Убийство Бога

      Чонгук приходил в тот самый магазинчик, в котором произошла злосчастная встреча с Ким Намджуном, уже несколько дней подряд. В нём было душно, словно в парилке, а вечные ворчания кассирши знатно раздражали. Видите ли, ей не нравилось, что парень ничего не покупал, и ей казалось, будто бы он был намерен её обворовать. Он что, похож на какого-то воришку?! Абсурд! Его же самого обокрали! И свистанули не какую-то там мелочь, вроде часов или денег, а нечто важное — самоконтроль! Его и так считай, что не было. В голове была непонятная каша, а что там творилось в других частях его тела, лучше бы вообще не упоминать.       Теперь он ошивался где-то неподалёку продуктового с шести часов вечера и до часу ночи, не сводя глаз с нечастых посетителей, в надежде увидеть желанного мужчину и услышать его хрипловатое «Гуки», но его не было. Ни на следующий день, ни через три дня, ни в конце недели.       Чон возвращался домой к хёну почти к двум ночи, нарочно долго шатаясь по улицам, на которых в последний раз виделся с этим черноволосым мужчиной с пьянящей похлеще, чем палёный коньяк, улыбкой. Он до последнего грел под сердцем надежду встретить Ким Намджуна за каким-нибудь углом, но... Это ненавистное «но».       По правде говоря, он чертовски был расстроен. И разочарован. В судьбе, наверное. Потому что нихера ему не везло.       «Ну, неужели, — думал Чон, — так сложно хоть разочек устроить нам встречу?» — и к кому он обращался — то ли к судьбе, то ли к Всевышнему, в которого, если честно, не верил никогда — он и сам не знал. А может, судьба и Бог были одним и тем же, и тогда, наверное, было бессмысленно обращаться к этим невидимым силам. Но, как и все другие люди, когда, как говорится, в жопу ужалят, взмаливаешься к этому несуществующему чему-то и просишь его: Господи, Боженька родненький, я так больше не буду, только пусть всё это кончится и поскорее!       Чонгуку всегда было интересно: а есть ли у этого Бога чувство юмора? Он-то Библию не читал, а то, что мама рассказывала далеко в детстве, уже давно стёрлось из памяти. Хотя что-то он припоминал об окрасившихся яйцах — куриных, если он не путает ничего — и мужике, которому Бог сказал убить собственного сына, и тот во имя веры действительно был готов это сделать.       Хер-ня. Слышали? Параша. Вырубайте. Он не оценил историю, о'кей?       Возвращаясь к чувству юмора: вот, действительно, может, он дико хохочет над людишками, подкидывает им свои прикольчики, так сказать, не веришь — получай говнецо, посмотрим, как запоёшь. Чонгуку, знаете ли, такие игры не очень-то были по вкусу. Точнее, так-то получается, что по вкусу, но сейчас не об этом.       Это же было настоящее, блять, издевательство! Ладно бы, будь это какая-нибудь красивая девчонка из класса или хоть из другой школы, он бы ещё стерпел эту ебучую разлуку-наказание (хотя ни разу у него ещё не складывалось с девушкой: вроде и нравились некоторые, да и быстро эта симпатия кончалась). Но тут! Мужик. Мужчина. Понимаете? Может быть, он был семьянином... Хотя Чонгук не видел кольца на его руке или просто не заметил. Это могло означать, как и то, что Намджун был холостяком, что было несомненно маловероятно, — сто процентов за ним кто-то бегал, или он уже состоял в отношениях по типу бойфренд-гёрлфренд, которые до брака всё никак не могли дойти, — так и то, что он потерял кольцо, или специально снял, или забыл дома, или он был в разводе...       Чон уже устал перебирать у себя в голове различные варианты. Это нагоняло на него страх, волнение, неуверенность в самом себе... И всё это было как комок спутанных волос размером с дикую сливу, который застрял у него посреди горла и своими кончиками прилипал, врастая в его внутренности. Плохо, одним словом. Хотелось выть (от обиды) и выдрать из себя эту херню. Ему и раньше хотелось избавиться от способности чувствовать, но сейчас всё обострилось. Как какая-то глупая болезнь, от которой элементарно не лечился и пустил здоровье коту под хвост.       Ну не могло же быть такое, чтобы ему прям вообще не светило? Правда же?       «Господи, Боженька, если ты есть! Пусть он будет разведёнкой!..»       А Тэхён глаз не мог сомкнуть ни на миг, пока этот оболтус не возвращался в конце концов в его нору. Он-то волновался за этого малого. Чёрт знает, что могло с ним случиться. На улице вообще какой-то маньяк бродил, девчонки-то не просто так пропадали. Конечно, Чонгука с девушкой сложно было спутать, но этот же ублюдок не делал официального заявления, мол, я натурал, беру исключительно девушек.       Как же хотелось въебать малому по роже за нахальное поведение, узнать в конце концов, что у него там в голове творилось. Но каждый раз Тэ притворялся спящим и позволял Чонгуку остаться наедине с собой.       Что-то явно происходило. Что-то новенькое... Потому что Чонгук что-то зачастил с ночной дрочкой со сбитым дыханием и иногда несдерживаемыми тихими стонами, видать, во время оргазма, которые ох-как-ебать было слышно из туалета даже с закрытой дверью. Не в кайф такое было Тэ, но что он сделает? Скажет, кончай с этим делом? Да это смешно. А вот слить его домой было бы неплохой идеей. Всё же малому нужно было не сбегать от своих проблем, какими бы они ни были, а учиться решать их. Пора было ему взрослеть... Да и что-то он в этот раз задерживался у него. Обычно эти ночёвки дольше трёх дней не продолжались.       Как бы ему так приложить свою руку к проблеме Чонгука, чтобы тот ничего не узнал?

* * *

      Ким Намджун, снова задерживаясь на работе, — и даже не стоит интересоваться из-за кого — возвращался домой поздно. Слишком поздно. Да уж, хорошая у него была работа, самое главное — достойная уважения. Хах, а как же! Настроение было никаким, по правде говоря. Расшифровка: ему было отвратительно и замечательно одновременно. Но всё же весы переваливались больше к положительному, хоть это и было еле различимо даже для самого детектива. Причина заключалась в простом: его «светлая» сторона, именно та, что пыталась бороться с демонами, испытывала горестные страдания — боль, стыд, ненависть к самому себе, а та сторона, что доминировала над первой, упивалась этим и дико гоготала.       Всё дело в том, что одного из ненавистных ему коллег уволили к чертям собачьим, уволили! Ему до сих пор не верилось, что он больше никогда не услышит этот поросячий голос, который постоянно звал Нама не иначе, как «детективчик». И этот смех, будто похрюкивание довольной жирной свиньи, которую можно было бы здорово разделать, замариновать, а затем и зажарить на костре... Но Намджун не ел свинину.       Этот обрюзглый недокоп нечаянно пристрелил гражданского, который каким-то чудным образом оказался на месте преступления после того, как его оцепили, и принял его за не успевшего сбежать преступника. Сначала начальство, конечно, пыталось всё тихонечко замять, но погибший оказался сыном какого-то бизнесмена-миллиардера с громкой фамилией Хван, и всё, естественно, пошло через ж... не по плану. Эта фамилия ни о чём не говорила Ким Намджуну, но в то, что карма существует, он стал верить сильнее.       Однажды она тоже его настигнет, ведь все люди грешны, и он не был исключением.       Как по итогу, радость так и сквозила из него, ведь на одного дерьмо-работничка стало меньше в их отделе, но в груди сидело, словно настойчивое напоминание, совершенно противоречивое чувство. Что же они были за копы, если невинные умирали от рук правосудия? Что же он был за коп, если люди продолжали умирать?       А сам-то он мог вообще считать себя человеком? Хватало ли ему человечности и мужества, чтобы он смог раз и навсегда покончить с этим дерьмом?       Мир был уж так устроен: сколько ни борись со злом, где-то всё равно оно будет рождаться и существовать. И это есть, было и будет правильно. Во тьме есть свет, а в свете тьма. Абсолютной правды не существует, как и не существует абсолютной лжи. Или же правда есть, но она не одна и её не две, и ровно также с ложью. Может, убийца не обязательно преступник, а быть преступником не означает быть плохим человечком, который ворует, и не важно что: жизнь или колбасу в продуктовом, — в общем, тем, кто нарушает выдуманные правила. Это сумасшествие, в котором Ким Намджун копался, как червь в гниющем трупе, резво и со вкусом. Поэтому отчасти ему было насрать, что какой-то несовершеннолетний дебил сдох по собственной тупости, что у него не было даже оружия, что он мог бы жить, как и другие людишки, что просто-напросто он не заслуживал смерти (или тюряги), даже будь он преступником, ни по одной причине. Ведь все ошибаются.       Зачем же было придумано понятие «прощение», если прощать никто никого не собирался? Но и с другой стороны: ну, помрёт какой-нибудь мудак или хоть ангел во плоти, и что дальше? Мир не сдвинется с места, потому что он уже катился неминуемо в пропасть, которую ещё любят называть концом света.       В конце концов, смысла в принципе не существовало. Ни в одной умной мысли, ни в одной классной книге, ни в одном комедийном сериале, ни в одной жизни его не было.       Да, это был психодел чистой воды, по крайней мере для Намджуна. Но его окаянный ум и сердце, которое лишь умело качать кровь, воспринимали его, как кто-то другой мог бы собирать кубик Рубика, или кто-то ещё быть помешанным на современных (ни капли не пугающих) фильмах ужасов, или как ещё кто-то совершенно другой, закидываясь лёгкой наркотой. В общем, увлекательно и забавненько.       Что ещё было призанятней, детектив Ким с этой вечно бурлящей дилеммой в своей голове жил и чувствовал себя вполне хорошо.       Да, Джуну было плевать, когда он узнавал о чьей-то смерти. Человек уже умер, на кой чёрт переживать об этом, тем более, если он тебе даже не знаком? Он мог бы спросить это у Юнги раз триста, но и так знал, каков будет ответ, так что необходимость лишний раз трепать языком отпадала сама по себе. Куда веселее было искать очередного придурка-нарушителя, пытаться понять, какого размера мозги у него в черепушке, судя по тому, как тот убирал за собой следы, и всему прочему.       В этот раз причина его веселья была иная, но всё же она была. Поэтому, шагая по ночной улице под яркими фонарями, он еле-еле сдерживался, чтобы от счастья не побежать вприпрыжку домой. Его широкая улыбка с ямочками без сомнений заражала ещё гуляющих людей, и те хихикали и тоже начинали улыбаться, смотря на этого огромного дяденьку с милой-милой моськой. Но Джун этого совсем не замечал, погрузившись в головой в свои мысли и раздумья.       Сейчас ему очень и очень хотелось бы эдакого праздничного угощения для самого себя любимого, наподобие того, что брал себе обычно Мин, но не алкогольного характера. Он же был за правильный образ жизни. Сигареты были исключением.       Размышлять, что же ему взять в единственном ближайшем по пути магазине, долго не пришлось. Сладкое он особо не любил, еда у него ещё была в холодильнике, и поэтому остался лишь один вариант, до жути привлекательный. И всё, что для этого нужно было, — это табак и угли. Не зря же ему подарили кальян. А то валялся без дела на балконе уже около года. Наступило время его опробовать.       Намджун уже приближался к магазину, в котором на самом деле было ещё много всего разного, — и как в этом крошечном помещении столько всего помещалось, он не знал — когда услышал вдалеке чьи-то приглушённые разборки. Два голоса — один женский, взрослый, и второй юношеский и знакомый-знакомый — о чём-то очень громко спорили. Где-то он уже слышал этот недовольный тон мальчишки... Нам приостановился, пытаясь вглядеться в неосвещённую часть улицы, где, видимо, перегорели два рядом стоящих фонаря, и где происходило не его собачье дело. Но как же, блять, было интересно увидеть обладателя этого голоса...       И как только парнишка бешено прокричал, наверное, матери: «Когда ты уже отвалишь от меня?!», Джун сразу узнал его. Он даже не стал дальше пытаться вглядеться туда, где его глаза уже не видели без очков, и только довольно кивнул головой, когда прозвучала звонкая пощёчина, а вслед за этим воцарилась между этими двумя тишина.       Мать была, наверное, ошеломлена собственным поступком — она так и замерла с поднятой ладонью, глядя во все глаза на сыночка. Он схватился за лицо, и теперь оно было слегка отвёрнуто от женщины. Будь у Джуна дети, — и именно поэтому, на примере этого идиота, он их (больше) не хотел — в таком бы случае он тоже бы не сдержался, да и зачем? Если словами не ясно, можно и без слов всё донести. А может, он бы и вообще не стал париться: хер с ним, пусть делает, что хочет. На собственных ошибках выучится, а если уж и жизнь ничему не сможет научить, то тут только один конец (или два): либо абсурдная смерть, вроде какого-то Хана или Хвана — чёрт его знает, либо тюряга. Хотя одно другому не мешало.       Всё же женщина опустила свою дрожащую покрасневшую ладонь, будто скрывая от своих глаз собственное преступление, и что-то сказала ему. Наверняка это было что-то вроде «Ты наказан» или «Сейчас же едем домой».       Детективу, наблюдая за всем этим, захотелось покурить. Очень захотелось. Ох уж этот Гуки...       Женщина села в недалеко припаркованную машину за руль, и парень поплёлся следом. Он сел на заднее сиденье, направив свой ошалелый взгляд себе в ноги, и машина медленно тронулась.       «Гуки-Гуки... Раскрытая книжонка. Мне даже не нужно прилагать усилий, чтобы что-то о тебе узнать», — Намджун хмыкнул и вдруг решил, что табак со вкусом вишни хорошо вписался бы в его красочный вечер. Сегодня его ждала хорошая ночь.

* * *

      Чонгук забежал домой первым мимо косых взглядов прислуг и брата прямиком в свою комнату, потому что это был единственный способ избежать разговора с матерью. Но правда была в том, что он не сбегал, а лишь отсрочивал неизбежное.       Постоянно увёртываться от чужих рук не получалось. Рано или поздно его обязательно ловили, и начинались тёрки. В смысле, реально тёрки. И тёрли, кромсая в мелкие клочья, его душу — хрупкое нечто, которое нельзя увидеть или потрогать руками — которую он прятал под своим раздутым эго.

«Чонгук, ты выходишь за все рамки!»

      Он осознавал это как никто другой.

«Чонгук, ты не должен быть таким!»

      И каким же ему быть?

«Чонгук — ты мой сын и ты будешь меня слушаться!»

      Несомненно.       Затем он затыкал уши, собирал вещи и уходил. Или, когда уйти возможности не было, он кричал. Много кричал, отчего потом петь было больно на протяжении недели, но он не позволял себе брать перерыв. Когда же орать до срывов в голосе становилось невыносимо и физически, и морально, попытки что-то доказать уже казались смешными (и безрезультатными), он начинал молчать. Всё вокруг переставало существовать: брат, стоящий вдалеке, что осуждающе качал головой, растворялся, оставаясь далеко за пределами сознания Чонгука, как и мать, пытающаяся вразумить своего ребёнка, словно объясняя собаке, что грызть обувь совсем не обязательно, как и отец.       Отец просто ждал. Он не пытался что-то сказать. Лишь наблюдал за женщиной, которая не умела останавливаться, и прерывал её, лишь когда процедура воспитания была доведена до её логического конца.       Говорить он никогда не пытался. А когда пытался это сделать Чонгук, он молчал. Правда, эти попытки Гук быстро оставил, поняв, что отцу это не нужно. Может быть, он считал, что воспитанием должна заниматься мать, и потому доверял весь процесс ей. Или, может, у него не было времени и сил. А возможно, ему действительно было нечего сказать. Да и что бы он ему сказал? Всё, что нужно было знать Чонгуку о себе, он уже слышал от матери не раз и не два.

«С тобой бесполезно разговаривать! Тебе что ни скажи, ты всё в штыки воспринимаешь. Я хочу как лучше для тебя! Я же твоя мама! Ты ни с кем не общаешься: ни с отцом, ни с братом, а мне только и умеешь хамить! Тебе что, приносит это удовольствие? Тебе нравится доводить меня до слёз?! Неужели ты не понимаешь, что если ты будешь таким, у тебя так никогда не появятся нормальные друзья! А твой разгульный образ жизни — это что вообще такое?! Об учёбе забыл, водишься непонятно с кем, куришь, а может, ещё и пьёшь? Ты посмотри на себя, посмотри! Нам стыдно, что ты наш сын! Мы тебе даём всё: и деньги, и... возможность учиться в самой элитной школе! И... Да Господи, так сложно отплатить нам хоть чем-то?! Мы столько всего в тебя вложили, а что в итоге? Где наша благодарность?!»

      Чонгук столько раз это слышал, что мог бы с лёгкостью предугадать, что хочет сказать женщина, только по её глазам и жестикуляции. Он столько раз это слышал, что уже давно понял мысль, которая была вложена во все эти громкие речи. Стать достойным фамилии Чон. Но какой был с этого знания толк? Только обида и боль. Его самого никогда не слушали и понимать никогда не пытались. И раз словами было не достучаться, Чонгук действовал. Но всё стало хуже.       Для Чона это была борьба, в которой отступать нельзя было ни на шаг, иначе его могли повалить в любой момент, и тогда подниматься на ноги, вырываться из стальной хватки будет гораздо сложнее, чем было противостоять сейчас.       Может, Чонгук не хотел рождаться с золотой ложкой во рту, а хотел бы быть обычным ребёнком, в которого вкладывали что-то кроме денег. Он не хотел заводить «нормальных» друзей, ему хотелось дружить с кем-то, кто бы его понимал и поддерживал. И слава богу, он нашёл такого человека. Одного-единственного, со своими прибабахами и тараканами, с которыми Гук смог найти общий язык.       Ещё ему хотелось найти кого-то, кто нуждался бы в нём и ценил каждый проведённый с ним момент, и Чонгук хотел бы действительно почувствовать это в ответ. Это необычайное состояние, которому посвящают песни, книги, которым вдохновляются легендарные и начинающие поэты...       Одно из его любимых стихотворений современного поэта, о котором толком никто и не знал в его школе, начиналось как-то так:

«Если бы знал, что всё закончится ровно тогда, я, как утопающий в спасательный круг, в тебя бы вцепился. Я бы загадал навечно целовать твои уста и ни на секунду бы не отпустил твоих рук. Я бы, наверное, снова влюбился...»

      Что-то в нём было привлекающее, в этих словах, за которыми, казалось, пряталась боль. Наверное, кем бы ни был этот человек, пережил ужасное для своей души расставание с любимым человеком и даже так он не перестал любить.       Не это ли восхитительно?       Он хотел бы тоже написать что-то такое красивое, нежное, наполненное настоящими чувствами, но... Неудивительно было, что у него не выходило. Если ты никогда не пробовал пиццу, что ты можешь о ней сказать. Что она вкусная? Или наоборот? Конечно, можешь.       А что насчёт хрустящей во рту корочки, которая контрастирует с нежными кусочками курицы, тающими во рту вместе с тянущимся горячим сыром?..       Это вряд ли.       Всё, что было в голове Чона, оказывалось на листке помятой жизнью тетради. Да, наверное, рифма была не такая уж и плохая, но кого она могла зацепить? Чёрно-белые стихи без доли прекрасного... И такими же были его песни. Но Тэхёну они всё равно нравились, несмотря на некую тоску, поселившуюся в минорных тональностях и небыстром темпе.       Как он говорил: «... Чувственно, Чонгук, это очень чувственно... Будь у меня хорошие лезвия, я бы обязательно...» В общем-то, такая у него была поддержка. И Чонгуку это было по душе. Если Тэхёну нравилось, то могло бы понравиться ещё кому-нибудь. А когда кому-то нравилось его творение, ему и самому начинало очень даже нравиться.       Гук закрылся изнутри и плюхнулся в кровать. Щека всё ещё горела после смачного леща правой ладонью, увешанной кольцами. Хотелось завыть от обиды, но молодой человек говорил себе: Заткнись. Не смей. Тебе плевать. Плевать. Плевать.       Но вообще-то было далеко не плевать. Она его ударила. Мама его ударила. Да, он перегнул палку и заслуживал бы наказания вроде очередной унизительной тирады, но... не пощёчины. Этот удар был будто бы её немым криком заткнуться, жёстким напоминанием, что он всё ещё и навсегда её щенок, на лай которого нельзя обращать внимания, иначе из него никогда не получится выдрессированный пёс. Она снова указывала ему место.       «Нахуй», — подумал Чонгук, имея ввиду «Нахуй думать об этом». Потому что всё это было равносильно ковырянию ранки. Больно и бессмысленно.       Он достал айфон с раздолбанным защитным стеклом, который давно было бы пора снять, залез в инстаграм, и вбил в поисковик: Ким Намджун. М-да... Такая себе была идея, если быть честным. На экране появилось много аккаунтов с таким именем. Слишком много. Но Чонгук принялся их все просматривать.       Спустя время телефон отправился в полёт, а парень от бессилия всё же завыл в подушку. Того Ким Намджуна, который ему нужен был, не было вообще! И всё же хорошо, что он не снял защитку, а то остался бы без мобильника...       «Может, он сказал ненастоящее своё имя? Или его вообще нет в инсте. Или...»       Его раздумья прервало уведомление, пришедшее с телефона, что валялось у самой двери. Чонгук нехотя поднялся с постели и подобрал айфон, снимая его с блокировки.       Оповещение гласило: [jung.moll]: kth95___ впервые за долгое время сделал(-а) публикацию.       Чонгук без замедлений открыл аккаунт хёна, чтобы посмотреть, какую херню на этот раз тот выложил на всеобщее обозрение. Но, взглянув на пост, Чонгук вообще выпал: на фото был Тэ, придерживающий симпатичную девушку за талию, в которой Гук узнал бывшую Кима, а подпись вообще убила: «Love/Again».       Это ещё что за выкрутасы?! Значит, пока он тут страдал, Тэхён успел опять закрутить отношения с девкой, которая в прошлый раз чуть ему все волосы не выдрала, потому что Тэ, видите ли, лайкнул фото своей любимой актрисы. Выбрал эту бешеную суку вместо спасения своего друга..! Ну уж нет, Чонгук это просто так не оставит.       Он зашёл в их чат и принялся строчить послание. Конечно же, в шутку.       [jung.moll]: Ты так легко предал нашу дружбу. Поверить не могу...       Ответ не пришлось долго ждать. На лице Чона появилась озорная улыбка.       [kth95___]: Чонгук, я хотел как лучше для тебя, поверь.       Пришедшее сообщение вызвало в парне недоумение. Это в каком ещё смысле? Но ломать голову не пришлось — следующее сообщение прояснило всё.       [kth95___]: Они все за тебя волновались, и я просто не мог игнорировать Хосока.       Да ладно...       Так вот в чём было дело. Вот, как мать нашла Гука. Тэхён слил брату его местонахождение. Просто избавился от него, как от лишнего груза. Как же это всё, блять, было смешно до одури. Действительно предал. Так легко. Так просто. И верилось в это настолько сложно, что отчего-то защипало глаза, и появилась пелена от слёз.       Думал, хоть что-то дорогое есть у него в жизни. Думал.