Убийство Бога

      Девяносто второй. Юнги уселся в своём мини-офисе дома и задумчиво уставился в ноутбук, где хранилась вся информация, которую он только смог достать. По правде говоря, скудновато: передоз, ставший причиной смерти семерых подростков. Если быть точнее, всем им было не больше семнадцати лет. Не дети, но и не взрослые. Зачем же таким юнцам, чья жизнь и так полна красок, наркотики?       Ответ, казалось, на поверхности: подростки… Так и тянет всё испробовать, порой даже не задумываются о последствиях. Обстоятельства тоже играют роль: бедный район, неполноценные семьи, желание привлечь внимание, стать взрослым. И Юнги бы так и оставил это, но… Откуда подростки смогли достать запрещённые вещества, тем более далеко не лёгкие и в таких огромных дозах?       Что ж, пришлось покопаться. Юнги ушёл дальше в прошлое, ещё на десять лет назад. В СМИ, а также в полиции в восемьдесят четвёртом году стали появляться заголовки и дела о наркоторговле. Со временем, к девяностому году, всё утихло. Статей об этом становилось всё меньше и меньше, а некоторые дела даже не были раскрыты. Можно было бы предположить, что проблема была устранена, но о поимке преступника не было ни одного дела, ни одной новости.       «… Шестеро подростков скончались от передозировки нелегальными наркотическими и психотропными веществами в ночь с 16-го на 17-е сентября 1992-го года… Виновные не найдены…»       Бессмысленно. Неэффективно. Юнги эта информация ничем не поможет. Тогда зачем Чанёль дал подсказку, которая не привела бы в итоге к цели? Эту информацию он мог и без его помощи найти, и всё же, зачем?       Ответ явно не в подростках, не в передозировке и не в страшной дате. Всё это открытая и доступная информация. Так в чём же?       «… Виновные не найдены…»       Точно. В виновных. В наркобароне. Юнги подскочил со своего места. Конечно! Чанёль знал… Он знал, что Юнги догадается… Но, если он знал, если у него были догадки и информация, почему же он сам не взялся за дело? Почему же? Почему? Ищи, Юнги, думай…       «… не найдены…»       Всё дело в нём. По какой-то причине Пак Чанёль молчал, бездействовал, но подталкивал Юнги. Он наверняка ждал этого момента. Так в чём причина? Возможно, у него были связаны руки. Другое дело — Юнги…       Как же Пак Чанёль может быть связан с наркоторговцем?       Через приоткрытую дверь заглянула ещё сонная Момо.       — Доброе утро… Юнги, только не говори мне, что ты со вчерашнего вечера так и не ложился, — она с некоторым укором посмотрела на него. Её брови забавно сошлись на переносице, и Мин еле сдержал свою улыбку.       — Как спалось? — мужчина встал из-за своего стола, почёсывая макушку, и виновато опустил голову. Он знал, что сейчас у неё вертелось на языке. Наверняка это…       — Хорошо, если бы не одиноко, — она всё смотрела на него, облокотившись на дверной косяк, прямо и серьёзно. А он мялся на месте, не зная, куда себя деть. Сказать, что это не единичный случай, когда Юнги работает даже дома ночами, — преуменьшить напиздеть. Нагло и бессовестно.       — Прости. Ты ведь знаешь, как это важно… — и будто провинившийся пёс, Юнги стал ластиться к жене: прильнул к её плечам головой, руками ловко обхватывая её талию, и прикрыл глаза. Да, он тоже безумно по ней скучал.       Момо обняла его за плечи, и вся её сердитость рассеялась подобно маленькой тучке на небе.       — Мне сегодня нужно будет уехать ненадолго, — неловко пробубнил он ей прямо в шею.       Захват хрупкой девушки усилился. Мужчина закряхтел, вновь и вновь недоумевая, откуда в такой крохе так много сил. Так ведь можно и задушить…       — У тебя выходной, Мин Юнги. Имей совесть появляться дома, — Момо слегка отстранилась от него, оглядывая своего горе-мужа: мешки под глазами, хоть взгляд и был ясен, искусанные губы, а на голове птицы уже могли бы свить себе гнездо. — Обещай, что вернёшься как можно скорее, — на лице её проскользнули тоска и скука, но она быстро перехватила ладонями его лицо и коротко чмокнула в губы. — Пообещаешь ведь?       — Обещаю, моя душа, — прошептал он, заворожённо глядя в её глубокие глаза-бусины. Юнги был уверен: в них скрывалась целая Вселенная, необъятная, неизведанная и потому прекрасная, но на деле… В этих карих глазах отражался только он — Мин Юнги, горе-муж.       — Мне нужно сказать тебе что-то очень важное… — прошептала она еле слышно, прижимаясь своими губами к его лбу. Юнги насторожился, ожидая худшего, но… — Тебе необходимо принять душ прямо сейчас. Воняешь, просто жуть… — она затряслась в бесшумном смехе, всё также обнимая его.       Юнги цокнул языком, выныривая из её «ловушки», и торопливо затопал в ванную комнату. Момо наконец засмеялась в голос, смотря вслед этому обиженному котёнку, а Юнги сканировал этот момент в своей памяти и складывал в папку под названием «Сердце».       — Юнни, ты ведь не обижаешься? — закричала она сквозь смех.       — Ничуть! — улыбаясь, бросил Юнги в ответ и захлопнул за собой дверь.       Любовь Момо — сила Юнги, без которой он никогда бы не справился. Но она же и его ахиллесова пята.       Уже спустя полчаса детектив Мин выскользнул из своей квартиры, собранный и взбодрившийся после ночи без сна, напоследок чмокнув в щёку Момо. Сегодняшнее его путешествие действительно не должно было затянуться надолго, да и ехать было недалеко. Мужчина сел в полупустой автобус, нервно потирая ладони в предвкушении. Сегодня он жаждал получить информацию о единственном близком человеке Ким Намджуна. Ведь чтобы понять, что Ким из себя представляет, стоит познакомиться с его семьёй, в данном случае с Ким Чимином. Поэтому Юнги сейчас ехал в дом престарелых и инвалидов, где до недавнего времени работал брат Намджуна, но по каким-то обстоятельствам уволился.       Юнги вышел из автобуса спустя двадцать минут и ровно через пять минут уже был у нужного ему здания. Что ж, план у него был действительно отличный: узнать о Чимине так, что и сам Намджун ничего не заподозрит; осталось лишь зайти и разговорить директора. Он нажал на кнопочку звонка в домофоне, примечая, что та довольно старая, но краска ещё совсем не слезла. Словно и вовсе никто никогда на неё не нажимал. Неужели здесь так редко бывают гости? Насколько одиноко этим людям, брошенным своими семьями и потерявшим всё, что у них было? Юнги не мог себе этого представить и не хотел, ведь понимал, что наверняка это очень тяжело и больно.       Спустя несколько мгновений что-то щёлкнуло в калитке и дверь поддалась, открывая вид на двор. Между деревьями и редкими кустами на лавочках сидели бабушки и глазели на молодого человека, оторвавшись от своих разговоров. Юнги почтительно им поклонился и поспешил внутрь здания, отчего-то чувствуя особенный груз в груди. Это были печаль и сочувствие.       Стоило детективу переступить порог дома, как женщина, что точно была старше него, с круглыми очками на носу, которые слегка увеличивали её глаза, выскочила из-за угла. Мужчина сразу догадался, что это была одна из работниц, и, судя по её строгой одежде, скорее всего, директриса.       — Здравствуйте и простите за беспокойство. Я… — но не успел Юнги и договорить, как из ниоткуда возникла бабуля с костылём в руке.       — Пак Сынволь! Ну наконец-то ты соизволил навестить свою старушку! — женщина стояла на втором этаже у лестницы и по-доброму смотрела на Юнги. Она точно скучала, но не по нему…       — Ах, так Вы сын госпожи Пак? Добро пожаловать, господин Пак. Меня зовут Чхве Минхва, и я… — залепетала директриса, но Юнги её уже не слушал.       Он широкими глазами с замиранием сердца смотрел на неумело и медленно спускающуюся пожилую женщину, молясь, чтобы та не упала. И стоило ей ойкнуть, как Юнги мгновенно подлетел к ней, беря под руку.       — Спасибо, дорогой, — она улыбнулась, смотря на Юнги, отчего её и без того небольшие глаза совсем превратились в щёлочки.       — Прошу Вас, смотрите лучше не на меня, а под ноги, — моляще сказал мужчина, помогая ей спускаться. Он держал её дрожащую руку, совсем крохотную по сравнению с его, и пристально следил за тем, как каждая её нога в этих стареньких ботиночках, совсем изношенных и явно ей не по размеру, находит ступеньку.       Когда они наконец спустились, директрисы и след простыл.       — Пойдём со мной, — с какой-то любовью в интонации пропела госпожа Пак. Она несомненно была счастлива видеть сына, наверняка они не виделись долгое время, но, увы…       — Госпожа Пак, я не Ваш сын, — Юнги стало по-невероятному стыдно. До ужаса грустно. Ему так не хотелось её расстраивать, что он бы и солгал, притворившись, но и здесь совесть не позволяла.       Как же долго вы здесь скитаетесь, совсем одни?       — Я знаю, — уже тише ответила она. Её тело совсем одрябло, наверняка не раз подводило её, а душа… Душа в нём томилась, и никто не приходил её спасать.       Женщина заковыляла в сад, и Юнги не смог отказать, последовав за ней.       Они оказались за домом в прогнившей деревянной беседке, где никого не было, кроме них двоих. Постройку давно опутали ветви рядом растущего дерева, словно так и желали добраться до женщины — совсем уставшей от этой жизни, но ещё чего-то или кого-то ждущей.       Почему же сердце Юнги так болезненно заныло?       — Боюсь, Вы бы ничего не получили от директрисы, Мин Юнги, — женщина загадочно смотрела на тихо шумящее от ветра дерево, а детектив обомлел: откуда она знала его имя? — Мой сыночек мне сказал, что когда Вы сюда придёте, всё обязательно кончится. Вы обязательно всё измените.       Сыночек… Пак Чанёль. Теперь Юнги потихоньку догадывался.       — Он сказал мне, чтобы я Вам рассказала всё, о чём Вы меня спросите. Я расскажу.       Юнги нахмурился. Этот Пак Чанёль… Откуда он мог знать, что Юнги сюда заявится?       — Расскажите мне о Ким Чимине.       — Ах, да, Ким Чимин… — Госпожа Пак задумалась и закивала головой, будто что-то припоминала. — Да, помню его, работал здесь… Ох, даже не знаю, как мне его Вам описать… — она нервно зажевала губу, но Юнги поспешил её успокоить.       — Всё в порядке. Говорите как есть.       — Поначалу он казался очень добрым и весёлым молодым человеком, но уже скоро многие стали замечать странности в нём. Иногда он вёл себя совсем как ребёнок, но его шутки, его забавы… Они были совсем не добрые. Порой он без конца что-то бубнил себе под нос. Я долго пыталась разобрать, что же он говорит, а когда поняла, ужаснулась… Он повторял одну и ту же фразу: «Убить Лыни». А затем он ушёл…       «Видимо, директриса не хотела, чтобы пошли слухи», — сразу догадался детектив. Но кто же был этот Лыни?       Мужчина заглянул ей в глаза, наполненные страхом и обеспокоенностью, и его взгляд — уверенный и успокаивающий — заставил её немного расслабиться.       — Ясно. Могу я ещё спросить?       — Конечно, спрашивайте, — наконец-то она смогла позволить себе рассмотреть этого человека: он точно был ровесником её сына Чанёля, и хоть совсем не был похож внешне, но чем-то всё же его напоминал. Она ждала Мин Юнги уже давно.       Она ждала своего ангела, который освободит её и Чанёля из оков.       — Почему Вы здесь? Почему Ваш сын… почему он Вас не забёрет?       — Обед! Все на обед! — издали закричала работница, трезвоня в звонкий колокольчик, и все в саду тут же засуетились.       — У нас не было другого выхода. Прощайте, Мин Юнги, и передайте ему, что я его очень люблю.       Госпожа Пак вновь взяла в руки свой костыль — единственную свою опору, и пошла к зданию, оставляя детектива одного.       Всё стало только сложнее.

* * *

      Перед Чонгуком стояло несколько тарелок, наполненных едой, а на другой стороне стола сидел Ким Намджун, монстр, поедающий людей. Его еда отличалась от чонгуковой: у парня были овощи, рис, курица; у Намджуна — она. И хоть этот стейк, сочный и горячий, был похож на обычное мясо, Чонгук знал. Он знал, что блюдом было не что иное, как кусок тела девушки. И она заканчивалась. А это означало, что Намджун скоро пойдёт за следующей.       Могла ли хоть одна из жертв представить в свой последний день, что, оказавшись дома, возможно, после университета и работы или после прогулки со своей собакой, она поужинает, примет душ, наверняка, перекинется парой слов по переписке с подругой, на следующий день будет разделена на мелкие частички, словно лего-робот, будет лежать и тут, и там: и в мусорке, и в морозильной камере, и на тарелке. Затем окажется частично в чужом рту, её хорошенько разжуют, проглотят и начнётся её очередное путешествие, пусть уже и не живой. Этот путь не слишком длинный: всего-то от ротоглоточного канала и до канализации через организм, который переварит её, выжмет последние соки и смоет одним нажатием пальца.       Могла ли она представить, что судьба — эта блядская штука, которую Чонгук ненавидел за одно существование в виде слова, — или решения, которые все люди принимают на протяжении своей жизни, приведут её к такому концу?       Жаль, конец нельзя переиграть, как в играх. Нельзя вернуться в место сохранения и свернуть на другую дорожку, в которой она не будет просто ужином, а проживёт хотя бы ещё немного. Даже если несуществующий Бог — Чонгук обязательно его найдёт и лично пошлёт на хуй за то, что позволяет этом дерьму существовать в этом мире, — сказал бы, что на следующий день ей всё равно суждено умереть от колёс грузовика, Чонгук бы молил его, встав на колени, пока те не стёрлись в кровь, поклялся верить в него, почитать, любить, учить все его книжонки, он бы согласился на всё.

Даже стать ужином вместо неё?      

      Представить так легко и просто, что картинка мгновенно появляется перед глазами: вот его головка, словно курочка, запечённая в духовке стоит на противне, обёрнутом фольгой; волосы все выдраны, кожа, промазанная соусом, где-то розово-оранжевая, где-то запеклась ближе к коричневому цвету; и целы лишь зубы.

А как же глазки, Гуки?      

Такие красивые и живые.      

Только представь,      

как в них будет впиваться и протыкать палочка,      

лишь бы не смотрели на него с жалкой ненавистью.      

      — Ты меня слышишь? Ешь. Остывает.       Из еды тут был рис, овощи в каком-то соусе и курица. Чонгук всё смотрел и смотрел на неё, сжимая в ладонях ткань свободных джинс, и наконец очнулся. Это были не его джинсы. Да, поэтому неудобство и дискомфорт сковывали его тело. Как и не его рубашка, которую на нём аккуратно и заботливо застёгивал Намджун после душа, словно всё было нормально. Чонгукову одежду Намджун убрал, сказав, что её, в которой он ходил чёрт знает где, надевать на чистое тело и тем более садиться в ней за стол негигиенично.       Негигиенично. Понимаете? Негигиенично садиться в несвежем за стол, на котором этот ублюдок самолично разделывал девчушку; на котором со страстью готовил когда-то ещё живого человека. Н-е-г-и-г-и-е-н-и-ч-н-о.       Мог ли Чонгук догадаться, что, пока он дрочил на самого сексуального мужчину в мире, тот убивал? Мог ли подумать, что мужчина, которого Чонгук представлял, трогая себя обеими руками, в тот момент кушал человека, наслаждался, наедался? Мог ли представить, что однажды он собственными глазами увидит, каково это — умирать, убивать?       — Хватит, — прошептал он, крепко стискивая зубы. Его передёргивало из стороны в сторону то плечом, то рукой, то коленом, словно лодку в шторм. Казалось, органы внутри него смешаются в кашу, запутаются между собой, и он помрёт от какой-нибудь смешной глупости, так и не успев понять…       А кто он такой и для чего он здесь нужен? Уж точно не хороший сын и брат, не замечательный друг. Как музыкант он и вовсе посмешище: струны зажимает плохо, голос дрожит. Тупик. И стена не только впереди, но и справа, слева, позади, под ногами, над головой. Чонгук был в коробке, невероятно огромной, и без единого источника света. Может, где-то и был тайник или секретный ход, но тьма окутала его. Вырвала глаза, ручки, ножки, не позволяя сдвинуться ни на шаг.       Если бы он только мог стать себе же факелом… Разгореться что есть силы и сжечь всё дотла.       — Выражай чётче свои мысли, — будничным тоном проговорил мужчина, прежде проглотив кусочек мяса и булочку. Он и бровью не повёл.       Давно ждал, когда после затишья нагрянет буря. Ждал с нетерпением, чтобы подавить раз и навсегда.       А Чонгук сходил с ума: чётче? Неужто он не понимал, о чём шла речь? Ох, нет, конечно же, понял, да только прикидывался идиотом. Усмехался одними глазами, продолжая отрезать кусочек за кусочком и отправлять в свой рот.       — Хватит, — задушенно прорычал юноша, впиваясь взглядом в спокойного мужчину. — Хватит есть её так, словно всё нормально… Хватит издеваться надо мной… Или… я… — его глаза налились кровью, глядя исподлобья, он наклонился, стараясь всем телом дотянуться до него — холодного и будто бы веселящегося со происходящего представления.       — Ну, и? Что сделаешь? Пойдёшь в полицию? — ножичком Намджун скользил по тарелке, противно им скрипя, палочками ловко обхватил небольшой кусочек и незамедлительно поднёс ко рту. Губами, слегка испачканными, он захватил его и принялся неспеша разжёвывать, смакуя. Какой же невероятный вкус… Неповторимый. — Вперёд, Гуки. Тебя подкинуть? Ехать-то далеко, — он хмыкнул, смотря на парня, словно на дрожащего щенка: тяфкает, кидается, да так и не кусает.       — Думаешь, я этого не сделаю…       Намджун захохотал в голос, откидываясь на спинку стула и прикрывая ладонью рот.       — Конечно, ты этого не сделаешь, малыш Гуки, — улыбаясь, пропел он, с какой-то добротой и заботой глядя на парнишку.       А Чонгука прошибло мурашками, пробежавшими по всему телу, от этого сменившегося настроения. Однажды он уже видел такой взгляд, пусть то и были совершенно другие глаза, но, как и в этих, в них за светом скрывалась тьма. Надменные, равнодушные, уверенные в себе…       Чонгуков гнев сменялся слабостью.       Он чувствовал накатывающие слёзы, грозящие сорваться и потечь по щекам в любое мгновение; обхватил себя обеими руками, стараясь сохранить былое чувство бесстрашия, но оно утекало сквозь пальцы, словно песок.       — С чего ты взял? — на раскрасневшемся лице парня разрослась улыбка в попытке перекрыть страх, смешавшийся с болью, что врастал корнями в его глазницы. Медленно, больно. Этот страх упивался мучениями Гука.       — А ты сам себя спроси.

Спроси, Гуки.      

      Спроси же, задай этот вопрос в пустоту, и, поверь, на него откликнутся столько голосов, что и не сосчитать, да только ты не разберёшь ни слова. Каждый будет перекрикивать другого, где-то вдалеке будет от бессилия кричать один, где-то справа смеяться обезумевший, а совсем рядом, под сердцем, другой глухо плакать.

А твоё ли вообще это имя?      

             Может ли оно одно принадлежать сразу всем? Или лишь одному?       Пожалуй, без разницы. Имя не имеет значения. Оно — лишь условность. Неизвестное, названное X.

Но кто же он такой?      

      Ах, да. Кто же я такой?       Всего-то Гуки. Неизвестное, непонятное, потерявшееся, незнающее, что ему делать.

Так ответь же: разве у тебя есть другой выбор,      

кроме как…      

      — Я убью тебя, — рвано прошептал Чонгук. Прошептал самому себе, обещая.       Намджун улыбнулся, словно чеширский кот. Он был заинтересован и удивлён этим заявлением, хоть и ни черта в него не верил. Его Гуки не под силу будет убить даже монстра, вроде Намджуна. Да даже если бы от этого зависела жизнь его родных и близких, он бы никогда не смог убить.       — Буду с нетерпением ждать.