Prepositions

·•════·⊱≼♞≽⊰·════•·

      Господин позвонил к чаю в четыре часа, и служебный колокольчик, который раскачивался и звенел на кухонной стене рядом с Себастьяном, значился пометкой «Библиотека».       Как будто ему нужен был знак, чтобы знать, где находится голодное крошечное сердцебиение.       На подносе уже ждал чайный сервиз, яшмовый веджвудский фарфор — искусные белоснежные фигуры, похожие на классический фриз, на захватывающем дух синем пятне внизу. Его господин оценил бы изящество развевающихся одеяний, элегантность иллюстраций. Рельефный силуэт колонн. Маленькие рогатые козлята, все еще прыгающие, пока их вели на заклание.       Он улыбнулся, поднимаясь по лестнице. — Ты опоздал. — Ах, — Себастьян даже не взглянул на часы на каминной полке, когда вошел. — Я так не думаю, милорд, но, возможно, часы нужно завести. По-моему, они отстают почти на две минуты. Влажная погода довольно сурова к хрупким механизмам.       Господин так и не соизволил ответить, когда дворецкий начал наливать послеобеденный чай; мальчик делал вид, что читает, подперев острый подбородок сложенным кулачком. Мягкие волосы ниспадали на глаза. Скрестив стройные ножки в каштановом кожаном кресле, восседал принц. Скорее всего, он был недоволен тем, что ему дали дополнительное домашнее задание. Как и положено. — У вас будет несколько напряженных организационных дней, как только завтра мы получим новости из Лондона, милорд. Потребуется некоторое планирование, чтобы ваши занятия не остались без внимания. — Да, — слишком холодно.       «Боже милостивый, господин. Перестаньте дуться». — Уверен, Гробовщик будет рад вновь вас увидеть, мой лорд.       Пожатие плеч. — Ему, должно быть, очень приятно иметь посетителя с пульсом.       Тишина. — Могу я спросить, какую плату вы намерены дать ему на этот раз? — Нет, — холодно ответил граф, но слегка повернул голову. — Он все еще должен нам с прошлого раза. Ему заплатили взамен вообще ни за что, думаю, Гробовщик может позволить себе услугу бесплатно. — Понятно.       Он, естественно, не видел. Граф приказал ему не смотреть. Себастьяна выставили на улицу ждать, как собаку у двери. Однако в затянувшейся тишине, царившей в мастерской, он услышал, что Гробовщик совсем не смеется, а лишь хрипло низко дышит, тихую потасовку и писк господина.       Мальчишка позвал бы слугу, если бы тот был ему нужен. Если бы все оказалось хуже, чем он ожидал, больше, чем готов был дать, но демон все же был удивлен — ребенок не любил, когда к нему прикасались. Ни руки нищего на подоле его пальто, ни теплых объятий своей невесты. Терпеть руку Гробовщика с острыми ногтями, блуждающие пальцы под рубашкой, на шее, дыхание слишком близкое к щеке... Ну что ж. Позволить это из похоти — одно дело. Позволить это из гордости — совсем другое, и Себастьян не был уверен, что именно он находил более предосудительным, а что — более восхитительным.       Когда дворецкий вернулся, граф выглядел взъерошенным, как побитый щенок, стоя там без пальто. С закатанными рукавами рубашки. Яростно раскрасневшийся. Также решив не говорить об этом, что, безусловно, было проявлением гордости. Впрочем, позволить себе что-либо, мальчику, который не хотел, чтобы рядом с ним находилось чужое тело — возможно, в конце концов, это было нечто большее. Он сделал это не ради королевы и страны.       Значит, и потребность, и гордость. И то и другое. Маленький лорд метался от одного к другому, и так будет до тех пор, пока он не примет решение. — Полагаю, ваши занятия с миссис Родкин прошли сегодня хорошо, милорд?       Тишина.       Себастьян коснулся пальцами в перчатках края горячего чайника. Пробуя, проверяя. — Ваш французский заметно улучшается, господин.       На сей раз граф хмыкнул. — C'est ça? Я и не заметил, — сухо; он указал изящными маленькими пальчиками на низкий библиотечный столик рядом с ним. — Чай. Я жду.       Демон потянулся за небольшим фарфоровым кувшином. — Желаете ли добавить молоко? — Да.       Прозрачный трепет янтарного чая в чашке затуманился, пока Себастьян наливал и помешивал. Молочный, с таниновым оттенком. Бледный, как сырой шелк. Точный цвет кожи на гладкой шее его господина. Дворецкий испытывал искушение сказать это, а затем посмотреть, как кожа мальчишки потемнеет и окрасится в цвет чая. Он этого не сделал.       Себастьян протянул чашечку.       Граф осторожно взял ее своими твердыми пальцами и окинул быстрым взглядом узор, прежде чем сделать глоток. Деревья, колонны и фигуры. — Хм, — сказал он. — «Веджвуд». Что это за замысел, оракул? — Языческое жертвоприношение, милорд, — демон улыбнулся ему. — Хм, — вновь сказал ребенок, и поставил чашку с чаем. — В любом случае, она подходит к моему пиджаку.       Так оно и было. На самом деле, она также соответствовала его глазам, и Себастьян нахмурился, глядя на свой поднос. Ясный синий цвет, безмятежный, безоблачный. Точно такой же оттенок, как взгляд господина.       Завтра утром он должен не забыть выбрать что-нибудь желтое. — Думаю, миссис Родкин осталась довольна вашей грамматической правкой, мой лорд. — Не разговаривай со мной, когда я читаю, — граф снова склонился над книгой. — Plus de sucre.       Себастьян наклонил голову, потянувшись за сахарницей. — Comme tu veux.       «Как пожелаешь».       И мальчик заметил, как и ожидал демон. — Теперь ты обращаешься ко мне, используя «tutoie»? — граф оторвался от книги. Как же высокомерен этот прелестный синий глаз. — Я не знал, что дал тебе разрешение. — Ах, — дворецкий был полностью занят размешиванием сахара, но слегка нахмурился, давая понять, что, конечно же, поклонился бы, если бы это было возможно. — Прошу прощения, милорд. Я, должно быть, неправильно понял. — Это тебе следует освежить грамматику. — Так вы обратились ко мне сегодня днем во время урока. Не так ли, господин?       «Toi. Sebastian». — О, так ты слышал? — граф не выглядел обеспокоенным, он чуть лизнул указательный палец и перевернул страницу. — Я мало что пропускаю, особенно если упоминается мое имя, милорд, — он не смог бы пропустить это, как и иглу, глубоко вонзившуюся в его плоть. Но объяснять было бы неблагоразумно. — Я буду обращаться к тебе, как мне заблагорассудится. Я твой хозяин.       Себастьян посмотрел на него. Мальчишка продолжал читать.       Однако демон еще не был готов к молчанию. — Не знал, что вы обращаетесь к своим слугам столь... — он помедлил. — Фамильярно, мой лорд. — Я — нет. Только к собаке.       Ох, чопорность его избалованного маленького личика. — Вы используете язык в качестве меры пресечения, господин? — Это такой же хороший ошейник, как и любой другой. Грамматика, по-видимому, является основой цивилизации, — сказал граф и бросил на дворецкого взгляд из-под тени темных волос. — Это всего лишь слова. Ты возражаешь? — Я спрашиваю, милорд. — Не стоит, — сказал он. — Ты принадлежишь мне.       Себастьян заложил ноющие руки за спину и крепко сжал. Нажатие одного черного ногтя могло рассечь уголок этого восхитительного недовольного рта. «Это всего лишь слова». Слова не должны жалить, как хвост скорпиона. Они не должны будоражить его тело, как прикосновения.       То, что эти слова были правдой, нисколько не помогло. — Понятно, господин. Значит, это означает право собственности. — Безусловно. Ты носишь ливрею моего дома. — Вашего дома, мой лорд?       Ребенок медленно и красиво покраснел, его глаза были опущены и устремлены на страницу. — Дом Фантомхайвов. Моя ливрея, мой дом, мой дворецкий... — он поднял взгляд, синий глаз был широко раскрыт и опасен. — Да, господин, — Себастьян твердо встретил холодное лицо. — Ваш контракт, — демон поднял левую руку в перчатке. Он почувствовал, как под белой хлопчатобумажной тканью его кожа нагрелась, потрескивая, как электричество, что гудело в телефонных проводах и грохотало в далеких грозовых облаках. — Вот именно, — мальчишка смотрел на него с неприятной вспышкой триумфа. — Разве это не право собственности? — Да, — о, да. Дворецкий позволил себе улыбнуться и поклонился. Одна из его лучших улыбок, медленная, которая начиналась в уголках его губ и всегда, казалось, беспокоила смертных больше всего, любого смертного. В особенности эту малявку. — Да, господин. Похоже, я принадлежу вам. Полностью, мой лорд. Безвозвратно, — он позволил своему голосу смягчиться. — Почти так же всецело, как я владею вами.       Граф поставил чашку и посмотрел на него. Голос был тонким, как лед. — Моя печать скрепляет твое повиновение. — Да, — в низком голосе Себастьяна не осталось и следа тепла. — А моя печать связывает вашу душу.       Они смотрели друг на друга.       Господин дышал слишком быстро; демон мог видеть, как подергивается шелковый бант на хрупком пульсирующем горле. Чувствовал ли мальчик когда-нибудь дрожь в собственном глазу, когда произносил имя своего слуги? Он должен был. Это должно было его обжечь. Глупое дитя, отдавшее так много за это и все еще связанное этим.       Себастьяну стало интересно, о чем же думал граф, чтобы вызвать эту ужасающую маленькую тьму в своем взгляде.

·•════·⊱≼♚≽⊰·════•·

      Сиэлю тоже было интересно.       Он чувствовал жжение в покрытом шелком глазу, которое каким-то образом говорило ему больше, чем все видения в мире, и мальчишка задавался вопросом, может ли его слуга чувствовать тот же гул через свою печать, что и он. Тот же холод в костях. Ту же боль в груди.       В библиотеке повисла тишина.       И, быть может, это было равновесие? Неподвижная точка, застывшая на лезвии ножа, когда они смотрели друг на друга. Возможно, ни один из них не был уверен, в какую сторону все повернется. — Дай мне мой чертов пирог, — сказал граф и отвернулся. — Милорд, — демон поставил маленькую тарелочку на широкий изогнутый кожаный подлокотник кресла.       Сиэль взглянул на нее. Нарезанные яблоки с ярко-зеленой, золотистой и розово-красной кожурой. Он глубоко вздохнул. — Это вовсе не пирог. — Ваша наблюдательность просто поражает меня, юный господин, — Себастьян даже не повернул к нему лицо. Его красивый профиль был четким и отдаленным, как силуэт горы. — Я же сказал тебе принести мне пирог к послеобеденному чаю, — мальчик сложил руки на груди. Тварь не могла уйти от этого. — При всем уважении, милорд... — и никогда еще голос не звучал столь богато, столь абсолютно равнодушно, — Вы этого не делали. Вы велели мне сделать лучше. Лучше — это субъективное понятие, и я применил свое. — Яблоки. — Верно. — Яблоки. — Повторения не заставят их исчезнуть, господин.       И на этом все. — Мне что, нужно воткнуть в тебя вилку? — пальцы Сиэля впились в скрещенные руки. — Ваших зубов было вполне достаточно, мой лорд, — сказал демон, — Возможно, нам удастся приберечь что-нибудь на завтра?       Довольно. Довольно, и граф поднялся с кресла. — Себастьян. Сюда, — коротко, как он мог бы приказать собаке. — Да, господин, — демон, казалось, с трудом подавил вздох, когда пересек выцветший ковер и направился к маленькому лорду. Его прекрасное бледное лицо выражало скуку. — Если вы все же намерены воспользоваться вилкой, милорд, я бы только попросил вас разрешить мне закатать манжеты рубашки, прежде чем мы начнем. Пятна крови довольно сложно вывести.       О, это было почти заманчиво. Серебряная десертная вилка, сверкающая узкими зубцами, глубоко вонзенная в окровавленную плоть Себастьяна.       Но нет, еще нет, не сейчас. Прислонившись к спинке кресла, Сиэль начал расстегивать шорты и подумал, заметил ли дворецкий, как дрожат его пальцы. Пуговицы были жесткими. Он был слишком медлителен. При мысли об этом граф почувствовал, что уже наполовину тверд. Глаза демона смотрели прямо на него. Шорты, наконец, расстегнулись как следует и упали к его ногам. Он отбросил их в сторону.       И мальчик откинулся на широкий изогнутый кожаный подлокотник кресла, сев верхом на край, и Себастьян посмотрел на него сверху вниз. Тревожно. «Теперь ты обращаешь внимание, не так ли? Демонический ублюдок». — На колени, — приказал Сиэль.       Дворецкий молча повиновался. Настороженный как кошка. Маслянистые удлиненные глаза были полуприкрыты с осторожностью, и они скользили по графу — его рукам, лицу и обнаженным свисающим ножкам. Между ними. — Ближе.       Себастьян приподнялся на коленях. Руки Сиэля оказались на одном уровне с широкими плечами, укрытыми черной шерстью. — А теперь, — сказал граф. — Соси, — и рот казался вязким, словно наполненный сладким медом.       Демон молчал. Затем поправил галстук. — Ну-с, — неужели он колеблется? — Вы удивили даже меня, милорд, — и это было странно — его короткий взгляд вверх.       Сиэль холодно посмотрел на него. — Заткнись, — сказал он. — Как будто я не говорил тебе этого раньше, — ложь. Мальчишка никогда не приказывал твари делать это, только не ртом. Он просто не смог сказать ему остановиться. Это было почти то же самое. — Не при таких обстоятельствах, юный господин, — произнес Себастьян. — Не в качестве наказания, — и глаза у него были невыразимо яркие и неприятные.       Это было правдой. В этом и заключался весь чертов смысл. — Ты собираешься ослушаться меня? — Нет, молодой господин, — ответил демон, и Сиэль почувствовал, как его возбуждение нарастает, трепещет, стоило лишь увидеть, как раздуваются тонкие ноздри дворецкого.       Пальцы в перчатках легонько коснулись разведенных острых коленок. А затем медленно скользнули к изящным лодыжкам в гольфах, слишком медленно, и граф почувствовал непонятную дрожь в пояснице. Впрочем, это было приятно. Так и должно было быть: он был в безопасности, спокоен, возвышаясь над своим демоном, и Сиэль прикрыл глаза, когда темная голова низко наклонилась к нему.       Прекрасные недовольные губы обхватили его. Горячо, внезапно.       Он вздохнул. Это было восхитительно. Послушание слуги и первое прикосновение рта. Мягких губ. Граф не мог отрицать, что зверь был хорош в этом. У демона, по-видимому, было предостаточно времени для практики.       Хорошо, очень хорошо, и Себастьян не торопился, двигаясь осторожно, и возбуждение в животе Сиэля опускалось все ниже, более глубже. Однако все было иначе. Почему же все было иначе?       Он вновь открыл глаза.       Разумеется, дворецкий делал это с ним и раньше. Но это было не то же самое, и его желудок сжался. Он сидел здесь, при дневном свете, и отчетливо мог видеть, что делает грязный рот демона. Мог видеть себя, основание собственного неприкрытого члена, и он не был уверен, что ему это нравится. А тварь смотрела на него снизу вверх, и ее влажные губы кривились в зверином оскале.       Мальчишка хотел отвести взгляд. Но не смог.       Себастьян отстранился и коснулся покачивающегося ствола кончиком бледного языка. И провел им по утолщающемуся основанию, влажно облизывая, как чудовищная огромная кошка. Длинным, заостренным языком. Толстым. Извивающимся.       У Сиэля сжалось горло, и он грубо прочистил его. Граф надеялся, что это прозвучало как раздражение. — Не так, — сказал он, и демон моргнул своими длинными злыми глазами. — Не так, как что, господин? — брови дворецкого изогнулись, когда он снова лизнул дрожащую плоть.       «Не так. Не так, как будто ты наслаждаешься этим». Ребенок не мог сказать ни слова.       Себастьян сосал неторопливо, преднамеренно. Шумно.       Сиэлю хотелось закрыть глаза. Если бы он только мог отвести взгляд. Это было слишком — иметь возможность видеть. Наблюдать за медленными движениями темной головы, тяжело прижавшейся к нему и устроившейся между его ног.       Бесконечно медленно и нежно. Едва заметное шевеление языка вдоль нижней стороны. Скольжение вверх и вниз по длине, посасывание вокруг, влажное и скользкое.       Затем сильнее, и вот уже зубы вплотную прижались к его телу.       Давление рта слуги было сильным, жестким, и граф впился ногтями в собственные бедра. Ему хотелось наклониться вперед и обхватить Себастьяна за плечи, за хрустящий воротник, но тогда существо поймет, что ему это нужно.       Так и есть. Он нуждался в этом. Как долго зверь планировал властвовать над ним? Сиэль уже полностью напрягся между губами демона, но не шевелился, и если бы ему удалось продержаться еще мгновение, он мог бы закончить и притвориться, что не заметил этого взгляда своего слуги, этого трепета темных ресниц. Греховное причмокивание его рта.       Дворецкий отпустил лодыжки, чтобы погладить и провести большим пальцем в перчатке под основанием по мягкому бугорку плоти. Граф поерзал на подлокотнике. — Эй, — сказал он со всей резкостью уличного мальчишки, на которую только был способен.       Демон позволил стволу выскользнуть изо рта. Он, казалось, не слышал.       Он играл с аккуратным членом, поглаживая плоть его кончика и сжимая между пальцев. Внутри все было ярко-розовым.       Сиэль вздрогнул, сжимая колени. Тварь была нежной, а он — беспомощным, и граф увидел блестящую капельку жидкости, которая непристойно сочилась из его собственной открытой щелочки.       Себастьян слизнул ее.       Мальчик старался не стонать.       Он вновь был заключен. Влажно. Слюна струилась из поджатых губ, стекая по члену и горячо щекоча дрожащую плоть под ними.       Граф прерывисто дышал, закрыв глаза. Было отвратительно, роскошно. Жестко, глубоко. Медленно. Медленно. Это заняло слишком много времени.       Его колени дрожали от прохладной кожи, и он сжал их ледяными пальцами, ожидая пульсации внутри себя, головокружительного погружения и падения, но жар будто бы пел сквозь него. Хватка сильного языка ослабла, и Сиэль задохнулся. Он открыл глаза.       Себастьян снова легонько лизнул, коснувшись кончиком языка блестящей розовой головки. Сдавил утолщенное основание и осторожно потянул, сжимая. Пульсирующий, горячий жестокий рот на его теле. Жидкость растекалась по ногам.       Граф старался не пискнуть, но он был так близок, так близок, а дворецкий, казалось, этого не замечал. Жара за его коленями. Он пошевелил пальчиками ног в сапожках.       Мальчишка громко задышал, и глаза демона вспыхнули.       Он знал. Определенно знал, что делает с ним.       Сиэль застонал. Низко и мягко, но не для голодного дразнящего рта. Он сильно прикусил губу, чтобы сдержать слова. Они были там, в горле, уже шептали в голове, но он не хотел говорить, тварь улыбнулась бы ему, если бы граф сказал это. Если бы он попросил об этом.       Себастьян ничего не ответил. Однако в приподнятых бровях мелькнул вопрос, и ему даже не нужно было ничего говорить.       «Можно было бы почти предположить, что вы желаете чего-нибудь еще?»       Сиэль издал неясный звук, тут же подавив его. Он тоже ничего не скажет.       И дворецкий вновь наклонил голову, чтобы всосать капельку собственной слюны на подрагивающем члене. Провел языком по набухшему кончику, медленно облизывая. Так медленно. И, показав блеск своих заостренных зубов, укусил, ублюдок, и повернулся, чтобы пососать шелковистое бедро.       Мальчик старался ни раскачиваться, ни вздрагивать.       Глаза Себастьяна пылали яростью, когда он снова поднял взгляд. О, это звериное посасывание и изгиб рта, тяжелый блеск глаз, когда они поднялись, чтобы насмехаться над графом, и опять опустились, угольные ресницы, полузакрытые в собственной гнусной демонстрации наслаждения. Подбородок демона был влажным, когда он, наконец, вновь взял член между губ. Глубже, еще глубже, пока капающий рот не поглотил его полностью.       Дворецкий издал звук. Отвратительный стон, плотская дрожь глубоко в горле.       Все тело болело. Ужасно. Безмерно. Если бы зверь попросил его сейчас о чем-либо. О чем угодно...       Он выпрямился и протянул руку, сжав пальцы на крепком плече Себастьяна. Кулак другой руки мальчишка прижал ко рту и прикусил костяшки.       И качнулся, задыхаясь. Это было наслаждение, необъятное наслаждение, и ему нужно было больше, еще больше, и он глубоко толкнулся в рот демона. Сиэль почти всхлипывал, когда возбуждение закружилось перед глазами — ослепительное, черное — и он задрожал. Застонал вместе с ним. Услышал собственные нуждающиеся звуки и даже не смог остановить их, когда горячий язык проглотил трепет его оргазма.       Покачивание, дрожь. Дрейф. Абсолютная темнота.       Он вздохнул. Руки дворецкого были горячими вокруг его лодыжек. Он снова вздохнул. Все тело трясло, ноги были ледяными.       Себастьян сидел на корточках.       Сиэль ненавидел каждое его хладнокровное, обдуманное движение.       Демон порылся в нагрудном кармане черного фрака. Вытащил сложенный носовой платок между двумя пальцами и прижал к губам.       Даже тогда граф, возможно, попытался бы справиться с этим, если бы подонок смог заткнуться. — Ну что ж, — сказал дворецкий, и его короткий вздох выражал удовлетворение от хорошо выполненной работы. — Так лучше, господин?       Сиэль попытался сглотнуть. Он вдруг почувствовал себя до отвращения открытым, сидя с раздвинутыми ногами на подлокотнике кресла, в то время как слуга, одетый и опрятный, стоял на коленях у его ног. Как он мог так поступить? Как чудищу удалось сделать это с ним — вырвать мир из-под его власти? — Полагаю, — сказал граф. Это прозвучало достаточно спокойно. Он надеялся. — Вряд ли это был самый эффективный метод ведения дел.       Себастьян посмотрел на него. — Это во многом зависит от того, чего именно мы пытались достичь, мой лорд.       Недели. Месяцы он хотел что-то найти. Ухватиться за точку, где бы их понимание пересеклось, постичь что-либо из странности зверя, его дикого разума. Он не смог. Это было выше его сил. Мальчишка ни на секунду не должен был забывать, что тварь старше, гнуснее и ужаснее, чем все, чему она могла бы соответствовать. Ее жестокость была простой в сравнении, почти самой невинной из всех грехов.       Она что-то сделала с ним, что-то отталкивающее, и дело было вовсе не в действии: лишь в намерении. Сиэль понял все слишком поздно.       И тварь смотрела на него, его демон, и в любом случае понимала все довольно хорошо. Ему стало плохо.       Дворецкий отряхнул шерстяные шорты в ожидании. — Вот, милорд.       Граф не шелохнулся. Он скорее попытается одеться сам, нежели будет терпеть эти ненавистные руки рядом с собой. — Я все сделаю. Можешь быть свободен. — Позвольте мне делать свою работу, юный господин. — Твоя работа — это то, что я тебе говорю. Просто убирайся.       Себастьян встал. — Мой лорд, — он наклонился, чтобы попытаться приподнять Сиэля с подлокотника, но граф резко ударил дворецкого по рукам. И обнаружил, что его собственные запястья крепко схвачены. — Проклятый... — ребенок дернулся. — Господин, — и демон прислонился к креслу, оказавшись вдруг слишком близко, слишком тепло, и раскрасневшееся личико оказалось на одном уровне с накрахмаленным жилетом. Прижался к нему. Тонкие руки были крепко зажаты в хватке, когда Себастьян склонился над ним. — Позвольте мне делать свою работу. Милорд. — Чертов демон. Слезь с... — Вы хотели этого, — низкий голос прозвучал у самого уха. — Если вы устали играть, мой лорд, вам стоит всего лишь сказать об этом.       Сиэль ударил головой в грудь демона. — Убирайся...       Себастьян резко вздохнул и прижался к его щеке. — Если вы станете потакать каждой игре, к которой проявляете интерес, вы должны ожидать, что время от времени будете проигрывать, господин, — мягко. — Я предупреждал вас об этом. Ошибки будут болезненными. — Почему ты не выполняешь то, что тебе говорят? — в груди все сжалось и яростно запульсировало. — Да? — голос казался омерзительным мурлыканьем. — Вы велели мне сосать, и я подчинился. А сейчас позвольте мне одеть вас, милорд, прежде чем я решу, что ваши инфантильные требования выходят за рамки нашего контракта, — хватка на дрожащих запястьях усилилась, — И начну выдвигать свои собственные условия.       Сиэль вздрогнул. Его руки были прижаты к телу демона, между ног Себастьяна, и он был твердым и яростно горячим. И граф выгнулся, испытывая отвращение и жар, осознавая, что дворецкий толкается в его сжатые пальцы.       Мальчишка поперхнулся. — Ты — абсолютная дворняга... — Верно, господин, — ответил Себастьян. — Боюсь, самая что ни на есть чистокровная дворняжка.       Сиэль чувствовал, как под тонкой черной шерстью он тверд, будто раскаленное железо горит под его руками. Пульс возбужденного тела демона.       А затем Себастьян отпустил его, и граф откинулся назад, задыхаясь от нехватки воздуха. Он выпрямился и схватил подол скомканной рубашки, натянув его между обнаженных ног. Лорд знал, что, должно быть, покраснел. Чувствовал это по своему лицу. На шее. И там, внизу, о боги...       Небольшая улыбка дворецкого была наполнена злобой. Глаза были не так спокойны, как невозмутимое бледное лицо. — Вы хорошо играете, мой лорд, — сказал он. — Однако вам следует научиться распознавать эндшпиль, когда он разложен прямо перед вами.       Демон положил шорты на кресло и, отвернувшись, резко отряхнул руки в белых перчатках.       Его шагов не было слышно на выцветшем ковре, когда он уходил.       Дверь библиотеки с щелчком закрылась.       И Сиэль соскользнул с подлокотника, его руки все еще горели от стыда, ярости и жара, отвратительного жара тела Себастьяна, ноги дрожали, и он едва мог вздохнуть.       Граф взял тарелку с яблоками и швырнул ее в дверь.       Она разбилась вдребезги. Звук был почти прекрасен.       И он стоял, скрестив руки, а его неприкрытые ноги покалывало от прохладного воздуха, и мальчишка надеялся, что тарелка была дорогой. Что было глупо. В любом случае это были его деньги.       Платить всегда приходиться ему.       Сиэль размышлял, стоит ли ему плакать сейчас или подождать, пока он доберется до своей спальни.       Но дверь бесшумно открылась, и Себастьян посмотрел на разбросанные по ковру мелкие осколки.       Дворецкий молчал, задумчиво заправив прядь темных волос за ухо. А затем опустился на колени и начал собирать кусочки небесно-синего фарфора в ладонь. Он не поднял глаз.       Граф не издал ни звука. Он лишь стоял и глупо дрожал, наблюдая, как демон наводит порядок. Идеально. Проделав очередную безупречную чертову работу, прежде чем снова уйти, Себастьян взмахнул заостренным фраком в сторону закрывающейся двери.

·•════·⊱≼♞≽⊰·════•·

      Завтра маленький граф получит ценный урок.       Демон размышлял, работая перед ужином.       Завтра, как только они вернутся из Лондона; бессмысленная поездка, пустая трата времени, он мог бы сделать это сам за полчаса, если бы только господин ему позволил и избавил от этой бессмыслицы с визитами к Гробовщику и Лау, ни одному из которых он не доверял настолько, насколько мог пнуть их трупы. Завтра. Когда у него будет время.       Себастьян подавил рычание в наполненной горячим паром прачечной, когда вытащил раскаленный утюг для белья из углей открытого камина. Он стянул хрустящую белую перчатку, сжал голую руку и приложил указательный палец к губам. Он пососал его. Медленно, нежно, чувствуя, как пульсация от собственного прикосновения мерцает на коже, как дымка на воде.       Мягкий язык. Прохладная кожа. А затем более жестче, так же яростно, как он пробовал на вкус дрожащий член ребенка.       Дворецкий вытащил палец и приложил его к тяжелому основанию ожидающего утюга.       Железо зашипело в готовности. Идеальная температура. Себастьян снова коснулся металла и на сей раз надавил пальцем сильнее. Закрыл глаза. Шипение стало тихим, когда влага испарилась, а затем оно начало жечь его, более остро, пронзительнее, через напряженные плечи и вниз по позвоночнику к распаленному члену. Воздух прачечной был пропитан смрадом опаленной плоти.       И еще сильнее, пока он не почувствовал, как тонкая кожа покрывается волдырями. Лопается.       И он вздохнул, долго и неторопливо, и втянул подгорелый аромат, прежде чем вновь надеть перчатку. Хлопок натянулся на кончике нежного пальца. Себастьян не дрогнул.       Мальчишка колебался на грани разврата. Он толкнулся в рот своему слуге, как отчаявшаяся маленькая шлюшка. И его гнев, вызванный прижатием тела демона, не был простым потрясением — он снова напрягся, но уже от близости. Щенок был лицемером — ему не нравилось это только потому, что он сам не протянул руку и не схватил.       Ох, а это была мысль. Эти горячие крошечные пальчики, пытающиеся схватить надлежащий член.       Себастьян открыл глаза. Пустая прачечная дрожала, как и его смертная кожа — как вечер, сотрясаемый ветром — тяжелая от извивающихся теней. Углы кишели ими. С потолка капало. Тело ломило.       Господин спровоцировал это. Господин будет тем, кто избавит его от этого.       Скоро.       Демон плотно сжал перчатку.       Нужно было работать. Накрахмаливание, глажка. Распрямление кружевных манжет из валансьенского кружева маленького лорда.       И Себастьян посмотрел на свои карманные часы, остановившись в паровой прачечной, как будто он мог найти его там, на циферблате, спрятанное между пятью и шестью часами, между приготовлением соуса и подачей ужина — равновесие. Действие и реакция. Разве это не наука?       Голод и насыщение.       Незыблемый закон вселенной.