Убийство Бога

      Конец рабочего дня. Намджун встал из-за своего стола. Юнги коротко взглянул на него, а затем на свои наручные часы. Был ли хоть один день, когда Ким задерживался на работе больше нескольких минут? Был ли хоть один вечер, когда у Намджуна творился хаос на столе и в голове, как у Юнги? Намджунов взор ясный, спокойный, как морская гладь. Да только теперь Юнги знал, что это море не всегда спокойно. Что творилось там, под водой? Какое чудовище обитало у самого дна, куда не решался спуститься ни один моряк?       А что же он сам? Юнги всего лишь глупец, наивно верящий, что в этом мире больше света, нежели тьмы. Но тьма… она всё это время жила у него под боком.       То, что детектив Мин отдалился от Кима, уж точно заметил каждый второй в этом отделе и без сомнений сам Ким. Юнги топил сам себя, ведь Джун не слепой и уж точно не идиот — сложить два на два, и вот ответ. Но и идти к самому обрыву у моря тоже своего рода самоубийство, которое отчего-то Юнги симпатизировало больше.       — Детектив Ким! Погодите, пожалуйста… — Юнги как-то дёргано подорвался со своего места, привлекая внимание Намджуна, что неторопливо собирался домой. Его серьёзное лицо слегка вытянулось в удивлении: что ж, он не ожидал, что Юнги решится. Впрочем, этого стоило ожидать. Намджун усмехнулся своим же мыслям, но Мин этого и не заметил, ища среди разбросанных документов на своём столе мобильный. — Ох, вот он, — мужчина наконец выудил из-под папки смартфон, мысленно обещая себе навести порядок когда-нибудь в ближайшее время.       — Детектив Мин, Вы уронили, — Намджун кивнул на бумажку, тихо приземлившуюся на пол, когда Юнги неаккуратно сдвинул вещи на столе в поисках мобильного, и он нахмурился, разглядывая мусор у своих ног: что это? Похоже на вырезку из газеты… Откуда она у него взялась? Хоть у Юнги вечный беспорядок на столе, он точно знает каждую бумагу и документ…       Мужчина, кряхтя, присел на корточки и взял в руки вещь, бегло читая её содержание: »… Шестеро подростков скончались от передозировки нелегальными наркотическими и психотропными веществами в ночь с 16-го на 17-е сентября 1992-го года… Виновные не найдены…»       Осень девяносто второго… Юнги, кажется, вспоминал эту дату.       — Детектив Мин? — Намджун склонил голову, пытаясь разглядеть лицо напарника под свисающей отросшей чёлкой, что будто завис, о чём-то задумавшись. Что же там?       Но Юнги быстро опомнился, поднявшись на ноги, и торопливо засунул вырезку в свой портфель вместе с телефоном.       — Извините мне мою нерасторопность. По Карлсбергу? — он мягко улыбнулся, обнажая дёсны и ровный ряд зубов.       Это была улыбка, которую Джун видел за всё время их знакомства пару-тройку раз; улыбка, которой Юнги прикрывался лишь в случае полного замешательства и растерянности, царящей у него внутри. Что же такого в этой бумажке, раз Юнги так неумело притворялся, будто всё в порядке?       Но Юнги не притворялся. Всё было даже лучше, чем в порядке, и единственное, что его теперь волновало, — заметил ли Намджун. Увидел ли он, что было в той вырезке. Понял ли он, что на самом деле произошло. Ведь теперь Юнги всё было ясно: откуда взялось и для чего… Чёртов хитрец, этот Пак Чанёль.       Намджун привычно закатил глаза, расплываясь в улыбке, на это предложение, ведь, чёрт возьми, весь отдел знает, что Джун ненавидит алкоголь, но это предложение выпить всегда было лишь предлогом, чтобы провести время вместе, как и сейчас, когда быть вместе им чертовски опасно. Именно поэтому Намджун пошёл вперёд первым, позволяя Юнги за своей спиной перевести дух от этой лжи. Какая же это благородность… поддаваться любопытному новичку на своей территории, где он — сам Бог.       Покинув здание, Юнги сравнялся с Джуном, теперь идя с ним нога в ногу. Они вышли с территории, где рамки коллег — неотъемлемая часть работы, и раньше Юнги бы наслаждался этими мгновениями близости, позволив себе расслабиться в компании близкого друга, но сейчас… Сейчас всё было иначе.       — Ну, как твои дела? — просипел Юнги. Ему было неуютно. Некомфортно. Ему не нравилось делать вид, что его не волнует, был ли действительно Нам хоть раз в крови. Скольких людей он убил? Сколько мёртвых тел он держал в этих ухоженных руках? Сколько раз он видел, как гаснет человеческая жизнь?       — А твои? — Намджун всегда был закрытым. Намджун редко делился новостями. Намджун часто увиливал от этих расспросов.       Мужчина умело играл свою роль, кружа в танце лжи. Юнги же тошнило от этих аттракционов. Он и сам не знал, в каком его слове больше правды, какое его действие действительно было настоящим, в чём на самом деле скрывалась сущность самого Юнги.       — Я… волнуюсь, — может, Юнги идиот, а может, злой гений? Чтобы тебе поверил мастер лжи и обмана, и лгать не надо. Достаточно обычной правды, и тогда, возможно, ты его переиграешь. — Знаешь, ведь мы с Момо давно уже решили, что нам пора заводить ребёнка, но… — он замолчал, уставившись куда-то себе под ноги, стараясь переубедить себя, что причин волноваться нет. Но как же можно не волноваться, когда из раза в раз ты возвращаешься к этому? Когда нужно сказать это вслух? Заставить себя осознать. Принять. Оно тяжёлое. Похожее на неправду и правду одновременно. Так больно, что думаешь: должно быть это сон, но понимаешь, что жизнь именно такая — весом словно весь необъятный мир и на вкус как горсть стекла.       Может, Намджун и родился мастером лжи и обмана, может, он и изначально был глубоководным монстром, может, он самый опаснейший псих на планете Земля, но…       — Скажи уже это, Юнги… Пора.       Что-то в нём было такое… человечное.       Быть может, Намджун не родился уже плохим, и душа его когда-то была ещё чиста. Возможно, его путь не был предопределён с самого начала. Кто-то его сломал или что-то заставило измениться — возненавидеть так сильно, чтобы решиться на убийство и не одно.       — Мы не можем иметь детей, — твёрдо и уверено. Во взгляде проскользнули сожаление и печаль, но ладони сжались в кулаки, словно крепко держа в себе остатки стали.       Да, Юнги давно пора. Он должен удержать в себе эту слабость, заставить её замолчать. Он не должен позволять ей говорить своим голосом и руководить телом. Ведь на этом жизнь не кончается, и он всё ещё может бороться.       — Говорят, трудности и неудачи делают нас сильнее. Как думаешь, это правда или ложь?       Пожалуй, Юнги в подобных ситуациях всегда был благодарен Намджуну — тот не говорил о сочувствии, не пытался внушить веру в лучшее, а заставлял Юнги вставать на ноги самостоятельно. Он не был ему твёрдой дружеской опорой, но умел дать вовремя нужный толчок в спину. Он заставлял Юнги становиться сильнее самому. Намджун давал всегда неоднозначные ответы со скрытым смыслом в них, а может, он и вовсе не вкладывал в них значение, а лишь давал повод Мину начать искать ответ на свою проблему самостоятельно.       Их дружба всегда отличалась.       Но были ли они друзьями? Мог ли монстр стать человеку другом? Был ли Намджун хоть раз честен, или всё это было лишь игрой?       Может быть, Мин сам его выдумал — хорошего друга с благими намерениями, а Намджун никогда его не поддерживал, не сочувствовал, потому что не хотел. Может быть, он и вовсе не пытался сделать друга сильнее, а просто играл эту скучную роль хорошего копа.       И всё же, где же правда, а где ложь? Наверняка правильного ответа нет. Хорошее смешалось с плохим, возможно даже, добро породило зло, а второе, в свою очередь, подпитывает первое, ни на мгновение не отпуская. Эти два начала всегда были едины, и только люди — высшие существа — определили их как противоположности. Фатальна ли ошибка? Юнги мало смыслил в философии, но навсегда запомнил слова Лао-цзы, основателя даосизма — «школы пути». Для даосизма судьба — это переход всего в свою противоположность, чередование тёмных и светлых полос, инь и ян.       Так с каких пор началась тёмная полоса Намджуна? С какого дня?       Семнадцатое сентября девяносто второго, день, когда умерла Ким Дженни, старшая сестра Ким Намджуна.       Двадцать четвёртое сентября девяносто второго года, день самоубийства Ким Суджи, матери и единственного опекуна Ким Намджуна; день, после которого Ким Намджун, восьмилетний ребёнок, оставшийся один в этом мире, попал в детский дом, в котором и познакомился спустя несколько лет с крохой Пак Чимином, чья судьба была до ужаса похожа на джунову.       — Я помню тот день, когда у неё случился первый выкидыш. Я помню её глаза, когда она поняла, что произошло.       Эти тёмно-карие глаза, напоминающие шоколадный пломбир с кусочками ореха, всегда смотрящие на него, дурака, помешанного на своей работе, с нежностью, напоминающую сладкий сироп, и лаской, вдруг наполнились слезами горести. Эти тёмно-карие глаза, ясные и полные уверенности в своём муже, вдруг потускнели, сменяясь во взгляде на растерянность, страх, сожаление, тоску.       Спустя день она снова улыбалась, но эта боль никуда не делась. Юнги её чуял за тысячи километров.       Затем снова и снова выкидыш повторялся, но Момо всё твердила, что в следующий раз обязательно выйдет. Многоразовые походы к врачам, лечение, деньги, надежда… И снова боль.       Юнги наблюдал, как из раза в раз она погибала и возрождалась в собственном пепле, смотря с надеждой на врача, обещающего в сотый раз удачу. Он ужасно боялся, что она, вновь погибнув, однажды не вернётся, поэтому смог уговорить её оставить эти попытки — собственноручно выдрал последние перья птичке и оставил на земле.       — Я не знаю, чем ей помочь. Я не чувствую ту боль, что она, я не могу её забрать себе, и что бы я не делал, ей не становится легче, хоть она и продолжает притворяться.       Как же это забавно: Юнги пришёл за помощью к монстру. Ведь другого друга у него никогда и не было.       — Не вини себя ни в чём. Ты мало чем сможешь помочь человеку, который видел смерть тех, кто был частью его мира.       Юнги взглянул на Намджуна, что безотрывно глядел в ночную городскую даль, и будто бы спрашивал: «Ты ведь не лжёшь, да? Тебе известно, каково это». Разница была лишь в том, что Момо не успела привязаться к своему плоду так сильно, как Джун был к своей семье, и в том, что у неё есть Юнги, а у Намджуна не было никого.       «Одиночество тебя убивало, верно?»       Ломало, с жадностью упиваясь повёрнутой детской психикой. Хотелось забыть всё произошедшее и очнуться там, дома. Но не забывалось. Стоило закрыть глаза, как кожу обжигали неправильные касания родного человека. Намджун с отвращением вспоминал Дженни, что в последние вечера стала приходить домой совсем другой. Полуприкрытые глаза, глядящие на раздетого брата в ванной будто через дымку, пьяная улыбка, часто вздымающаяся грудь, руки… Исколотые, но такие любимые. Он прятался в её руках, когда мама работала в ночную смену и не могла его заверить перед сном, что монстра под кроватью не существует. Сестра всегда приходила на помощь. Но в тот вечер пришла не она.       Дженни никогда бы не сделала такого.

Спустя какое-то время Намджун вышел из ванной. Он самостоятельно закутался в полотенце, перед этим просушив им короткие волосы, почистил зубы, пришёл в заставленную хламом комнату мамы, где стоял небольшой телевизор. Мама разрешала смотреть мультсериалы лишь полчаса перед сном, а затем, ровно в десять вечера, Намджун шёл спать. Он сел на кровать, совсем не мягкую, с просевшим матрасом, и заправленную кое-как, и уставился в телевизор. В этой чёрной плоской коробке напротив сидел мальчик, дрожавший, словно крохотный новорождённый котёнок, и молчал. Сейчас, вот сейчас, думал он, выйдет сестра из ванной и скажет, что наступило время сна. Но она не выходила. Намджун всё прислушивался к звукам, ожидая, что непременно зазвучит её голос спасительным зовом в этой тишине, а затем и её торопливые злые шаги. Но она всё лежала и лежала.

      Почему она не вернулась?

«Мам, прости, пожалуйста».

«Это не твоя вина, Джунни».

«Тогда почему ты плачешь?»

«Мама, почему?»

«Мама».

      — Она винит себя. Это такая глупость, но эта мысль так крепко засела в её голове… И когда я вижу её боль, её отвращение и ненависть к себе, я… я…       Рыбка. Обычная речная рыбка, несущаяся вперёд по течению, вдруг завернула не туда и оказалась выброшенной на берег. Задыхается, бедняжка. Всё открывает рот и закрывает, открывает и закрывает… Ищет слова, пытается их поймать, но не находит. Бедняжка Юнги.       — Хочу убить себя. Ты это хотел сказать?       Но вот он, доброй души человек, подхватил малютку и выбросил обратно в воду. Спас, хотя и не совершил героический подвиг. Но рыбке стоило бы оглянуться: вокруг лишь медь. Она в ведре и наверняка вскоре станет ужином для своего героя.       На устах Юнги дрогнула улыбка. Печальная и сочувствующая. Теперь он понимал, с чего всё началось, что стало первопричиной раскола в душе ребёнка. Крохотная ранка, которую никто не залечил, разрослась в огромную опухоль.       — Да. Пожалуй, да.       Они остановились на перекрёстке, на котором их пути расходились. Юнги не хотел его покидать, но у него не оставалось выбора.       — До завтра, детектив Мин, — шутливо бросил мужчина, на что Юнги только и цокнул, не смея себе отказать в улыбке. Возможно, она станет последней, предназначавшейся Ким Намджуну.       — Доброй ночи.       Теперь Мин знал, в какую сторону ему стоило двигаться, — в далёкий девяносто второй… И как можно скорее.

* * *

      Кровать скрипела под непрекращающимися движениями двух тел. Она выла вместо Чонгука, который уткнулся лицом в подушку, позволяя своим изредка наплывающим слезам впитываться в ткань. Мужчина хаотично и размашисто двигался в нём, давно наплевав на чужую боль. Ему было неважно, что Чонгуку совсем не нравилось: он сжимался всем телом, будто пытался спрятаться в самом себе от монстра, в сети которого он сам пришёл, вялый член то и дело неприятно натирало об матрас, а боль… Она была везде, проникала внутрь вместе с холодным лубрикантом, обвивала его худощавое тельце, терзала душу.       Унижение. Жалость. Ненависть. Он уже не разбирал собственные чувства. Они сплелись между собой, словно крысиный король, что Чонгук уже не понимал, где было их начало, а где…

Конец?      

Очнись, Гуки, они никогда тебя не оставят.      

Они останутся с тобой навсегда.      

И даже когда однажды ты снова станешь счастлив,      

их отголоски не прекратят звучать в твоей голове.      

      Горячие руки жадно исследовали молодое дрожащее тело. Неприязнь. К чему? К этим касаниям, что будто пропитывали собой его тело, выжигали на коже печать, или к самому себе, к каждому месту соприкосновения на теле с другим, к поту, что смешался с чужим, к запаху, к своей слабости?

Уничтожь её, Гуки.      

Она тебе ни к чему.      

Она только помешает.      

      Так больно. Его разрывало напополам в интимном месте снова и снова, а то, что принято называть душой, замолкло. Только голос, так похожий на чонгуковый, всё без умолку трещал. Нашёптывал на ушко, ехидно хихикал, чуть ли не трясся от злости, переполняющей и стремящейся разорвать его изнутри. Чонгук знал, это не его голос, но откуда он взялся? С каких пор стал сводить с ума? Грани всё стирались, словно карандаш на бумаге ластиком, света вокруг становилось всё меньше — он гас подобно дешёвой лампочке, мигал, тускнел…       Так омерзительно. Чужие бёдра терлись об его, в такт движений скользящего внутри Чонгука члена игривый голос всё бубнил. Когда же уже выключится этот свет? Тьма… Она непременно спасёт своего Гуки. Не будет ни Намджуна, ни взгляда девушки, цепляющегося за него в последний миг жизни, не будет этого омерзительного чувства внутри, пожирающего клетки тела одну за другой, не будет никакого Чон Чонгука.       Будет только он.

Гуки, убей.