IX
Ложь.
Намджун его любит, Намджун любит Чонгука, Намджун любит…Убивать.
Видели ли вы, как убивают? Видели ли вы, как умирают? Чонгук видел. Он видел радость палача, его наслаждение. Видел, как с омерзительным хрустом ломались человеческие кости. Видел рождающуюся в убийце страсть. Он видел осознание смерти в глазах ещё живого человека. Да, мальчишка, не боявшийся дерзости по отношению к матери, угроз одноклассников и драк — вдруг испугался. За мать, которую он так сильно ненавидел, за отца, безразличие которого приносило тревогу, за брата, безволие которого никогда не понимал, за друга, который ранил дважды. И чем всё это обернулось? Чонгук позволил Намджуну убить невинного человека, девушку, что с надеждой во взгляде смотрела на Гука, веря, что парень выберет её, но… Теперь чонгуковы руки были по локоть в крови, ни разу не держав оружия, ни разу не причинив кому-либо физической боли. Он ведь не виновен, верно? Ведь не он убил её, ведь не он свернул ей шею, ведь не он…Убийца.
У него был выбор. И он его сделал.Чонгук очнулся в загородном доме — логове монстра, пожирающего людей. Из приоткрытого подвала доносился чей-то скулёж. Намджун протянул ему телефон, на котором уже был набран номер полиции, и Чонгуку оставалось лишь нажать на одну кнопку, но…
«Ты можешь спасти её и, возможно, ещё очень много девушек. Меня осудят, посадят. Но твоя семья, твоя любимая мамочка… Я обещаю не оставить её в живых».
«Ты не успеешь».
«Я — нет, но мой брат — да».
Чонгук выбрал безопасность своей семьи. Чонгук выбрал молчание. Он смотрел, как связанную обнажённую догола девушку выволокли из подвала, как дотащили за ноги до кухни, где всё уже было подготовлено — на полу, столе, стульях лежала клеёнка, наточенные ножи — и положили на широкий стол. Чонгук выбрал смерть. Она, Чонгук раньше думал, словно паршивый кофе с моральной болью вместо сахара и душевными муками вместо молока, но нет. Чонгук ощущал каждой клеточкой тела её присутствие. Она везде: и внутри парня, и извне. Она витала в воздухе, а Чонгук добровольно её вдыхал, травился ею, позволял гнить.Гнить самому себе.
Это не больно, не неприятно. Это никак. Он знал, что гниёт, чувствовал, как разлагается, распадается, но не знал, что поделать с этим.А нужно ли?
Чонгук не спал. Спать не хотелось, как не хотелось и есть, не хотелось идти в школу, не хотелось ничего, но теперь Чонгуку нужно было делать вид, что всё в порядке. Он оделся, заклеил лоб пластырем, перед мамой оправдавшись, что подрался с одноклассником, и пошёл в школу. Ну почему, почему, почему? Почему именно Намджун? Почему именно в него Чонгук влюбился? Почему именно Намджун убийца? Почему эти блядские чувства, которыми он так упивался, находясь рядом с этим монстром, не проходили? Почему отголоски здравого смысла — осуждение, ненависть, сожаление — сливались с этой чёртовой влюблённостью, боролись, становясь единым? Почему он всё ещё вспоминал руки, которые душили живую девочку, ухватившуюся взглядом за свой последний шанс выжить, — за Чонгука, заплаканного и запуганного — но так нежно обнимали его? Почему он с волнением думал о глазах, с жадностью и голодом смотрящих на затихающую жизнь, но таких красивых, тёмных и глубоких, напоминающих горячий шоколад — сладость детства, о которой до сих пор грезил, словно дитя? Чонгук выжил из ума, вышел за границы нормы, потерялся, забылся. Он должен ненавидеть. Так сильно, как только может. Он должен породить ненависть в себе же, должен взрастить её в своём сердце, должен выстроить из неё новую оборону, что вдребезги разбила любовь. Любовь… Известна ли она вообще Намджуну? Нет, Чонгук в этом твёрдо уверен. Намджун не человек. У Намджуна нет души — есть лишь сумасшествие. Безумие. Болезнь, от которойКак же наивно.
Чонгук забежал в школьный двор, виляя между учениками, что неспеша направлялись в здание. До занятий было ещё около получаса, но сегодня как никогда парню не терпелось оказаться внутри. На протяжении всего пути он то и дело оборачивался и озирался по сторонам. Ему казалось, что кто-то ступал за ним по пятам, и, может, чувства обманывали его, но сейчас ему хотелось оказаться в безопасности, в стенах школы, где сталкер его достать не сможет. Кем бы ни был этот человек (и был ли он вообще) — Джуном или его братом — Чонгука он пугал. Подозрительную личность юноша так ни разу и не заметил, но от того спокойней не становилось. Было лишь обманчивое чувство хладнокровия. Оно будто бы приглушало то, что на самом деле происходило глубоко в парне. Чон пытался прислушаться к собственному внутреннему голосу, хотел узнать, как ему дальше быть, но до него доходили лишь обрывки фраз и слов, никак не связанные между собой. Это была пустота. Ничем не измеримая, никак не ощутимая. Но за ней таилось что-то, что однажды, накопившись, выплеснется за края, размыв границы правильного и нет. Боли и наслаждения. Физического и морального. Тогда Чонгук станет сплошной душевной раной, изредка кровоточащей под белоснежными бинтами и ни черта не заживающей даже с помощью мази. Возможно, он уже становился ею.Девушка замолкла. Секундой раннее она ревела, но не переставала сопротивляться, наверняка осознавая, что не победит. Ей не выжить. Не спастись. Её дух воина ни на мгновение не сомневался, продолжая бороться. Она знала, что умрёт, что голос в голове, называемый «Я», замолкнет навсегда.
Спустя несколько секунд всё кончилось. Намджун отпустил её шею, и её голова слегка повернулась вбок, а глаза остановились на Чонгуке, который никогда бы не смог выбрать её. Её глаза ничуть не потускнели, всё ещё напоминая взгляд живого человека, но Чонгук знал, что это был конец. Для неё. Для него.
«Не смотри, Гуки. Иначе сойдёшь с ума».
Чонгук просто не мог. Не мог. Не мог. НЕ МОГ. Как бы ни хотелось. Она всё ещё будто бы смотрела на него — оцепеневшего мальчика от страха, шока, боли, сожаления, вины.
Смерть. Она была так близко. Казалось, протяни он руку, коснулся бы этого невидимого чего-то, пропустил через себя, и, может быть, его бы и не стало. Это был бы уже не Чонгук. Не мальчик, любивший музыку сильнее всего на свете, не мальчик, мечтающий о признании. Это был бы не мальчик, не человек. Может, просто тело.
«Тогда смотри же».
В руках мужчины сверкнул разделочный нож.
Чего же ты стоишь, Гуки?
Он с лёгкостью перерезал верёвку, сковывающую женское хрупкое тело. Она легко скатилась, освобождая покрасневшие запястья и лодыжки, на коже которых кое-где полопались капилляры и даже выступили крошечные капельки крови.
Бездействуешь?
Её ноги слегка разъехались, а руки безвольно скатились, с тихим стуком ударяясь о поверхность стола. Обнажённой груди без нежности коснулась большая рука.
Тогда смотри внимательно.
Лезвие ножа в мужской ладони коснулось впадинки между ключицами девушки.
Забетонируй каждую секунду в своей памяти.
Его рука стала с нажимом опускаться.
И вспоминай. Каждый день.
Выступила кровь, стремительно побежавшая вдоль ключиц к столу.
Помни, что ты сделал.
Нож неспеша двинулся, разрезая кожу, вплоть до конца женского паха, обогнув пупок.
Помни, кто ты.
Мужчина ловко ухватился за одну сторону разрезанной кожи на рёбрах и с хрустом дёрнул.
Вопль. Чужие прикосновения выжигались на его плечах медленно, проступали из-под толщи эмоций от пережитых мгновений. Голос, такой знакомый-знакомый… он приближался к нему. — Чонгук! Чонгука, слышишь? Это я… Ну же, тише. Посмотри на меня. Чонгук открыл глаза, наконец опоминаясь. Он уже и забыл, что пришёл в школьный туалет, чтобы умыться холодной водой и забыть.Кровь, что стекала со стола на пол. Отрезанные кисти, ступни, кожу и голову, что валялись отдельно от тела.
Ему никогда не забыть этого. Тэхён смотрел на сжавшегося в углу парня, что ревел во весь голос в туалете, в который не решался войти никто из учащихся. Ким хотел найти Чонгука, извиниться за всё, что наговорил, ведь теперь у него была надежда. Он пришёл к школе, надеясь найти младшего где-то поблизости, и… увидел его, дрожащего точно не от холода, бледного и со слезами на глазах. Он то и дело боязливо озирался по сторонам и спешил в место, которому всегда предпочитал компанию Тэ. — Уходи, — моляще, неуверенно, с болью.«Отпусти меня».
«Нет».
В мусорном ведре лежали кости. Там же скальп, некоторые части тела, внутренности. Они были аккуратно завёрнуты в чёрный пакет. Мужчина убрал клеёнку, прежде вымыв её средствами, а разделанное мясо убрал в холодильник. Какие-то куски отправились на сковороду, перед этим недолго пропитавшись в соусе.
Чонгук не смотрел, но слышал и догадывался о каждом действии Намджуна.
«Отпусти меня, умоляю».
«Теперь никогда».
— Куда же я уйду? Разве я смогу тебя бросить? — Тэхён был нежен, ведь видел его боль. Да, Тэхён эгоист, Тэхён чёртов мудак, но он не может без него, не может видеть его слёзы, особенно когда их причина он сам. Чонгук успокаивался под родной низкий голос. Он немного сипел, как и всегда, от чёртовых сигарет, но Чонгуку он всегда нравился, напоминая отдалённый шум океанской воды. Слёзы уже не бежали ручьём по припухшему покрасневшему лицу, грудная клетка вздымалась уже не так судорожно. Тэхёна это тоже успокаивало. Его сердце больше не сжималось до боли. — Я устал от тебя, — карие глаза похолодели. Голос не дрожал. Это больше не была просьба. — Просто исчезни.Мясо обжаривалось на масле. Оно шипело, бурлило. И до ужаса напоминало золотоватый стейк. Чонгук даже не хотел знать, какая это была часть тела. Пахло то ли свининой, то ли говядиной. На соседней конфорке варился в кастрюле рис. У Чонгука скручивался желудок в узел, намереваясь вытолкнуть изо рта всё, что за прошедший день юноша успел съесть. Намджун заботливо переворачивал кусочки лопаточкой, перчил, солил. А Чонгук сходил с ума. Он сидел всё на том же месте, почти напротив распахнутой двери, ведущей на кухню. Запах заполонял каждый сантиметр. Он пропитывал его насквозь.
«Отпусти меня».
«Моё терпение не вечно».
«Отпусти».
— Чонгук…Вопль за воплем оставался где-то глубоко на связках, так и не вырвавшись ни разу наружу. Они разрывали изнутри.
Это было грубо, унизительно. Чонгук никогда так не пробовал. Между ягодиц всё до жути горело, поясница неприятно ныла. Хотелось сжаться до крошечных размеров и исчезнуть, но от этих попыток становилось лишь хуже.
Больно?
Мужские пальцы впивались в юношеские бёдра, под ногтями оставались волокна кожи.
Ты заслужил.
Перед глазами всё ещё стояла девушка, в чьём взгляде была обида, злость, страх, боль.
Сильно больно?
Намджун заполнил его изнутри.
Так возненавидь же.
— Чонгук, я… — Тэхён решался. Впервые ему было страшно, ведь эти слова могли изменить многое. Ведь они были особенные и для особенного человека. Может, Ким Тэхён глупец и идиот, но он чувствовал, что должен сказать это здесь и сейчас. — Я люблю тебя. И больше никогда тебя не оставлю. Чонгук не хотел слышать эти слова, не хотел видеть друга рядом с собой больше никогда. В его голове мелькали картины, в которых Тэхён, мама занимали место этой девушки на столе. На блюдечках вместе с рисом под сливочным соусом и с красным вином. Чонгук сходил с ума от этих мыслей, но они засели в голове и словно на повторе крутились перед глазами. Они были похожи на реальность. На правду, которой Чонгук до смерти боялся. Он уже и не отличал, где же был сон, а где действительность, что же было правильно, а что нет, где была его душа, а где тело. Может, границ вовсе никогда и не было, а может, им просто не следовало быть. Может, тогда было бы не так больно. — Ты мне не нужен. Очень нужен. — Не говори так, — Тэхён держался, но с трудом. Он не понимал поведение Чонгука. Неужели гордость и желание отомстить были сильнее их дружбы? — А ты хотел услышать «Я тебя тоже» и получить сладкий поцелуй? Боже, Тэхён, мы же не дети. Просто проваливай, — усмешка. Такая высокомерная и неприсущая настоящему Чонгуку. Но так хорошо отыгранная и действительно похожая на правду. Вот, что делает ненависть с людьми. Неважно, кого ненавидеть, она разрушит только одного. Будет подогревать каждое чувство, медленно ломать психику, переваривать в своём же бурлящем соку. Самосожжение явится концом в этом аду, созданном самим собой же, наяву.Сломайся же, Гуки.
Ведь только сломленный сможет убить.
