства бы так и не появились и этого момента никогда не произошло. Юнхо приподнимается немного на локтях и тихо шепчет, поглаживая старшего по спине. — Надо принять душ, — утверждает, нежели просит. — Я знаю, сейчас не время, но так надо, — встает с кровати, взяв пару полотенец, и, перекинув их через плечо, подходит к редактору, и берет его на руки, направляясь в ванную комнату. Хонджун, разморенный сексом, даже не сопротивляется, обвивает руками шею младшего, впервые не думая о своих любимых «ну Юнхо, тяжело же», «не мучай свою спину» и подобном. Впервые он просто жмется, признав собственную слабость, и даже не бурчит, уложив голову на плече и прижавшись, что не может не радовать писателя. Юнхо аккуратно ставит его на прохладный пол, держа за талию, вешает полотенца на крючок рядом с душевой кабиной и заходит первым, настраивая температуру воды и только после с мягкой улыбкой приглашая войти Кима. Он тут же откидывает со своего лица намокшие волосы и натыкается на глубокие обсидиановые глаза напротив, невольно улыбаясь. Хонджун был точно придуман на небесах, раз так действует на сознание, вскрывая черепную коробку и извлекая оттуда все плохое. Чуть приоткрытые и блестящие уже от воды губы манят к себе, и Юнхо сдается, осторожно касаясь губ старшего. Говорят, многие люди имеют косвенную или прямую привязанность, и если раньше Юнхо не верил в это, то здесь и сейчас готов поклясться, что ошибался, ведь у него есть зависимость с нежными руками, мягкой улыбкой и тёплым взглядом, греющим все тело одной только эмоцией радости, и он не стыдится показывать это. Чон пробует эти губы снова, чуть оттягивая своими, и уже точно может сказать, что нашел свой наркотик, так сильно пьянящий, что секунда и он снова сорвется. — Лучше нам просто принять душ, — Чон убирает с лица старшего мокрую прядь волос и чуть улыбается. — Иначе мы только больше испачкаемся. Сердце Хонджуна вновь заходится от такого голоса, и он заглядывает в эту бездну глаз, дабы увидеть там несошедшее отчасти влечение и прикусить нижнюю губу от странного ощущения по всему телу. — Ты прав, — покорно соглашается, улыбаясь и кивая. Сейчас все намного лучше, чем он когда-либо мог себе представить в самых розовых мечтах. Абсолютно. Хонджун отходит от писателя и берет гель для душа, успевшим первым попасться под руку, и наносит немного на мочалку, вдыхая приятный аромат цитрусовых, после взбивая мягкую пену и отдавая Юнхо, что и так бы забрал, судя по его движениям. Редактор опирается одной рукой о стену и прикрывает глаза, чувствуя все такие же аккуратные касания. Чон, видимо, всегда будет таким нежным и бережным, и эта мысль заставляет улыбнуться. Следом Ким невольно задумывается об обстановке, пытаясь доказать себе ее нежность и наконец понимая одну из главных причин, кроме любви, по которой он был с мужем, оставляя за спиной все побои и слезы. Необъяснимо частое желание и страсть, передались Хону, что, не зная, стал зависим, пусть и было это не сказочно приятно, но зачастую за сопротивлением шло смирение, и тело начало привыкать, идя в абсолютное разногласие со здравым смыслом. Хонджун усмехается печально над своим положением, разворачиваясь и располагая свою ладонь поверх мыльной, дабы посмотреть в глаза и увидеть в них долю желания, что может увеличиться, если все правильно сделать, и Ким ухмыляется этой мысли. На вопрос о таком жесте редактор задумывается, но вскоре находит подходящие слова и отвечает, смотря в глаза. — Из-за очень… бурного прошлого я в какой-то степени стал похож на своего бывшего мужа. Он сделал меня зависимым от частой близости, и я ничего не могу с этим поделать, Юю, — перехватывает мочалку, проводя ею поперек острых ключиц младшего. Пена, смешанная с водой, плавно стекает вниз по рельефному телу. Хонджун ведет по торсу к груди и чувствует быстрое биение чужого сердца под своей рукой. — Не спорю, это не очень хорошо, и нам завтра на работу… Но ты же не против немного испачкаться? — с легкой надеждой заглядывает в глаза, что вновь гоняют кровь по венам, далеко не впервые позволяя утонуть в себе. Красные локоны нагло лезут в глаза, но это не мешает старшему коснуться бархатистой кожи шеи, дабы оставить там лёгкий поцелуй и почувствовать приятное тепло от крепких рук. Он целует мягко, когда чувствует, что Юнхо поддается. Ким выпускает мочалку из рук, оставляя ее на полочке и смывает лишнюю пену, немного отходя к душу. Ведет языком по нижней губе писателя, после немного прикусывая ее. Играет и правда ликует внутренне, что Юнхо не отталкивает, а дает возможность целовать и прижиматься, как хочется. Находит момент, когда Чон дает волю своим мыслям, и опускает руку на возбуждение младшего, начиная слабые движения, чтобы доставить больше удовольствия. С легкостью выскальзывает из кольца рук, опускаясь на колени и отрицательно мотая головой Юнхо, что начинает что-то говорить, хочет поднять, но Ким улыбается мягко и пробегается пальцами по члену, что дергается от такой манипуляции. Хонджун не особо задумывается о каких-либо факторах, окружающих их, только обхватывает губами головку, рисуя языком непонятные узоры, ловя приглушенные водой вздохи и надрывистые выдохи. Поддается вперед, вбирая орган Юнхо больше чем наполовину и помогая себе рукой, начинает двигаться. Поднимает взгляд вверх и секундно тормозит, втягивая щеки, создав легкий вакуум. Ким думает о том, что Юнхо приятно от его действий, и от одного этого осознания даже не касается себя. Один факт, что любимому человеку сейчас хорошо, туманит рассудок, особенно в тот момент, когда отстраняется, выпуская член Юнхо изо рта, дабы сглотнуть вязкую слюну, что уже в переизбытке собралась во рту и капала с подбородка вместе с водой, и посмотреть вверх. — Писатель Чон, — более томным голосом тянет старший, вновь припадая к блестящему от небольшого количества воды и слюны органу, дабы вновь вобрать в рот и поднять взгляд темных глаз на обладателя столь прекрасного тела. — Хен… Юнхо предпринимает шаг к тому, чтобы поднять осевшего на кафель парня, но не тут то было. Чон — очень чувствительный в плане прикосновений человек, и пусть он понимал, для чего принял подобную позу Хонджун, его касания оказались неожиданными, и Юнхо резко выдыхает, вздрагивая и упираясь спиной о холодную стенку кафеля. От контраста теплой воды и губ с холодным кафелем глаза сами собой закрываются, а возбуждение все скапливается тянущим клубком внизу живота. Юнхо сейчас метает из стороны в сторону из-за желания либо покорно следить за каждым действием, либо немного ускорить процесс, пока он блестящими глазами смотрит на то, как старший творит с ним вновь что-то крышесносное. И все эти огромные желания, рвущиеся наружу, заставляют поддаться первому во избежание причинения вреда редактору. Хонджун улыбается, понимая, что бразды правления переданы его похотливым мыслям, и вбирает почти полностью, умело подавляя рвотный рефлекс и прикрывая глаза с тихим стоном. Ему до чертиков перед глазами хочется сделать приятно, при этом понимая, что и для него это своеобразное удовлетворение. Всё же он настоящий извращенец, если так считает. — Писатель Чон, — на рваном выдохе выдает красноволосый, откидывая назад лишние пряди и отрываясь от своего преинтереснейшего занятия, — я хочу поцелуев с вами, — а потом Хонджуну еще и неловко может стать, а может и нет… Он непредсказуем в такие моменты. Ким принимает помощь в поднятии на ноги, моментально притягивая младшего к себе за шею, дабы начать снова мять эти губы, снова ощущать трепет в теле и слабость перед чужой силой. Тянет запястье писателя к себе, приподняв ногу, согнутую в колене, проигрывая в борьбе за ведение в поцелуе. Мычит тихо, чувствуя язык писателя, и выдыхает в чужие губы, от резкого движения на себя со стороны Юнхо. Опускает руку на возбуждённый орган младшего, несколько раз проезжаясь по выступающим венкам ладонью и после направляя головку в себя. Стонет от нового угла, под которым теперь движется Чон, и подрагивает от удовольствия, становясь практически на цыпочки ради этого. — Писатель Чон, — стонет куда-то в плечо и тянет немного вниз для поцелуя. Целуется Хонджун жадно и страстно, вновь начиная изучать десна и нёбо языком, будто впервые чувствует или съесть пытается, отчаянно хватаясь за широкие плечи в попытке удержаться, но новый толчок, что приходится по простате, и новый громкий стон рушат все тщетные попытки вести некую борьбу в поцелуе. Хонджун запрокидывает голову и тихо хнычет от возбуждения, слепо умоляя быть быстрее. Его возбуждение трется об их тела, когда Юнхо ближе к себе прижимает, и от этого становится хорошо настолько, что в глазах все плыть начинает. Ким смотрит в глаза напротив, принимая все тихие слова, сказанные с целью восхищения, и дрожа от любых прикосновений. Юнхо прекрасен, пусть спорит с этим сколько хочет, но для Хонджуна он прекрасен. Во всем. Старшего на части от восхищения и эмоций разрывает, когда он слышит рык и шипение младшего. Хочется слышать именно эти рваные выдохи, делать все, чтобы оказаться так рядом, почувствовать жар именно этого тела, что принадлежит самому дорогому для него человеку. Ким закрывает глаза, почти не имея возможности контролировать слабые судороги в теле, когда член дергается, а Хонджун стонет. Это точно тот оргазм, что заберет последние силы, потому что больше ему уже физически не перенести. — Юнхо… — не дает младшему отстраниться, медленно двигаясь на пульсирующем члене, принимая каждый толчок и улавливая каждую эмоцию на лице взглядом. — Я… люблю тебя, — смотря в глаза, произносит три слова, что давно хотели получить свободу, и стонет сломанно, когда вновь чувствует приятное тепло по всему телу, улыбаясь, опускает затекшую ногу и отстраняется. Внутри остаётся приятное ощущение пустоты. Кто бы знал, почему ему это нравится… Может дело в самом осознании, что все это было с Юнхо? — Не за то, что между нами было сейчас, а за все и просто так одновременно, — делает шаг, обнимая шокированного Юнхо с тихим возмущением, и тянет под душ, дабы смыть ненужное и просто быть рядом… Теперь уже всегда и везде. — И я тебя люблю, — после прошедшего шока проговаривает Юнхо, прикрыв глаза и крепче обняв своё сокровище. Чон улыбается без причины, не обращая внимания на пелену природной влаги и потягиваясь за мочалкой, вновь коснувшейся любимого тела. Его руки аккуратно ведут по нежной коже, пока глаза с нескрываемым обожанием и влюблённостью наблюдают за тем, как пена с водой нежно очерчивают контуры стройного тела. Младший ведет вверх, доходя до шеи и заставляя поднять взгляд на себя. Эти взгляд, губы, кожа и тело теперь его, а Юнхо улыбается, потому что влюблен по уши и это уже не секрет. — Ты прекрасен, словно звездное небо, — тихо шепчет писатель и целует старшего в лоб, прикрыв глаза. — Нужно немного ускориться и ложиться спать, иначе мы опоздаем на работу. Юнхо позволяет редактору перехватить мочалку, не отрывая взгляда от рук и довольно улыбаясь. Чон дурак, влюбленный дурак, глупый поэт, мечтающий о своей музе и готовый пройти ради нее огонь, воду и медные трубы. Поэт, которому стоит прекратить размышлять о подобном как можно скорее, иначе совсем головой поедет. — Тебе идут мои вещи, — вытирая голову и смотря на открытое плечо, проговаривает Чон и с улыбкой подхватывает на руки свой самый крохотный и самый значимый смысл жизни, повесив полотенце на шею, — носи их чаще, тогда я буду видеть, что ты только мой. Не друг, не парень, не новомодное «бойфренд», а просто его. Не как вещь, но как то, что заслуженно принадлежит ему, — душа. Юнхо знает цену слова «мой». Все отношения не навсегда, а своим можно назвать только то, что по праву может принадлежать только тебе. И Хонджун теперь принадлежит Юнхо без возможности вернуться, ведь он сам не был против. Хонджун смущается от подобной фразы, кусая опухшие от частых поцелуев губы, но разморенность и усталость превращают любую эмоцию в теплую улыбку, потому что при всем хорошем состоянии нужно отдохнуть. Ким бьет слабо по плечу и груди Юнхо, бурча о том, что тот слишком сильно заботится и часто говорит абсолютные глупости из-за своей влюбленности, абсолютно отрицая, что испытывает то же самое, ведь он старше, пусть и только на полгода… Но все это сказано с легкой улыбкой, которую слишком трудно сдерживать при виде такого домашнего щеночка, и попутными умилениями в адрес тех самых «абсолютных глупостей» вперемешку с уложенной на крепком плече головой. Чтобы Ким не говорил, сейчас ему комфортно как никогда не было. Под аккомпанемент тихих возмущений и, конечно же, абсолютно взрослых умилений Юнхо таки доходит до спальни и укладывает сначала Хонджуна, а затем ложится рядом, позволяя старшему прижаться сильнее и даже нагло закинуть на него ногу, укладываясь на груди, и гладит его по спине, прикрыв глаза и с легкой улыбкой накрыв их одеялом, предварительно выключив будильник. Хонджуну требуется сон, и он его обеспечит, удерживая свое сокровище рядом, чтобы точно не потерять. Еще одного раза он не переживёт. — Сладких снов, Джун-а, — совсем тихо говорит писатель и крепче обнимает старшего, окутывая теплом и любовью, которая наконец нашла своего получателя. — Сладких снов, Юю, — тихо пробубнил Хонджун, — люблю тебя. — И я тебя безумно люблю, хён, — Юнхо улыбается, и Ким, чувствуя это, улыбается в ответ и наконец засыпает. Впервые за почти полгода без снотворного и раньше пяти утра. Засыпает в уюте и крепких руках. Редактор и вправду впервые так счастлив, пусть день и был насыщен разными эмоциями. Как итог Чон рядом и обнимает, давая ощущение защищенности и приятной слабости рядом с ним. Конечно же Ким слабее, учитывая все подъёмы на руки и прочее. Младший не давал повода чувствовать преимущество в этих зарождающихся отношениях, заботился и любил, влюбляя в себя этой нежностью. В этом всегда был весь Юнхо: добрый, открытый и заботливый щеночек, любящий своего хёна. И Хонджуну это по душе настолько, что даже самый громкий писк не выразит всю силу его привязанности и любви по отношению к этому человеку, зная, что ему достаточно просто улыбнуться в ответ и не отталкивать от себя, а этот ребенок уже будет готов от счастья сиять ярче солнца. А большего Хонджуну и не надо.