I
31 августа 2021 г., 18:56
— Чон Чонгук, вернись сейчас же! — голос госпожи Чон сорвался в третий раз, словно фальшивая нота.
Каждый раз, когда Чонгук собирал свои вещи и слал всё куда подальше, она кричала, гоняясь за сыном хвостиком, и это не могло его не раздражать. Её приказной тон был ему омерзителен и ненавистен до побеления костяшек на кулаках и выступившей жилки на виске. Но вместе с тем он был доволен. Доволен собой. Ему нравилось, как мать бежала за ним, думая, что сможет остановить.
Показывать собственный характер было ни чем иным, как наслаждением, наполненным горьким ядом. Он травил им всю свою семью, но совершенно не замечал, что травился и сам.
Парень с уже набитым рюкзаком быстрыми и широкими шагами, за которыми женщине никогда не угнаться в своей крепко облегающей юбке-карандаше, направился к выходу, пересекая гостиную, что по размерам была больше, чем квартира любой среднестатистической семьи в Южной Корее. Роскошный дом, больше похожий на дворец, роскошные светские вечеринки, демонстрирующие силу и положение, роскошные возможности завести новые полезные знакомства. Да от последнего становилось смешно. Чонгук сказал бы, роскошные возможности разнести новые блядские слухи, которые будут поднимать шумиху и привлекать внимание СМИ, ради собственной выгоды. Ему до одури было ненавистно это место.
Чёртов лакей со своими идеально зализанными волосами гелем, что, по мнению Гука, смотрелись не менее отвратительно, чем мамина юбка из прошлой модной коллекции (или позапрошлой), стоял неподалёку и словно специально следил за каждым нервозным движением парня. Тот был словно оголённый провод. Жаль, табличку «НЕ ТРОГАТЬ» никто не догадался повесить на шею. Чонгук одарил его презрительным взглядом, но тот и бровью не повёл. На чонгуковых губах проскользнула надменная усмешка: ему хотелось бы узнать, что скрывалось под маской вечного равнодушия. Увы и ах! Этому никогда не бывать, ведь кретину просто не дозволено выказывать свои чувства.
Кретин, занимавший в жизни Гука неотъемлемую часть, постоянно лез в его жизнь, лишь бы сдать с потрохами родителям за каждую мелочь, о которой способен пронюхать, а он был способен. Прогулы в школе, неуспеваемость, алкоголь, сигареты... Родители узнавали обо всём и каждый раз устраивали разборки и наказания. Но Чонгуку это нравилось. Хотя, конечно, вымораживало, что узнавали они это не напрямую, а через своего ручного пса.
Всё, чего хотел Гук, — это чёртовой свободы, ни больше ни меньше. Но разве кто-то хоть пытался его услышать? Всё началось с самого банального и абсурдного до мозга костей: контроль в выборе друзей. Ебал Чонгук такую жизнь. В каждой мелочи, вроде пирсинга уха, маленькой тату, причёске он искал себя, но что делали родители? Ограничивали, заставляя избавляться от каждой вещи, в которой юноша видел свою желанную свободу. На него надевали оковы, пытаясь сделать лучше. Для кого? Точно не для самого Гука.
«Но разве сейчас я плох?» — поначалу Гук задавался таким вопросом, но затем он осознал свою истину: неважно, каков он был. Для них он — наследник компании, семейного бизнеса Чонов. Не сын и уж тем более не просто мальчик. Тогда-то Чонгук и примерил на себе маску, что раз и навсегда вросла в его лицо, пустив свои корни глубоко в сердце. Ему было всего пятнадцать.
Всё, что считали его родители недопустимым, становилось целью Гука и вместе с тем частью его жизни. Для всей семьи Чон он стал головной болью и позором. Но именно так Чонгук был собой, совершенно непохожим на своего старшего брата, которого мать постоянно приводила в пример Гуку.
«Может, Хосока они смогли сделать под себя, но не меня. Только не меня», — так решил для себя Гук. Ему никогда не стать Хосоком, так зачем ему быть хоть каплю похожим на него? Бессмысленно.
Лакей, которому было велено докладывать главе семьи обо всех грехах младшего сына господина Чона, уже давно привык к подобному отношению со стороны молодого господина. Его безэмоциональное лицо ничуть не изменилось, когда из уст парня полился поток отборного мата, и он с яростью пнул обувной шкаф в прихожей.
— Молодой господин, ваши чёрные конверсы стоят на полке, — терпеливо обратился лакей к парню. Он знал мальца наизусть и мог легко предвидеть каждое его действие и слово.
— Правда? — Чон саркастично усмехнулся, глядя на свою всезнающую няньку. — Я, по-твоему, слепой идиот? — парень закипал. Ещё не хватало поучений от кретина, но сейчас была другая ситуация: Чонгук ждал.
Он ждал, когда пёс наконец-то осознает свой проёб и попросит прощения.
— Нет, молодой господин, — невозмутимо ответил лакей. Хотя, вообще-то, да, но это было совершенно не важно. Свои чувства он оставит при себе. Прислуга подошёл к шкафу и выдвинул нижний ящик, демонстрируя пару обуви, которую юноша не заметил за ботинками отца.
— Да пошёл ты, — процедил сквозь зубы парень, и лакей, как по приказу, не спеша развернулся и пошёл в гостиную, пока его спину дырявил яростный взгляд молодого господина.
— Чон Чонгук! — госпожа Чон всё ещё не желала оставлять попытки вразумить своего непутёвого сына. — Неужели ты не понимаешь, что это ради всех нас?
Господин Чон, что всё время сидел за широким обеденным столом вместе со своим старшим сыном — его гордостью и первым наследником — наконец встал, аккуратно сложив столовые приборы, и пошёл за женой. Он уже устал ждать, когда это фееричное шоу кончится, что повторялось изо дня в день. До Чонгука не достучаться. Он проблемный подросток, что так и кричит: я — личность! Мужчина это понимал, как никто другой. Только отец был способен понять своего семнадцатилетнего отпрыска, ведь сам был таким. Потому, быстро нагнав уже почти плачущую от бессилия женщину, приобнял её мелко дрожащие плечи и прижал к своей груди, останавливая. Он снова позволял сыну сбежать из дома и вместе с тем от своих проблем.
— Он всё равно вернётся, — он прижал покрепче к себе женщину и немедля увёл в другую комнату, не позволяя ей смотреть в отдаляющуюся спину сына.
Чонгук никогда не верил в их любовь. Он прекрасно знал, кто кому изменяет и с кем, но пока держал свой козырь в рукаве. Гук хотел здорово повеселиться, но ещё было не время.
Он кое-как завязал шнурки и вылетел из дома, хлопнув за собой дверью так, что весь дом, казалось бы, мог перевернуться с ног на голову, но никто не обратил ни малейшего внимания. Лишь Хосок утомлённо вздохнул, нехотя дожёвывая свой кусок стейка под всхлипы матери и успокаивающий шёпот отца.
Чонгук знал, куда шёл. Ему всегда было куда идти.
Сейчас бы не помешала ментоловая сигарета, но утром его снова спалили курящим на кухне, забрали последнюю пачку, скомкав в кулаке, и выкинули в урну, прежде устроив истерику с солисткой в лице матери, уже поседевшей от бесконечной нервотрёпки.
Чонгук тоже не станет оборачиваться. Ему незачем смотреть на омерзительный ему дом: идеальный снаружи, но прогнивший внутри. Может быть, Чонгук и сам стал таким же, поселив обиду в своём сердце, что росла словно опухоль.
Может быть, Чонгук и вовсе не хотел ненавидеть. Он не хотел сбегать от самого себя, он не хотел быть таким. Таким уязвимым. Слабым. Поддающимся. Он был как брусок дерева, из которого чужие руки вот-вот начнут выпиливать фигуру. Может быть, Чонгук сам хотел выбрать, кем ему стать.
Юноша шёл уже гораздо медленнее и спокойнее по узкому тротуару, вдоль которого постоянно проезжали машины. Напряжение, что сковывало его плечи и грудную клетку, наконец-то стало спадать, и Чонгук с облегчением вздохнул. Свежий воздух порой успокаивал не хуже сигарет.
Находиться на шумной улице было, на самом деле, гораздо приятнее, чем в тишине своего дома. Там же находиться было до невозможного противно. Иллюзия семейной идиллии, прикрываемая красотой, материальным достатком и статусом, так и манила Гука сломать её.
Он пару раз свернул с улицы и спустя полчаса ходьбы оказался в переулке у небольшого дома. Звонок давно сломался, поэтому Гук грубо трижды постучал в дверь.
— Эй, хён, ты здесь? — он прислонил ухо к двери и замер: по ту сторону стояла звенящая тишина. Любой бы решил, что дома никого нет, но не Чонгук. Он знал Ким Тэхёна уже чёртов год, за который они сблизились настолько, насколько никогда Гук не был близок со старшим братом.
Стоило Чону ещё раз, не жалея силы, постучать в дверь, как послышался уставший стон, а затем неторопливый топот шагов. Чонгук их узнавал — Тэхён ловил отходняки.
Ключ в замочной скважине с той стороны дважды повернулся, звонко щёлкнув, и металлическая дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял, видимо, только проснувшийся опухший парень в одних трениках с гнездом на голове и, приоткрыв один покрасневший глаз, пытался вглядеться в Чона.
— Снова ты? — прохрипел он.
— Снова я, — Чонгук легко отодвинул с прохода ещё не до конца отрезвевшее тело, лишь нажав тому ладонью на грудную клетку, и вошёл внутрь, хлопнув за собой дверью.
Тэхён мог бы возмутиться и возразить малому: «Как ты смеешь так обращаться со своим хёном?», но сейчас от каждого слова и действия Тэхён ловил блядские приступы тошноты, поэтому всё свёл на минимум. Дать пиздюлей можно и попозже.
Парень только нахмурил брови, ударившись спиной об стену, и запоздало недовольно промычал. Он обязательно ему въебёт.
Внутри было прохладно, вентилятор гонял воздух, и для Гука это было приятным облегчением после мучительной прогулки в жаре. Всё же стоял тридцатиградусный июль.
— Ну и… Что на этот раз? — спросил Ким, всё ещё еле-еле разлепляя свои, будто налившиеся свинцом, глаза.
Сон, по правде говоря, после бурной пьянки был раем, пусть и наверняка второсортным — так верил Тэхён, будучи из семьи верующих. Только вот вырос далеко не тот, кем хотела бы бабуля и Иисус.
Тэхён был старше Чонгука на четыре года, но был уверен, что наломал дров в своей жизни поменьше младшего. Всего-то бросил колледж и связался не с самыми лучшими людьми в Сеуле. По крайней мере, не трепал каждый день нервы родителям, а по-тихому ушёл в самостоятельную жизнь. Но Чонгуку объяснять что-то бесполезно, как доказывать бабуле, что рок — не сатанинская музыка. Тот слушает и внимает только то, что ему нравится. А что нет — автоматически становится пиздежом. Но, надо признаться, хоть Чон и с ебанцой, он ещё на многое годился. Вот нашёлся бы кто-то, у кого в руке стали достаточно было бы, чтобы укротить этого пацана… Тэхёну этим заниматься впадлу. Он понял ещё на первом курсе, что мозгоправом ему никогда не стать — не его конёк.
— Отец решил просвятить меня в бизнес, чтобы я был правой рукой Хосока. Ебал я его хотелки, — прошипел Гук, скидывая с себя обувь.
И только сейчас Тэхён заметил рюкзак с вещами, опустившийся на пол: там наверняка была пара трусов, носков, футболок, зубная щётка, бритва, деньги. Всё как всегда. Тэхён устало прикрыл глаза.
— Ага. Пожрать ничего нет. Купи, раз снова кантуешься у меня, — да уж, наглости Киму не занимать, но Чонгук всё понимал. Он сам многого понабрался именно от Тэхёна.
— Без б, только вечером. Солнце убивает, — Чонгук без смущения зашёл в чужую обитель и завалился на единственный немного просевший, разложенный диван.
Тэхён поплёлся следом и устроился рядом.
— И минералки побольше, — просипел старший, прежде чем протяжно захрапеть.
Да, Чонгук будет иметь ввиду, но сейчас он откинул голову на подушку, любезно предоставленную Кимом, и провалился в сон вслед за другом.
* * *
— Детектив Ким! Детектив Ким, погодите! — детектив Мин, мужчина тридцати шести лет, что младше самого Джуна лишь на два года, коллега по работе из убойного отдела и по совместительству друг Намджуна, как всегда задерживался и тянул за собой Кима. И так каждый божий день. Намджун уже устал считать, сколько раз за день Юнги его зовёт по имени. То на обед с собой тащит, то сам тащится за Джуном, прямо как сейчас, и всё это сопровождается «Детектив Ким! Детектив Ким!» — Нет-нет, детектив Мин, я уже отчаливаю! — Намджун добродушно улыбнулся и помахал ладонью другу, что никак не мог вылезти из-за своего рабочего места. — Детектив Ким, ну пожалуйста! Буквально пару секунд, я вас угощу пивом! — Юнги выглянул из-за стола и состроил грустную моську. Намджун, глядя на сие недоразумение, недовольно покачал головой. Казалось бы, взрослый мужик, а ведёт себя совсем как подросток, да и уговаривать Юнги не умел. Ким это понял ещё очень давно, когда они только познакомились. Во-первых, пиво Джун совсем не любил, а во-вторых, щенячьи глазки Мин Юнги не работали. Но Юнги с этим был готов поспорить. Когда они познакомились, были самыми молодыми в убойном отделе. Старшие смеялись над ними, ведь они лезли на пару туда, куда не стоило, но раз через раз у них что-то да выходило. Так и стали неплохими копами и друзьями. Конечно, Ким сжалился, но уж точно не из-за пива и умоляющего тона голоса, и затормозил. Домой хотелось, на самом деле, просто ужасно. Просто до отвала наесться мяса и лечь спать. Жаль, что на вечер он так себе и не успел ничего приготовить, придётся что-нибудь делать на скорую руку. Мину этого было не понять: того ждала дома милая жена-домохозяйка. Наверняка горячий ужин уже был готов, а Юн звал Джуна прохлаждаться за кружкой его любимого Карлсберга… Идиот, одним словом. — Ну? Что там такого интересного? — Намджун облокотился на его стол, мельком заглядывая в кипу бумаг, в которую Мин Юнги был погружён прямо сейчас. Юнги разочарованно вздохнул: — Ни-че-го, — он сложил досье всех пропавших без вести молодых девушек обратно по папкам и подхватил свою кожанку со стула. — Ладно, пойдём, — каждый раз вглядываясь в документы, он надеялся в самый последний момент найти крошечную зацепку, которая могла бы дать новый толчок. Но этого не происходило. Выглядел он встревоженно. Его губы невольно поджались, и Намджун знал, что это означало. Юнги снова винил себя, ведь до сих пор ни он, ни кто-либо другой не вышли на возможного серийного убийцу. Кто похищал невинных, по какой причине, где это происходило, когда, и живы ли все они — всё ещё оставалось загадкой даже для гения своего рода Мин Юнги. Возможно, прямо сейчас очередную жертву убили и закопали где-то под деревом или её держат в подвале, оставив на голодную смерть, а она молится Богу о спасении, но… Никто так и не идёт на помощь. Иногда Юнги казалось, что они слепо гнались за призраком, но призраки не крадут молодых девушек, да и Мин в сверхъестественное никогда не верил. Он верил исключительно в самого себя, ну и в своего товарища тоже. Именно поэтому его руки не опустились до сих пор. Дело давно закрыли, что застопорилось вместе с отстранением Ким Намджуна около восьми месяцев назад, но Юн не намерен сдаваться. Молодых девушек похищают с промежутком в полтора-два месяца. Все они были примерно двадцати пяти лет, занимались спортом, вели правильный образ жизни и жили в разных районах города. Между всеми пропавшими больше не было никакой связи, а убийца не оставлял ни единой улики. Но детектив Мин был уверен: однажды преступник совершит роковую ошибку, и тогда Юнги будет не остановить. Мужчины вышли из здания. На улице уже темнело, время близилось к девяти часам вечера. Они направились в ближайшую пивную под тяжёлые вздохи Юнги. Джун еле сдержался, чтобы не закатить глаза. Его дико бесила спонтанно нападающая на Юнги пятиминутная хандра. В мужчине будто бы просыпалась альтернативная личность, готовая вот-вот броситься в океан слёз. — Юнги, чёрт тебя побери, завязывай, — Джуна воротило от этого поникшего взгляда и кислой рожи друга. Для младшего это было совершенно нехарактерно. — Знаю, хён, надо бы, но я действительно в отчаянии! Дело и так заходило в тупик, так ещё и тебя отстранили. Не представляю, как ты до сих пор держишься, — Юнги бросил настороженный взгляд на друга, будучи уверенным, что тот понял, о чём Юнги хочет сказать. Но в глазах Джуна только застряло немое: «Здесь ничего не поделаешь, таков закон». — Ну, знаешь... — осторожно начал Мин, будто шёл по минному полю. — Если бы я потерял свою Момо, как и ты... Я не знаю, что со мной было бы, — Юнги так и не решился назвать имя пропавшей жены Джуна. Он поднял опечаленный взгляд на Джуна, и тот понял: друг совсем раскис. — Так, ну всё, кончай с этим, — Джун похлопал его по плечу, и на его устах дрогнула улыбка. Не такая, какую Юнги привык видеть. За ней скрывалось многое. — Ты разберёшься с этой чертовщиной. Кто, как не ты? Юнги понял, что Джун держался изо всех сил, и замолчал, погрузившись в свои мысли. Ему очень хотелось узнать, почему друг не хочет (или не может) опереться на его плечо, но лезть в чужую душу... Разве Юнги был на такое способен? Он догадывался, что Джун такой не от хорошей жизни. Наверняка этот статный и умный до ошеломления мужчина, которому Мин стал подражать с первого дня их совместной работы, когда-то был одинокой маленькой птичкой в этом огромном и ужасном мире, которой необходимо было стать сильным хищником, чтобы выжить. Вот, что делает одиночество с людьми. Они вошли палатку и сели за дальний столик в углу. Юнги хотел было заказать на двоих по бутылке пива, но Джун быстро смерил его серьёзным взглядом, и теперь пил только Юнги. — Знаешь, детектив Мин, — начал Намджун, шутливо обращаясь к Юну, как к коллеге, но тот не оценил юмор и брезгливо сморщил нос. Вне работы Юнги предпочитал обходиться без формальностей. — А ведь никто не интересовался, каково было мне, когда пропала Джини… Кроме тебя, разумеется. Юнги согласно качнул головой и отставил пиво в сторону, чувствуя, что предстоял очень трудный для друга рассказ. — Джин, она была… совершенно не такой, как я, и, наверное, именно поэтому мне было с ней так хорошо. Жизнерадостная, сильная девушка с добрым сердцем… — Намджун смотрел на свои подрагивающие руки, а его спокойная маска вот-вот могла дать трещину: улыбка, которую он так старался держать, покосилась, а на глаза навернулись проклятые слёзы. Ненавидел он показывать свои слабости. — Я не могу поверить, что это произошло и с Сокджин. Было так больно, страшно, мне хотелось броситься искать её прямо в тот момент и не возвращаться без неё. И чувство вины... Оно до сих пор мучает меня. Это заставило меня совершенно по-другому ощутить ответственность за жизни людей. По правде говоря, я до сих пор не могу отпустить это дело. Непрестанно кручу его в своей голове, пытаюсь что-то найти, но, — Намджуна будто прорвало. Его дрожащий голос сорвался, и он опустил голову, скрывая покатившиеся слёзы по своим щекам. Юнги было тяжело слушать эту слезливую историю, видеть настоящие чувства друга, которые тот всё время прятал. Он знал, что однажды настанет тот день, когда его хён устанет держать всё в себе. Но теперь Юнги должен был придать ему сил, хотя у самого их почти не было. — Я тоже, — да, пожалуй, это было первое дело в его жизни, которое оказалось настолько сложным, и именно поэтому Юнги не мог перестать думать о нём хоть на миг. — Мне кажется, что ответ находится прямо перед моим носом, но я всё никак не могу его поймать. Это показывает мне, насколько я всё ещё слаб. Но, Джун, скажи: было ли у нас хоть одно дело, которое мы не смогли раскрыть? Ким согласно закивал — Юнги несомненно был прав. Мужчина вытер рукавом лицо и наконец поднял взгляд. Он снова мягко улыбался, будто вовсе не плакал, как ребёнок, и у Юнги полегчало на душе. Он улыбнулся Киму в ответ — хотел, чтобы тот знал, что он всегда рядом и готов быть его поддержкой. — Мы справимся, — голос Джуна пришёл в норму, стал уверенным, как и всегда, и вдруг Юнги осознал, насколько силён этот человек сердцем. Он был горд иметь такого друга. — За нас, хён, — Юнги поднял бутылку вверх, как будто мог бы чокнуться с Джуном, если тот не противился, и выпил всё до дна залпом. Он слегка поморщился и поставил со стуком пустую бутылку на деревянный столик. Намджун усмехнулся: — Да, за нас.
