Дьяволу нет нужды уговаривать

            ― Скажи мне, неугомонный ребёнок, как ты умудрился вместо трёх дней на экспрессе добраться до Цанцюн за сутки?             ― На силе моей любви к учителю!             ― Дурак, ― за кадром раздался смех Шэнь Цинцю. Камера сильно тряслась, и картинка смазывалась, но лицо Бинхэ, озарённое яркой улыбкой, даже не столько виделось, сколько чувствовалось особенно чётко ― хотя бы потому, что Цинцю хорошо помнил тот день. Как и множество других дней.       Весь вечер он старался вообще не думать ― ни о чём, по возможности, и ни о чём, связанным со своим учеником, в особенности. Он очень агрессивно вгрызся в работу, полагая, что так сбежать от мыслей будет проще. А всё потому, что впервые за огромное количество времени думанье ему совершенно не помогало ― только загоняло в ещё большую, самим же собой вырытую яму. Шэнь Цинцю, с его аналитическим складом ума, всегда был уверен, что сможет всё в жизни спрогнозировать, разложить по полочкам и, следуя чётко составленному плану, обязательно прийти к желаемому результату. Он вообще был склонен к тому, чтобы пытаться всё подогнать под какие-то рамки и стандарты. Но внезапно оказалось, что жизнь ― это не среднесортный роман из интернета, на который можно просто накатать гневный отзыв в целое полотно и чувствовать себя победителем. Цинцю всё это время так старательно пытался объяснить поведение Ло Бинхэ, но, когда дело дошло до него самого, сел в лужу.       Работа работалась, и в целом отвлечься получалось неплохо, до тех пор, пока, уже поздним вечером, Цинцю не понадобились старые фото каких-то документов из глубины его телефона. Стоило зайти в галерею, как он наткнулся прямиком на то, от чего так старательно убегал.       Он всегда много снимал ― фото и видео, значимые моменты и самые обычные ― на память. Такая, должно быть, немного старческая привычка, словно уже завтра его пришибёт склероз, он выйдет на пенсию и, покинув Цанцюн и устроившись где-нибудь в тихой провинции, будет сидеть на веранде своего дома и, попивая какао, вспоминать былые деньки. В этой фантазии, правда, с ним рядом всегда был Бинхэ ― если не постоянно (не держать же его на цепи возле своей ноги вечно!), то точно приезжал бы навещать хотя бы раз в месяц, а может и чаще, привозил новости из мира заклинателей, который покинул его учитель, и они вместе болтали бы обо всём на свете часами. И вот тогда пригодилась бы его «хроника», скопленная за много лет, трепетно хранимая и перетаскиваемая с одного девайса на другой, чтобы потом «было что вспомнить». Множество дней, каждый из которых Шэнь Цинцю помнил, на самом деле, безо всяких подсказок.       Сначала встретилось одно фото, за ним пара коротких видео, и тут-то Цинцю попался ― выбраться из объятий воспоминаний, ласковых, но крепких почти до боли, не было ни единого шанса. И вскоре он обнаружил себя уже перебравшимся из-за рабочего стола на кровать и листающим свою галерею всё дальше вглубь. Здесь были какие-то рабочие материалы, случайные фото, напоминалки о чём-то, что давно уже неактуально, скрины интересных статей, к которым Цинцю так больше никогда и не вернулся, но бо́льшая часть снимков жила его жизнью. И практически на каждом рядом с ним был Ло Бинхэ. В кадре или за кадром, он был главным предметом съёмки или просто находился поблизости ― любой посторонний человек, только взглянув на коллекцию Шэнь Цинцю, мог сделать вывод, что учитель и ученик не расстаются практически никогда. Что, впрочем, было бы не так уж и далеко от истины. Столько духовной близости, столько внимания друг для друга и желания быть вместе круглые сутки найдётся, пожалуй, далеко не у каждых любовников — Цинцю, может быть, никогда и не задумывался над этим, но сейчас, разглядывая собственную жизнь со стороны, он осознавал это как никогда ясно. Он рассматривал фотографии ― на многих видел свою улыбку, он и подумать не мог, что улыбается так часто! Видеозаписи пересматривал по нескольку раз, останавливал на особо забавных моментах; на большинстве из них в кадре оказывалось ясное лицо юного Ло Бинхэ.       Он как впервые смеялся с видео, где Бинхэ выпил довольно много ― по крайней мере, по меркам восприимчивого подростка, ещё совсем не умеющего пить. Это было в канун праздника Середины Осени; Цинцю дал ему выпить, и Бинхэ сперва сидел как истукан, смущённо улыбаясь невпопад и смешно жмурясь от бьющего в голову алкоголя, а потом пошёл танцевать и, по правде сказать, перетанцевал всех. Затем встретилось видео с празднования Нового года. Говорят, Новый год ― семейный праздник, но не у многих здесь были семьи за пределами Цанцюн, так что праздновали все вместе ― в одном корпусе накрыли стол преподавателям, в другом ― детям. Шэнь Цинцю направлялся куда-то с телефоном в одной руке и бокалом в другой, когда услышал стук в окно и, распахнув его, обнаружил в темноте ночи Ло Бинхэ, парящего на мече, с покрасневшими от лёгкого мороза щеками и носом и улыбкой во все тридцать два. В руках у него был какой-то свёрток, который он незамедлительно впихнул в руки Шэнь Цинцю. Бокал пришлось поставить на подоконник.             ― Я знаю, что время для подарков ещё не пришло, но больше не могу ждать! С Новым годом, учитель!       Из-за шума голосов, громкой музыки и завывания ещё пока зимнего ветра по ту сторону распахнутого окна его слова терялись в потоке, но Цинцю легко восстановил их по губам и памяти. Цинцю из прошлого за кадром ругался, смеясь, безуспешно пытался выгнать ученика обратно на его праздник, в ответ на что получал неизменное и упрямое: «Не хочу, я соскучился по учителю». Прошедший мимо Цингэ буркнул что-то про излишнее балование, Бинхэ показал ему вслед язык, и Цинцю шлёпнул его по лбу его же свёртком в наказание ― сплошная фикция, Бинхэ даже не зажмурился. Видео оборвалось, а послевкусие осталось, красное, пряное.       Было много, очень много фотографий с ними вместе или с каждым по отдельности. Цинцю доверял Ло Бинхэ всецело ― и ключи от кабинета и пароль от телефона, тем более что ничего секретного у него там не было, от Бинхэ уж точно ― и тот таскал телефон у учителя, пока у него не было своего с хорошей камерой, чтобы сделать пару-тройку (десятков, сотен) фото учителя, отдыхающего или занятого работой, тайком или открыто, и Шэнь Цинцю то и дело находил у себя бесчисленные фотографии своего лица со всех ракурсов, и все они, как ни странно, ему нравились ― то ли потому, что на них он не позировал специально, а был пойман за каким-то делом и это выглядело неискусственно, живо, то ли потому что у Ло Бинхэ был талант ― один из многих. Во всяком случае сам себя Цинцю бы никогда не сфотографировал так ― он вообще считал себя нефотогеничным, хотя Бинхэ своей фотоохотой регулярно доказывал ему обратное ― поэтому снимки эти не удалял.       Цинцю снимал Бинхэ, потому что считал красивым. Чем старше он становился, тем больше расцветал, его свежая, юношеская красота пленила бы кого угодно, и Цинцю фотографировал-фотографировал-фотографировал. Как он тренировался, как корпел над учебниками, как прибирался в Бамбуковом кабинете, готовил, отдыхал, просто дурачился и улыбался, всегда улыбался. Зачастую лишь с огромным трудом верилось, что он вообще существует в этой реальности.       Было видео, где заспанный, взъерошенный Цинцю в самом неподобающем статусу учителя виде чистит зубы и бормочет что-то невнятное, было видео, где Ло Бинхэ в долгой поездке спит, обняв его руку и прижавшись щекой к плечу. Было видео, где Бинхэ, сидя прямо на полу ― Цинцю пригляделся, узнал свою комнату ― бренчит на гитаре. Было у него в одно время увлечение, он раздобыл где-то старый инструмент и хватался за него каждую свободную минутку, играл так, словно учился этому всю жизнь. Уникально талантливый, уникально упёртый ― одно накладывалось на другое, и Бинхэ в одночасье хватал за хвост своего журавля в небе. Было видео, где, вместо того, чтобы принять нормальную позу и дать Цинцю наглядно показать ему, что он делает не так, Бинхэ развалился звёздочкой и ныл, что устал и ему жизненно необходимо, чтобы учитель пожалел его вотпрямщас. Была ещё целая пачка видео с тренировок.             ― Бинхэ, нет…             ― Бинхэ, да!       Ло Бинхэ, паршивец, почти никогда не вёл себя на тренировках серьёзно. Раньше он был отстающим, но, когда за дело взялся Цинцю, выяснилось, что при верном подходе он всё схватывает на лету ― Бинхэ тоже это чувствовал и часто позволял себе дурачиться вместо того, чтобы усердно отрабатывать приёмы ― по крайней мере тогда, когда учитель присутствовал на его тренировке. Тот настроил камеру, установил в зале ― хотел записать отработанную с Бинхэ комбинацию и, возможно, использовать в будущем эту запись, как учебный материал ― образец, к которому нужно стремиться каждому, желающему достичь совершенства. Ло Бинхэ только что выполнял всё без единой заминки, но стоило включить камеру, как ноги у него стали заплетаться, а сам он ― падать в руки учителя и хлопать снизу вверх невинно глазами, мол ― я не виноват! И затем настойчиво просить переслать видео с «ляпами». Позже они, конечно, всё сняли ― идеально, как не получилось бы ни с кем другим, однако Бинхэ был бы не Бинхэ, если бы не вытворил чего-то подобного. Из всей коллекции фото- и видеоматериалов с участием Ло Бинхэ, собранных Шэнь Цинцю за эти годы, вообще можно было выделить отдельную подколлекцию и назвать её «демон обнимашек» ― с Небес, должно быть, тотчас бы сошла небесная Кара, если бы Бинхэ хотя бы раз в день не подлез к Цинцю с объятиями.       Было ещё сохранённое автоматически из мессенджеров: у Шан Цинхуа имелось идиотское развлечение ― вечно всех фотографировать. Идиотское ― потому что, в отличие от Ло Бинхэ, у которого снимки всегда выходили хорошими, этот придурок наоборот выбирал самые неудачные и делал из них мемы. А так как Цинцю относился к нему лояльнее всех ― они, вроде как, считались друзьями ― в то время как с тем же Лю Цингэ или Ци Цинци подобные шутки грозили обернуться рукоприкладством, а Му Цинфана, например, обижать не стоило хотя бы затем, чтобы потом, желая вылечить простуду, не обнаружить у себя в жопе корень имбиря, и так далее, то и жертвой юмора декана Аньдина чаще всего оказывался именно Шэнь Цинцю. Он, разумеется, ворчал и ругался, но дальше слов его угрозы не заходили, так что Цинхуа ощущал полную свободу. В какой-то момент он вдруг нашёл новое развлечение ― в личные сообщения Цинцю стали сыпаться горы фоток, на которых они с Бинхэ были заняты чем угодно, но обязательно находились рядом. Цинхуа при виде них почему-то очень оживлялся и гаденько хихикал, собирая свой «компромат». Цинцю не понимал причин его веселья, но и разбираться не горел желанием, просто отмахиваясь от придурковатого товарища, а его коллекция тем временем пополнялась десятками новых снимков, которые, по правде сказать, сильно отличались от тех, что делал он сам. Цинцю не особо мог объяснить самому себе, чем именно, но они были другими, будто… будто бы он смотрел на свою же жизнь глазами постороннего человека. Люди на экране смотрели друг на друга, улыбаясь, шептались, склонив головы друг к дружке так близко, что ещё чуть-чуть ― и столкнулись бы лбами, над чем-то смеялись и словно каждый миг находились на своей собственной волне, параллельной всему остальному миру.       «Неужели со стороны мы действительно выглядим… так?» Однажды он спросил об этом у автора этой фотохроники.       ― Когда он возле тебя, ты ничего кругом не замечаешь, ― закатил глаза Цинхуа, покачивая в руке банку энергетика. ― А он возле тебя всегда.       ― Да ну, ты преувеличиваешь, ― отмахивался Цинцю. И даже верил в это.       Цинхуа, конечно, едва ли преувеличивал. Почему у Шэнь Цинцю не было никого? Во-первых, потому что он никогда не жил ради отношений и не считал их высшей ценностью. В мире было полно вещей, куда более значимых. Он жил своей работой, совершенствованием, борьбой с нечистью, а о семье думал, как о чём-то, что когда-нибудь потом, может быть, случится, что всегда успеется, а если не успеется, то и не страшно, значит нужный человек просто не встретился, значит не суждено, ведь лучше ни с кем, чем с кем попало. Во-вторых, он не ощущал потребности в любви ― по крайней мере в том смысле, в котором любовь обычно понималась людьми и навязывалась ими другим людям с ранних лет. Любви может хотеться, когда ты совсем один. А когда есть пара хороших друзей, ну и, скажем, один ― самый близкий, тогда уже голод утоляется, и жизнь приобретает краски, отнюдь не бледнее, чем у влюблённых. Всё, что дальше за гранью платонического, это уже вторично, это не имеет особого значения. Куда важнее родство душ ― у Шэнь Цинцю был Ло Бинхэ, и он не чувствовал себя одиноко. Поэтому и не искал никого для того, чтобы ― как положено ― что-то строить.       Это Шэнь Цинцю и пытался втолковать Шан Цинхуа в ответ на очередную колкость в сторону своей холостяцкой жизни. В ответ получил лишь странный взгляд и смешок.       ― Посмотрю я на тебя, как ты будешь оправдываться, когда вы по дружбе потрахаетесь, ― буркнул тот себе под нос.       Шэнь Цинцю сделал вид, что не расслышал.       И только сейчас он понял, как это всё выглядело на самом деле. Теория замены любви дружбой с треском провалилась ― где вы видели такую дружбу? Где между этими двумя хоть что-то, похожее на дружбу?..       Шэнь Цинцю заметил ещё кое-что. Кое-что, что поразило его больше всего, потому что никогда раньше он ничего подобного не замечал. Оказывается, Ло Бинхэ говорил ему о любви всегда. Сейчас, когда повзрослевший ученик сформулировался так, что его слова невозможно стало трактовать как-то иначе, кроме одного-единственного значения, Цинцю наконец-то услышал его. Но на самом деле…             ― Я нравлюсь учителю?             ― Нравишься.             ― …Как хороший ученик?             ― Как хороший человек.       Бинхэ сиял, как диско-шар, и говорил огромное количество вещей совершенно двусмысленных, и ни разу, ни на секунду Шэнь Цинцю не заметил подвоха ― он просто не думал в таком ключе. Как же он был слеп!       Следующее видео узнал, едва перелистнул на него, уже по начальному стоп-кадру ― по красным бликам, по нарядной толпе ― весенние гуляния, праздник Фонарей. Воспроизвёл уже не глядя, сам уткнулся лбом в подушку. Из динамика у уха лилась музыка, треск хлопушек, где-то неподалёку исполняли танец Льва. Шэнь Цинцю знал, что происходило на экране, смотреть там было особо не на что, кругом темнота и свет смешались в одно и заполонили собой всё пространство, Бинхэ в этом море огней практически не было видно, только слышался его голос и время от времени мелькало, выхваченное тусклым, красноватым, счастливое лицо. Они двоём потерялись в ярмарочной толкучке, но возвращаться к своим сильно не спешили. Бинхэ болтал без умолку.             ― Я люблю вас, учитель!       ― И я тебя люблю…       Собственный голос в тишине прозвучал незнакомо. Цинцю перевернулся на спину, прикрыл глаза ладонью. И когда всё успело стать так сложно?       Стояла уже глубокая ночь, но Бинхэ, как и Цинцю, всё ещё был в сети.       Цинцю долго смотрел на значок онлайна рядом с именем ― вдруг мучительно захотелось что-нибудь написать. Что-нибудь простое, малозначимое, чтобы мгновенно получить ответ и ни о чём не думать и не мучиться. Но что? Он открыл набор сообщения, и пальцы замерли над клавиатурой ― на ум не шло ничего. Он просто лежал и в прострации смотрел на открытый диалог, отчаянно пытаясь придумать хоть что-нибудь, хоть какой-то повод, даже самый дурацкий, как вдруг уже потемневший от долгого бездействия экран загорелся снова ― пришло новое сообщение. Бинхэ словно почувствовал ― написал первым, и мгновенным неосознанным чувством Цинцю была радость, хотя уже в следующую секунду тон сообщения Бинхэ заставил его напрячься.       «Учитель? Вы ещё не спите?»       Цинцю сидел в онлайне ― и Бинхэ прекрасно это видел, но зачем-то всё равно спрашивал. Так он обычно делал, когда не хотел начинать с сути. Цинцю незамедлительно напечатал ответ:       «Нет. У тебя всё хорошо?»       Следующие сообщения посыпались друг за дружкой:       «Да»       «Вернее, не совсем»       «Но ничего серьёзного!»       «Учитель, вы не могли бы зайти?»       Дурное предчувствие Шэнь Цинцю не подвело ― мальчишка и правда что-то натворил и теперь аккуратно подбирался к учителю, рассчитывая, что так встревожит его меньше. Чёрта с два! ― такая тактика всегда только заставляет пугаться ещё больше!       «Мне что-нибудь взять с собой?»       «Нет, это всего лишь моя спина, будет достаточно, если учитель просто посмотрит»       Без дальнейших ненужных расспросов Шэнь Цинцю поднялся с постели. Знал он, что такое на языке Ло Бинхэ это «всего лишь» ― когда за пару лет до своего отъезда он серьёзно травмировал спину во время миссии, не предназначенной для его возраста и уровня, но на которую он, однако, упросил учителя его отправить, он говорил всё то же ― «всего лишь спина!». И вот, пожалуйста ― спустя столько времени старая травма по-прежнему время от времени его беспокоит.       Шэнь Цинцю стукнул костяшками пару раз для проформы и сразу же нажал на ручку – дверь поддалась. В комнате Ло Бинхэ было темно ― шторы задвинуты, но свет не зажжён. В сумеречном полумраке очертания предметов слегка расплывались, но глаза привыкли быстро. Когда Цинцю зашёл, Бинхэ приподнялся на локте ― он лежал на нерасправленной кровати, и бледность его лица была заметна даже в темноте. Ни слова не говоря, Шэнь Цинцю прошёл в комнату и сел рядом с ним на край кровати.       ― Показывай, ― скомандовал. Бинхэ стянул футболку.       Можно было бы всё же включить свет, но охваченный беспокойством Цинцю не подумал об этом. В целом ему и не нужно было смотреть глазами ― он поднял руку, пока не прикасаясь к коже, только прислушиваясь к ощущениям ― прощупывая в первую очередь целостность духовных меридиан.       ― Рассказывай, что учудил.       ― Ничего, ― сконфуженно пробурчал себе под нос Бинхэ, низко склонив голову. ― Сегодня на тренировке с мечом неудачно повернулся, но подумал, что скоро пройдёт. Но сейчас стало хуже, и… вот.       ― Опять не растянулся как положено?       Бинхэ промолчал и сгорбился ещё сильнее.       «Зато для кувырканий в постели ты всегда здоровый», ― мысленно цыкнул Цинцю. Он закончил с внешним осмотром и, не найдя ничего серьёзного, положил ладони на спину Бинхэ, по сторонам от места его старой травмы. Тот сидел спокойно, почти совсем не шевелясь, и даже его тихое дыхание едва ощущалось.       «Неужели так больно?..» ― невольно подумал Цинцю. Сердце сжалось, и он провёл ладонью от одной акупунктурной точки до другой, стараясь снизить нажим до минимума. Духовная энергия лилась от одного тела к другому чистым, ничем не сдерживаемым потоком, Шэнь Цинцю разогревал спину Бинхэ уже не только в области повреждения, но и по всей площади, чтобы расслабить мышцы и снять боль перед тем, как он начнёт разрабатывать травмированный участок. Этому лечебному массажу он научился тогда, когда Бинхэ только слёг со спиной, и после этого делал его своему ученику множество раз. Му Цинфан рекомендовал помогать Бинхэ поначалу, когда ему даже двигаться было трудно, потом же он должен был справляться самостоятельно, координируя потоки своей духовной ци. Но Цинцю продолжал сам делиться с ним духовной силой, не без оснований полагая, что Ло Бинхэ будет относиться к своему здоровью с попустительской небрежностью. Так они и жили ― не заботясь о себе, но следя за комфортом друг друга.       Цинцю гладил привычными движениями непривычно широкую спину и подмечал сантиметр за сантиметром ― здесь мышцы в отличном состоянии, эластичные, развитые, здесь меридианы очень близко к коже, и бурление ци в них ощущается покалыванием в кончиках пальцев. Здесь тонкий шрам ― его не было раньше, и Бинхэ, паршивец, скрыл от учителя факт его появления. Лопатки, острые, вразлёт, точно крылья, раньше выпирали сильнее, но отголоски ударов сердца в этом месте всё также отчётливо слышны. Всё тело сильное, молодое, здоровое. И нигде не ощущается ни островка слабости.       Цинцю надавил сильнее, медленными, но уверенными движениями разглаживая кожу, прожимая пальцами в нужных местах. Он уже не нежничал ― даже если боль и была, она должна быть уже усмирена. Бинхэ сидел всё также смирно и молчаливо, свесив одну ногу с кровати, а другую подсунув под себя. Словно ждал вердикта.       ― Симулируешь?       Цинцю не злился, разве что совсем чуть-чуть ― на то, что Бинхэ ради своей прихоти заставил его напрасно волноваться ― но чувство облегчения от того, что с этим дураком всё-таки всё в порядке, заслоняло все остальные эмоции. Бинхэ даже не собирался отнекиваться или оправдываться ― он лишь немного повернул к Цинцю голову и бросил покаянный взгляд через плечо. Конечно, он и не думал, что ему удастся обманывать учителя долго.       Цинцю так и не отнял рук от его спины. Столько уловок, и всё ― ради чего? Вырвать пару прикосновений?       ― Ты станешь счастливее, если я сделаю тебе приятно?       Бинхэ вдруг резко повернулся к Шэнь Цинцю всем телом.       ― А вы?       Его лицо с упавшими на него мягкими тенями приобрело какие-то особые черты в полумраке комнаты с зашторенным окном, от которого до двоих сидящих на измятой постели добиралась лишь пара полосок рассеянного света. Цинцю замер, распахнул глаза.       ― Учитель, ― Бинхэ жёг взглядом прямо и смело, очень серьёзно, ― вы готовы попробовать?       То ли глаза уже совсем привыкли к темноте, то ли Цинцю не нуждался в свете, чтобы разглядеть до самых мелочей красоту родного лица. И правда, вся жизнь ― в одном человеке. И что на это ответить, когда всё так?       Словами всё равно трудно.       Шэнь Цинцю обхватил ладонями лицо Ло Бинхэ, потянул на себя и прижался губами к щеке, возле уха. Почувствовал через прикосновение, как дрожит Бинхэ, и что и самого его тоже потряхивает ― с кого из них этот мандраж перекинулся на другого или вспыхнул у обоих разом ― теперь уже не понять. Но последний шаг перед прыжком всегда самый сложный, а дальше ― полёт нормальный.       ― Ложись.       Шэнь Цинцю облокотился на спинку кровати и, развернув Бинхэ, заставил его откинуться назад, в свои объятия, прижаться спиной к груди. Их лица оказались рядом, щека к щеке.       ― Что ты хочешь, чтобы я сделал?       Бинхэ остановил на нём долгий, пьяный взгляд.       ― Всё, что пожелаешь.       Цинцю на пробу провёл ладонями по его груди. Кожа тёплая, нежная, приятная на ощупь; всё никак не спрячет под собой ритмичных ударов сердца, и оно бьётся в руку, как пойманная бабочка. Цинцю выдохнул ― Бинхэ наверняка почувствовал это шеей и голыми плечами, тоже вздохнул глубоко, очень слышно в тишине, до краёв наполненной не нуждающимся в озвучивании. Цинцю в последний раз поискал и не нашёл в себе никаких сомнений, словно всё то, что терзало его так долго, испарилось по щелчку пальцев. Спустить тормоза и не думать ни о чём, кроме любимого человека рядом, оказалось неожиданно легко.       Руки заскользили непринуждённо, неторопливо, растирая и массируя, и Бинхэ прикрыл глаза и выгнулся в спине, ещё сильнее поднимая грудь, короткие вздохи замирали на его приоткрытых губах. Расслабленные мышцы, мягкие и податливые, хорошо ложились в ладони, и, когда Цинцю задел пальцами соски, Бинхэ застонал, откинул голову назад, на плечо Цинцю, полностью расслабился, развалился в его руках. Шэнь Цинцю считал эту невербальную просьбу ― сжав грудные мышцы в ладонях, указательными пальцами потёр соски, прислушиваясь к сбившемуся дыханию у уха.       ― Тебе правда это так нравится?..       Прямо сейчас Бинхэ был полностью в его руках не только в буквальном ― абсолютно во всех смыслах. Он почти поскуливал, тянулся за прикосновениями и дышал глубоко и тяжело, всем своим видом демонстрируя, насколько ему действительно нравится, насколько он в восторге от такой незамысловатой ласки. Цинцю не удержался и снова чмокнул его в щёку, а затем подхватил под руку и перекинул её через своё плечо, подтягивая Бинхэ повыше.       ― Учитель!..       Цинцю прижался губами к горячей груди, втянул в рот тонкую кожу у покрасневшего и набухшего от трения соска и почувствовал, как сильно Бинхэ опёрся на него. Он тихо всхлипнул, когда широкий влажный язык прошёлся плашмя, а с сомкнувшимися зубами его грудная клетка завибрировала от прорвавшегося долгого стона, а рука потянулась вниз, к вздыбившимся в паху домашним штанам. Но по пути её перехватила чужая ― Шэнь Цинцю подсунул свою ладонь тыльной стороной под ладонь Бинхэ, сцепился с ним пальцами и уверенно положил их руки на напряжённый член. Он даже сам не замечал, насколько вошёл во вкус и увлёкся ― всё, что ему сейчас хотелось, это продолжать слушать, как прерывисто, надсадно вздыхает рядом Бинхэ, как всё в нём чутко и остро откликается на каждое его действие. Но едва он двинул ладонью, оглаживая эрекцию Бинхэ через одежду, как тот свободной рукой, всё ещё перекинутой через плечо Цинцю, подтянул его к себе. Стоило поднять голову, чтобы взглянуть в лицо в паре сантиметров от своего, как губы поймали и затянули в поцелуй ― ничем не похожий на дневной, пылкий и голодный. Всё окончательно затуманилось и закрутилось, Шэнь Цинцю закрыл глаза, падая в ощущения с головой. Он продолжал ласкать Бинхэ, направляя вместе со своей и его руку, но эпицентр чувствительности всего тела сместился на губы. На задней стороне век сыпались искры от фейерверков и уши как будто бы вдруг заложило ― только откуда-то с периферии долетел глухой звук удара. Бинхэ крепко прижимал к себе, его влажное от пота тело обжигало даже через тонкий слой одежды, а член стоял как каменный. Оторваться от него ― ни сил, ни желания, но что-то никак не давало Цинцю покоя.       ― Стой, стой, подожди, ― прошептал он, задыхаясь. ― Подожди, что это упало?..       Бинхэ не ответил ― едва Цинцю прервал поцелуй, он, не теряя ни секунды без прикосновений, скользнул губами по шее, прижался ртом к пульсирующей вене, и от его требовательных ласк всё внутри скручивалось и трепетало. Но Цинцю всё никак не мог проморгаться. Он уже открыл глаза, но тьма не отступала, словно он вмиг ослеп, и его зрение отдало себя в жертву обострившемуся до предела осязанию. Бинхэ целовал и целовал ― шею, ключицы, не скрытые растянутым воротом футболки, линию челюсти, скулы, губы. Они практически поменялись позициями ― если сперва Бинхэ лежал на Цинцю, то сейчас уже сам Цинцю почти полностью улёгся грудью на грудь Бинхэ, и сердце того, вразнобой с его собственным, настойчиво колотилось в его рёбра. Сперва это ощущалось остро, два звука ― (или Цинцю только казалось, что он их слышит?) ― удар через удар, в шахматном порядке, но постепенно они всё больше сливались, пока не сцепились в один, словно наконец синхронизировались, подстроились друг под друга. Но и эти ощущения постепенно смазывались, как и прикосновения горячих губ, и твёрдая плоть под ладонью, и бьющее в грудь чужое сердце. Остались только жар и возбуждение. Цинцю, наконец, понял ― телефон упал! Вот что это был за звук, телефон, который он сжимал в руке, вывалился, скатился на пол с кровати. Он потянулся за ним машинально, нащупал вслепую ладонью, откинулся обратно на спину, и только тогда разлепил глаза. Сердце всё так же колотилось, только одно и с обратной стороны ― изнутри грудной клетки. Цинцю понадобилось время, чтобы что-то понять.       Он всё так же валялся на своей собственной постели, за незашторенным окном занимался рассвет. Цинцю поднял к лицу руку с телефоном, яркий свет ударил по глазам. Шесть утра. Под снятой блокировкой обнаружился открытый диалог с Бинхэ. Последние сообщения ― голосовые, которые Цинцю так и не дослушал. И ничего больше. Это он, выходит, вчера так и заснул, утомлённый размышлениями и переживаниями, ничего не придумав. И всё, что было после…       С каждой минутой глядения в потолок сон всё больше распадался, тускнел. Так бывает, когда гаснет лампочка: какое-то время перед глазами ещё маячит светлое пятно, но довольно быстро съёживается по краям, теряет краски, пока не становится совсем маленьким и только в центре ещё сохраняет яркость. Но даже оно ― только иллюзия, которая скоро пропадёт и не оставит после себя и следа, хотя пока ещё немного режет глаза. Шэнь Цинцю отбросил телефон и прижал ладони к горящим щекам. Сон-то закончился и растворился, а вот возбуждение никуда не делось, от него покалывало кончики пальцев, скручивало мягкой судорогой внутренности и бухало где-то внизу живота. И если один раз ещё можно было списать на случайность или ошибку, то дважды… дважды ― это уже тенденция, дважды ― это правило, а не исключение. Цинцю обречённо покосился вниз. Нет, не будет же он дрочить на собственного ученика! И то, что кое-кто позволяет себе дрочить на своего учителя, не даёт права всем остальным… опускаться…       Цинцю распластался звездой и попытался выровнять дыхание и успокоить разум. Полежал какое-то время, дождался, когда дурное тело чуточку унялось, и решительно слез с кровати. Сейчас он всё равно не уснул бы снова ― нужно было пойти умыться и принять душ, смыть с себя всё лишнее, мысли всякие, ну и… остальное.