Ближе чем звезды

И каждый раз, когда приходит ложь, Я ухожу и превращаюсь в дождь.

Земфира Пропадая от предпоследней привязанности, она чувствовала желание оправдаться, констатируя с усмешкой — старость. Сказать последнее — прости. За поцелуи в колени и хлесткие пощечины, приезды в температуру под 40 и долгие разговоры до утра. Той нужно было на работу к восьми, ей — закончить альбом к следующему году. А утешали всегда звезду. Прощаться не умела и просто растворялась в делах. Если вам надо, была щедрой и доброй постфактум. Пили как-то вино на крыше, и Маша рассказывала вдруг о своем скудном и грустном детстве со странной мечтой — полететь в Диснейленд. В 90-е, когда колбаса за столом считалась праздником в их маленьком, шахтерском городишке. Отец тогда взял ее на руки и сказал, что непременно они поедут в треклятую Калифорнию. И умер в следующем месяце — замерз пьяным. У певицы прекрасная память и идеально чистое стекло аквариума. Она потратила деньги и оформила визу на поездку ТОЙ девочки. Оставила на столе вместе с билетами, когда поняла — Машу, она больше не любит. Такая вот тотальная честность (исключительно) с собой. Ее люди вычеркивались и стирались, менялись и забывались, как тетради с забракованными текстами. Свобода и (или) одиночество. Стерильность и логика понятные только ей. Лишь она наблюдала, как эта пропасть из сантиметров превращается в метры безразличия. Все заканчивалось одинаково. Кофе, сигареты, кофе… Звонки домой и… больше никому. На нее накатывало чувство одиночества, но выходило все из рук вон плохо. Социальные навыки на уровне рыбок, тук-тук, постучала она по идеально чистому стеклу. Рыбки испуганно ринулись в сторону, тотемные блять, животные. Скоро отпустит — всего лишь гормоны, отвлекающие от главного и единственного, что получается почти идеально… «Почти» чаще в других, какого черта нельзя все сделать нормально. Плохие площадки, сорванные даты, криворукие постановщики и странные поклонники. Не слышат просьб, не видят берегов и требуют чего-то. Ромашек, например. Идите на хер, господа. Кроме вас у меня ничего нет. А вы такие мудаки. Мысли иногда возвращались к блондинке. Может и ей стоило бы. Спасло бы что-то такое. Семья, дети и торты. Вспомнила играющий-заигрывающий взгляд актрисы. Пошлость, желание. Муж не по размеру. Ей нравится с ним спать? Фантазия услужливо раздела супружескую пару и уложила на огромную кровать, он трахает её так как хочет, или так, как она позволяет? Часто это две большие разницы. Ее злость будто ждет удобного момента. Рената До спектакля три часа, а она пьяна. Не слегка «под chauffe», а натурально шатается, сбросив шубу и проблему Наташе. Та злится и тащит ее куда-то умываться, руки-то какие сильные, можно повиснуть комом — поспать в пути. Ха-ха. — Как она посмела, Максимова? Как? Я ей что, девочка? — Ты не девочка, ты сволочь — и без дублера. Представляешь, какой позор, ты хочешь испортить репутацию себе-режиссеру-театру? Ты кем себя возомнила, Гретой Гарбо? — Ты не понимаешь, я хочу видеть ее! Рената почувствовала, как ее толкнули на жесткое сиденье унитаза. Что сейчас будет… Максимова — Ты ее сколько раз в жизни видела, два? Когда она на сцене красивая пела? Ты даже не знаешь, как она этих девок пачками имела и за дверь выставляла, с денежкой на такси. Гениальная? Да она бросается на любого, кто в этой гениальности усомнится. Бухает потому что и не только, когда рядом такие дуры как ты… жалеющие и из любой задницы вытаскивающие. И имя вам — легион! Максимова плюнула и с особой радостью сунула ее под холодную струю воды, больше всего желая утопить. Рената затрясла головой, трепыхаясь курицей попавшей в ощип. — Все, все, прекрати. Мне лучше. Наташа подала салфетки и вытерла украдкой слезу. Жалко было себя, а не этих дур ищущих себе муз и вдохновения. Они порыдают и будут тешить собственное самолюбие бесконечной схваткой кто-кого-больше. Ей не останется ничего, разве что бумажные полотенца подавать. Но даже она способна на большее. — Я увольняюсь. — Нет, Наташа. Что ты взъелась, до спектакля еще два часа, и если он провалится, то не по моей вине! — Литвинова подняла на нее взгляд, абсолютно размазанный и потекший черным, — гримеры со всем справятся. — Ты прекрасно понимаешь, почему, — она не вставала в позу, жизнь отучила. Проводя много времени на коленях учишься понимать людей. Знать их низкую сторону и относиться к ней как к неотъемлемой части любого, — просто время пришло. Рената — Наташа, прости, — она вдруг спохватилась и прониклась жалостью. К своей девочке, верной обладательнице крепких рук и холодного рассудка, — прости, прости, прости. Она даже поцеловала ее в губы, резко поднявшись со своего «трона». Прильнув всем своим тонким и дрожащим от импровизированного душа телом, к довольно крепкой фигуре подруги. Зацепила себя близоруко в зеркале и охнула. — Ну что же ты не сказала что я такая страшная? — Ты страшная женщина, Литвинова!