Убийство Бога

      Чонгук идиот? Нет, точно нет. В каком таком месте? Он никогда таким себя не считал, но, сидя в кафешке напротив Намджуна, он задумался об обратном. Мужчина сидел, изучая меню, так, словно он был здесь один. Его совершенно не интересовал мальчишка, как и всё то, что предлагало это заведение. Всё в нём было неправильным для Намджуна: и блюда, и цены заоблачные. Это так малой решил выпендриться? Хах, детектив ждал чего-то такого. Конечно же, никаким свиданием он это не считал, и правильно Чонгук понимал, что его согласие пойти с ним в кафе — подачка. Мол, так уж и быть, дам я голодному псу кость. Но Чонгук не был псиной и кости он не грыз, хотя именно так он себя и чувствовал.       Молчание всё дольше затягивалось, и Гук понимал: нужно что-то сказать. Что-то. Хоть что-то.       — Эм... — парень всё мялся, ёрзал на стуле, постукивая пальцами по столу, а сейчас так вообще решил выбесить Джуна своим мямленьем. Вперёд и с песней, как говорится; Джун терпеливый человек. — Долго ещё? Ой, то есть... Выбрал уже?.. Или нет?..       Детектив наконец поднял свой взгляд на него. Блять, ну за что? Конечно, поначалу ему было даже забавненько, хотя он не понимал, что в пацане такого интересного и манящего, но сейчас у него открылись глаза: скорее всего, это было что-то вроде ностальгии по временам, связанным с детдомом и «братом».       Теперь же было нихера не весело. Этот распиздяй заимел смелость заявиться к Джуну в отдел. Как только смог, блять, хотелось бы спросить. А спрашивать и не нужно было: Ким сам-то проебался, когда ясно дал понять своим коллегам, что этот гадёныш — его брат. Ха-ха-ха... Он-то? Вот этот?       Какого хера его дёрнуло позабавиться с пацаном? Он даже не задумывался о последствиях... Блядская чертовщина. И мог бы он припугнуть парня как-нибудь, чтобы отъебался наконец, и даже задумывался о том, что мог бы сразу сказать, что пацан самозванец. Но что о нём подумают коллеги? Что? У них определённо возникнет один вопросик: что связывает Кима с подростком? Теперь было поздно.       Свин сразу же нарисовался возле гостя в их отделе, и даже Юнги выпрыгнул из-за своего стола, захотев познакомиться поближе с частичкой семьи Ким Намджуна, поэтому мужчина и согласился пойти в кафе на псевдосвидание — побыстрее увести малолетнего дурака, которому взболтнуть лишнего — раз плюнуть.       Для Юнги увидеть Чимина собственными глазами было чем-то нереальным, из ряда «ахуеть-не-встать», ведь Ким Намджун оберегал своих родных от всего мира, выстроив стену прочнее вольфрама. Оно и понятно — потеря любимого человека ломает... Всё же это был ребёнок, которого взяла под опеку пропавшая Сокджин и Джун, не успело им исполниться и тридцать лет. Никто особо не лез в душу (и в родословную) добряку Киму, но... Если быть честным, сначала Юнги смотрел на младшего Кима, словно заворожённый, а когда один из коллег назвал его «школьничком», Юнги растерялся, ведь Чимин уже должен был быть студентом.       «Наверное, что-то спутал, обалдуй», — подумал тогда Мин о следователе Хан. Да и парень-то не выглядел как школьник уж совсем: чёрная рубашка, заправленная в классические чёрные брюки и такие же туфли Дерби. Просто и со вкусом.       Зато Джун считал, что выглядел Чон этот как идиот. Нет, он был идиотом.       — Спешишь куда-то?       О да, Чонгук очень спешил. Он хотел успеть на похороны Хван Хёнджина — парня из такой же золотой семьи, как и сам Чон, — на которые вся их семья была приглашена попрощаться. Чонгук не очень хотел туда идти, но мать заявила, что если сын решит сбежать, то она самолично его найдёт и притащит за ухо. И Гук знал, найти она его могла и без Тэхёновой помощи. Если эта женщина чего-то сильно захочет — обязательно заполучит. Может, это была не такая уж и плохая её сторона, но в случае Чона это был стыд и позор.       — Нет, а ты? — Чонгук нервничал. Сильно нервничал и тупил. Честно сказать, он еле сдерживался, чтобы не ударить себя по лицу, ведь да! Естественно, Ким спешил. Гук вырвал его с работы, и по воле судьбы тот согласился... Вроде и везло юноше, а вроде и нет: выбрал неудачное время.       Всевидящий и в то же время нечитаемый взор детектива опустился вниз, на стол.       — Тебе звонят.       Чонгук мгновенно схватил телефон, что стоял на беззвучном режиме, пытаясь скрыть от мужчины абонента, и скинул звонок.       «Господи, хоть бы он не увидел...» — Чонгук с опаской поднял лицо, молясь, чтобы всё обошлось, но...       — Скидывать звонок от матери нехорошо, Гуки, — Намджун приподнял уголки губ. Всё же ему было чуть-чуть потешно.       Сердце Чонгука ухнуло вниз от всего и сразу. И от того, что Джун снова сделал это, что он увидел на экране телефона имя абонента, и что наверняка он вспомнил свои поставленные условия... А копы вообще хоть что-то забывают?       — Кстати говоря, как ваши дела? — и не нужно было гадать, чьи это — ваши.       — Нормально, — и голос дрогнул.       Да, Чонгук лгал. Но у него и не было вариантов! Помириться с матерью, серьёзно? Серьёзно, блять? Это невозможно. Она не станет его слушать и они поссорятся, в общем-то Чон знал этот сценарий. А прогибаться не хотелось.       Улыбка детектива стала шире, разрастаясь, словно у Чеширского кота, хитрая-хитрая... Гук побледнел. Это было не к добру...       — Набирай номер матери и ставь на громкую связь.       — Что?       — Сейчас же.       Чонгук огляделся: кое-где сидели гости, не больше пяти человек в целом, но дело было даже не в этом. Он не будет с ней говорить, тем более при нём! Ни за что и никогда!       — Но здесь же люди...       Мужчина резко встал, со скрипом отодвигая стул, некоторые посетители даже обернулись на шум. Чонгуку стало не по себе: опять он был снизу. Нам холодным взглядом смерил Гука, едва сдерживая экстаз от страха и вожделения, что плескались, смешиваясь, в тёмных юношеских глазах. Как же ему нравилось это чувство собственного превосходства.       Мужчина пошёл в сторону уборной, и отчего-то Чонгуку показалось, что то было приглашением. Без задних мыслей Гук схватил телефон и на ватных ногах поторопился вслед, еле успев проскользнуть в уже закрывающуюся перед ним дверь. И если Чонгук только мог представлять их первую встречу — как незнакомец прижал его к стене и словно окатил его ведром холодной воды, успокоив его гнев, который всё не утихал с того момента, как Гук (не в первый раз) сбежал из дома к (бывшему) другу — водя по твёрдому члену рукой до оргазма, то сейчас его мечты превращались в реальность. Только захлопнулась дверь за Чонгуком, как его прижали к холодной стене спиной, а на плечо легла крепкая ладонь. Мозолистая, уверенная... Ким сжал худое и острое плечо юноши, упиваясь парнишкой, словно вампир кровью. Кто бы мог подумать, что Джуну чертовски нравилось собственное отражение в чужих глазах с примесью ледяного страха и горячего желания. Мужчине нравился этот контраст. Но этого было недостаточно.       Намджун повёл бровью, мол, здесь только мы. А Чонгуку было уже и не важно. Он стал согласен на всё, и член, который твердел со скоростью света в трусах, тоже был согласен на всё, да хоть податься в работнички к папаше. Парень взволнованно достал мобильник, набирая номер последнего пропущенного, и прижал телефон к уху. Ким склонился над ним, вслушиваясь в гудки, пока Гук отпечатывал в своей памяти эти фрагменты: небольшие глаза с длинными тёмными ресницами и нависшим веком, обычный аккуратный корейский нос, пухлые бледноватые губы, тёмная кожа, жёсткий чёрный волос, обычный запах одеколона, и даже одежда — джинсы, футболка, кожанка... Всё в нём было обычное. Таких мужчин было полно, но не с такой аурой, как у Ким Намджуна. Чонгук хотел именно его. Хотел не его тело, а жёсткий характер и силу. Нет, тело, конечно же, тоже хотел и даже очень, но, в общем-то...       — Ты снова сбежал! Неужели тебе совсем не жаль мои нервы!? В конце концов, это похороны твоего друга! — Мама. Снова орала. И как же Чонгуку было стыдно, но больше не за маму, а за колом вставший орган, который он прикрывал свободной рукой.       Может, (без может) в других обстоятельствах он бы устроил ссору, потому что зажравшийся сыночек семьи Хван не был и никогда не стал бы ему другом. Он никогда его не понимал. Но сейчас у Гука во рту всё пересохло, и он не знал, что нужно было говорить и нужно ли что-то вообще было говорить, когда напротив стоял объект его сновидений и дрочки, которая удовлетворяла его, по правде говоря, на троечку.       «Чонгук, соберись. Там мама», — мелькнуло в голове, а «там» означало по ту сторону трубки, пока он здесь, думал о том, о чём не следовало.       — Извини меня, мама, — прошептал Намджун, диктуя Чонгуку, будто в детском саду.       — Извини меня, мама, — залепетал он, не смея отрывать взор от другого — безжалостного и гипнотического.       — Чонгук? — мама была явно смущена: Чонгук извинялся? Чонгук-то?       — Я хочу попросить у тебя прощения за всё, — одними губами говорил Намджун, и Чон мог поклясться, что почувствовал щекочущий воздух, исходящий изо рта мужчины, на своих.       — Я... Я хочу попросить у тебя прощения за всё, — голос затрепетал, словно у мальчишки, что вот-вот мог расплакаться. Что он такое говорил?       — Чонгуки, — вдруг разнежилась и заволновалась мать. — С тобой всё хорошо?       — Нет, мама. Я вдруг понял, что был слишком груб с тобой, и...       — Нет, мама. Я вдруг понял, что был слишком груб с тобой, и... — отзеркалил Гук детектива и уставился на него, ожидая, чтобы продолжить, но чужой вдруг изменившийся взгляд заставил его протрезветь: Джун ждал. Он не собирался говорить ни слова и действительно ждал. Дьявольски насмехался.       Чонгук вдруг понял, что вот он, его страшный сон: он извиняется перед мамой, совсем забыв о том, чего так сильно желал, но не потому что сдался.       А что «и»? Что дальше? Что он постоянно заводил скандалы и отстаивал самого себя? Что срывался и ненавидел? Ненавидел её позицию, её нежелание услышать сына, её слёзы, собственную слабость, чувства, ненависть к своему же гневу? Ненависть к самому себе?       — Я просто хотел быть собой. Я правда хотел, но... Теперь я не знаю, — на глаза навернулись слёзы, и Чонгук невольно опустил голову вниз, позволяя капле слезы упасть на кафель между их ног. — Я, кажется, сделал только хуже. Мам, я... Мне так жаль... — вырвался громкий всхлип, и Гук едва успел ладонью прикрыть рот.       Крепкая ладонь слегка сжала его плечо.       — Я тоже была груба, Чонгук. Мы все делали только хуже, сыночек. Чего ты плачешь? Что же мы, не семья? Помириться не сможем, солнышко? Хочешь, я за тобой приеду? Мы сходим куда-нибудь, поговорим... Хочешь?       Хотел ли Чонгук? Ему было страшно, но он хотел попробовать. Ещё раз.       Рука сползла с плеча, а спокойные шаги и тихо закрывшаяся дверь дали понять Гуку, что всё было в порядке.       — Да.       Телефонный разговор кончился слишком легко и просто, без выкриков друг другу в адрес нелестных выражений, злости и бесконечного ощущения неправильности. Он, Чонгук, был неправильный. Как и мама, и папа, и брат, и вся их семья, плешь и дыры которой прикрывал деньги и статус, и всё прочее, мерзкое Гуку.       Молодой человек вышел на улицу, по пути высматривая Кима, но, как и ожидалось, тот просто ушёл. Свидание? Боже... Сплошной стыд и позор. И всё, ради чего он так старался, пошло к чёрту: одежда, которую он так тщательно подбирал, чтобы выглядеть взросло и соответствующе, макияж, причёска... Но они же ещё обязательно встретятся? В ином случае Гук снова найдёт Ким Намджуна.       Спустя двадцать минут знакомая машина припарковалась у кафе, и Чонгук залез в салон расстроенный, заплаканный и красный, как рак. Вот же позорище... Ещё никогда он не позволял матери или кому-то другому увидеть его слёзы да и хотя бы знать, что Чон способен плакать. Он не мог посмотреть на неё или сказать хоть что-то... Всё казалось странным и нереальным, как и весь этот день. Так они и поехали в тишине.       Дальше всё было как во сне. Мама припарковала машину в парке и вышла из машины почти одновременно с сыном. Только сейчас он заметил, что она была не в чёрной одежде. Хотелось Гуку верить, что, возможно, это означало, что ей был важнее свой живой сын, чем чужой и мёртвый.       Они шли бок о бок, раздумывая каждый о своём, пока она не остановилась и вдруг не прижалась к нему. Её голова едва доставала ему до груди. А он так и замер: с приподнятыми руками и с испугом на лице, как и в день, когда она дала ему пощёчину. И медленно, словно каждым действием он мог спугнуть этот момент, приобнял её. Женские хрупкие ладони утешающе гладили его спину.       Затем она расплакалась, и он подхватил, зашмыгав носом, полным соплей, а после был очень долгий разговор.       Конечно, они спорили, пытаясь друг другу что-то донести, но теперь мама почему-то смеялась и щёлкала сына по раскрасневшемуся носу, вместо того чтобы кричать и ругаться. А Чонгук в ступоре глядел на неё, будто на сверхъестественное явление. Что-то начинало меняться. Гук знал, что ему предстоял очень долгий процесс и кропотливый, словно ручная поделка, и многое, что он таил в своём рукаве, возможно, ему придётся оставить надолго, а то и навсегда, и всеми силами пытаться не разрушить семью, а влиться в неё. Стать настоящей семьёй.       Чонгук же никогда не отступался.

* * *

      — Подожди, но... Почему именно Лыни? — девушка сидела на чужом покрывале у реки, угощаясь рисовыми пирожками с мясом, которые приготовил её друг. Они познакомились совсем недавно, но ей казалось, что это была любовь с первого взгляда. Он был не таким как все.       Сегодня она приехала на встречу (или свидание), следуя инструкциям вроде «никому не говори», «приедь туда», «отыщи меня», и она всё сделала. И нашла его. Всё это было странно, но захватывающе. Ещё ни один парень её не приглашал так на свидание... Вокруг была только природа и они вдвоём. Романтика? Нет, гораздо лучше.       Лыни хихикнул:       — Потому что loony с английского — «чокнутый», — это его прозвище. Скорее, кличка, которую ему дали в юношеские годы. Тогда он её ненавидел, ведь, когда его называли шизиком и смеялись, он думал, что это плохо. Плохо — быть ненормальным. Но сейчас ему нравилось, ведь в его доме ему разрешали быть таким и даже поощряли конфетами! Любимыми конфеточками!       — Это жестоко! — возмутилась девушка, всё ещё улыбаясь. — Ты очень даже милый... — её щёки порозовели, и ещё она считала его очень красивым.       — Кто-то уже мне это говорил... — хмыкнул молодой человек, вглядываясь в гладь реки. Она была спокойная-спокойная, и это ему ужасно не нравилось. Ему то и дело хотелось попрыгать, встать, сесть, пораскачиваться, но сидеть так спокойно, словно эта вода... Нет! Он не мог.       — Что? Кто? Что ты улыбаешься? Эй! — она вела себя мило, словно это было ей не так уж и важно, но, вообще-то, она ревновала. Разве парни так говорят девушкам, которые им нравятся? Она же нравилась ему?       Лыни улыбнулся лишь шире, не спеша переводя загадочный взгляд с реки на девушку.       — Та, кого ты ешь.       О чём он говорил?.. Мясо во рту просто таяло. Что это было: говядина или свинина? Наверное, второе, но, если быть честной, она сомневалась.       — Что, прости? — её голова начинала кружиться.       Лыни лишь прыснул от смеха.       — Я шучу, не переживай.       — Да, я сразу так и подумала, — ни черта. Ей стало не по себе от такого юмора. Но иногда этот парень выкидывал что-то за рамки выходящее. Стоило ли волноваться? Это придавало ему больше шарма. Он был необычный. Особенный. Она была тоже особенная. Они подходили друг другу. Наверное... Почему-то перед глазами начинало всё плыть, и тошнота противно подкатывала к горлу. — Лыни...       — Я бы ни за что не потратил чудную человечинку на такую уродливую и тупую бабу, как ты, — он рассмеялся.       Может, всё же стоило волноваться? Может. Но девушка уже проваливалась в глубокий сон, падая и ударяясь головой об бутылку с соком, который пила лишь она. Лыни подскочил на ноги, словно ошпаренный, хватая девку за ногу и таща к недалеко припаркованной машине.       Вот это свидание, он понимает! Свидание так свидание! Что надо! Но лучше бы они пошли на американские горки, поели бы сахарной ваты, а не вот эта скукота... Ну сейчас он с ней повеселится как следует!       Но сначала нужно приехать домой! Домой! Домой!