Дьяволу нет нужды уговаривать

      Шэнь Цинцю подставил лицо под струи тёплой воды. Он терпеть не мог холодный душ, зато с огромным удовольствием нежился под горячим, таким, чтобы даже немного обжигал, и кожа потом была красная и распаренная. Он мог не вылезать из ванной часами, и всегда считал, что ему страшно повезло, что он живёт с человеком, с которым у него совершенно не совпадают хронотипы. Вода действительно немного смыла напряжение, и Цинцю расслабился, считая скатывающиеся с ресниц капли.       В конце концов, это всё Бинхэ виноват. Вытворяет не пойми что и вгоняет учителя в смятение, а Цинцю на нервах потом мерещится всякое.       «Дурак, у тебя на любого, кто тебе пару похабных словечек скажет, встанет?» ― ехидно шепнуло подсознание. Шэнь Цинцю цыкнул на него и зажмурился. Внутренний критик, однако, никуда не делся, только зазвучал в воцарившейся темноте ещё громче и ― вдруг ― голосом Ло Бинхэ.       ― Ничего ведь страшного ― если мы любим друг друга…       Шэнь Цинцю недовольно переступил с ноги на ногу. Вчерашний разговор ― вернее, проникновенный монолог Бинхэ ― всплыл в памяти очень некстати. Технически-то он прав, никакие социальные статусы не могут наложить пожизненную кабалу на двух совершеннолетних людей, они всё-таки не в древности. С другой стороны ― как лихо он всё решил за Цинцю! Страшно напрягала эта тотальная уверенность Бинхэ в имеющихся у учителя ответных чувствах ― как ни стыдно признавать, но Цинцю решительно нечего было ей противопоставить. Он, честно, сам уже ни в чём не был уверен.       Даже если ― он прижался влажным лбом с налипшими на него волосами к стенке душевой кабинки ― даже если он уступит Бинхэ и «сотрёт», как выразился тот, «последнюю грань между ними»… Мысль эта родилась против желания Цинцю, влезла в голову самовольно и вдруг зацепилась там, стремительно развиваясь. Тогда ― что? Неизвестно. Цинцю любому риску предпочёл бы твёрдую почву под ногами, он слишком сросся с этими отношениями, с этим… всем, окутывающем его изо дня в день, с тёплым присутствиям Бинхэ, с его смехом, с его светом. Трудность положения, в котором они оба оказались, заключалась в том, что топтаться на одном месте не выйдет, нужно что-то решать ― двигаться либо в одну, либо в другую сторону. Отдалять Бинхэ от себя ― представить страшно. Приближать? Перестать смотреть на него, как на славного и любимого ребёнка ― хоть это и получается уже сильно со скрипом, но Цинцю до последнего пытается!.. ― тоже страшно. Потому что изменение статуса их отношений означало бы изменение всей привычной жизни ― сломать старое нужно, а получится ли построить новое ― неизвестно. Нет ничего хуже неизвестности. А Бинхэ ― хорош, ничего не скажешь! ― вынашивал своё «люблю» столько лет, чтобы вывалить на Цинцю в один момент, без предупреждения и ждать какого-то вразумительного ответа?!       Шэнь Цинцю вдруг одёрнул себя ― оставленные без присмотра мысли увели на какую-то совсем кривую дорожку. Словно он уже…       Цинцю агрессивно потёр лицо, разбрызгивая воду. У него ведь давно никого не было! А известные потребности не удовлетворяются духовной пищей, вот и накопилось ― нужно просто сбросить напряжение и оставить всякие рассуждения, неминуемо сгоняющие его к не пойми каким выводам. Нельзя же в самом деле заглядываться на собственных учеников!       «Можно», ― сказало тело, стоило Шэнь Цинцю прикоснуться к себе. Он думал передёрнуть по-быстрому и забыть о двух постыдных инцидентах, как о нелепых недоразумениях, однако возбуждение нахлынуло пугающе быстро, словно оно и не исчезало никуда, а притаилось и поджидало, когда Шэнь Цинцю спустит тормоза, чтобы снова окатить его мыслями и образами, которые он гнал от себя так настойчиво и совершенно бесполезно.       Шэнь Цинцю глубоко вздохнул, прибавил напор воды, чтобы не слышать самого себя, и сжал полувозбуждённый член в ладони почти грубо. Он действительно не мог поверить, что лишь от пары движений внутри стянулся такой крепкий жгут, что спёрло дыхание и вспыхнули щёки, а сцены сна снова всплыли в голове, уже не столько картинкой ― картинка расплылась и забылась ― сколько тактильными ощущениями и щемящими чувствами. Стук сердца ― двух сердец ― отчётливо засел в мозгу, и Цинцю казалось, что он и сейчас чувствует это синхронное биение в ушах, в груди, в пульсирующей в руке горячей плоти. Горячей, как Бинхэ ― его жар отпечатался на ладонях, на губах, и на самой подкорке мозга, его жарким шёпотом. Стоило вспомнить о его голосе, родном и незнакомом одновременно, возмужавшем и сменившем юношескую звонкость на бархатную глубину, и ― что ещё хуже! ― о словах, этим голосом произносимых, как Цинцю с ужасом ощутил, что почти сорвался, что небрежная рука скользит всё быстрее и быстрее, и ещё совсем чуть-чуть ― и он позорно кончит, увлёкшись мыслями о Бинхэ. И плевать уже, что они учитель и ученик, какое это имеет значение, если суть в другом ― ведь это Ло Бинхэ! Малыш Бин-эр, которого Цинцю много лет грел под своим крылышком, которого держал за руку, провожая в большой, взрослый мир, которого любил без памяти, любил, как родного сына…       «Ты никогда не относился к нему как к сыну, ― парировал неугомонный внутренний голос. ― Ты относился к нему как к равному».       Бинхэ своим сумасбродным, пьяным напором сломал что-то в нём, и Цинцю уже не чувствовал себя хозяином самому себе. Он испуганно отдёрнул ладонь, так и не дорвавшись до разрядки. Всё лицо пылало, а сердце бухало в груди, и врать самому себе уже не получалось ― его влечёт к Ло Бинхэ. И кто виновен в этом ― демонические ли чары, природное ли обаяние Бинхэ, или Цинцю просто сошёл с ума от многолетнего недотраха ― выяснить не представлялось возможным. Факт оставался фактом ― одна мысль об игривых домогательствах ученика подкашивала самообладание Цинцю и непослушное тело решало всё по-своему. Сколько бы Цинцю не уговаривал себя, сколько бы не взывал к здравомыслию, разум не справлялся с непосильной ношей, тогда как член резво и радостно расставил всё по своим местам. Цинцю готов был заплакать от несправедливости ― он ведь прославленный даос, уважаемый мастер, он может в одиночку разделаться с тысячной толпой нечисти, а с собственным телом ― подумать только! ― справиться не в состоянии. Вот сейчас действительно стоило выкрутить один холодный кран, чтобы ледяной волной вышибло всю дурь из головы. Но вместо этого Шэнь Цинцю, покусав мокрые губы, снова потянулся рукой вниз.       Тело приняло оргазм с благодарностью и облегчением, Цинцю обмяк и прижался лопатками к запотевшему стеклу. На мгновение он даже окунулся в приятное и лёгкое ощущение свободы от всех забот, то самое, из сна, когда можно творить глупости и ни о чём не думать ― на то он и сон! ― но быстро вернулся в реальность: ему вдруг показалось, что сквозь шум воды прорвался посторонний звук. Цинцю подобрался и насторожился, чувствуя себя при этом неимоверно глупо ― он ведь был абсолютно уверен, что дверь в ванную комнату заперта, да и Бинхэ ― а он единственный, кто мог шуметь по ту сторону ― не станет его беспокоить. Но он всё равно дёргался, как пойманный на месте преступления вор; бедные нервы уже не выдерживали и малейшего раздражителя. Словно боясь, что, просиди он в ванной ещё пару-тройку минут ― и абсолютно все в мире точно узнают, чем он тут занимается, Шэнь Цинцю наскоро ополоснулся, смывая следы своего позора, и закончил с утренними купаниями.       В небольшом кармане, соединяющим две соседние комнаты с прихожей и общим санузлом, было тихо и пусто, но Шэнь Цинцю всё равно настороженно прислушался и, стараясь издавать как можно меньше звуков, проскользнул за свою дверь. Он был уверен, что Ло Бинхэ уже проснулся, а встречаться сейчас с ним лицом к лицу хотелось меньше всего. Цинцю не знал, как на своё отражение смотреть без стыда, что уж говорить о том, чтобы взглянуть в глаза своего ученика! Поэтому он смог выдохнуть и немного расслабиться только тогда, когда плотно закрыл дверь своей комнаты и для надёжности дважды повернул в замочной скважине ключ. Самозабвенно терзаясь, Шэнь Цинцю совершенно упускал из виду тот факт, что грешен из двоих не один он, однако факт собственного грехопадения настолько сильно ударил по его самоуважению, что всё остальное оказалось уже гораздо менее значимым.       Шэнь Цинцю плюхнулся обратно на кровать и тоскливо покосился на отброшенный телефон. Дотянулся, не глядя смахнул всё ещё открытые сообщения от Бинхэ, стараясь не обращать внимание на полотно дурацких голосовых, и пролистал список диалогов, не особо вчитываясь в имена. Если он сейчас не поговорит хоть с кем-нибудь, то, пожалуй, точно сойдёт с ума ― а претендентов на разговор такого рода было отнюдь не много. Сказать по правде, кандидатура в голову приходила единственная.       ― Чай, кофе, потанцуем?       Шэнь Цинцю закатил глаза, чинно устраиваясь в кресле, сесть в которое ему никто не предлагал. Шан Цинхуа, впрочем, и не ждал ответа. Едва приятель, не поясняя цели своего визита, спозаранку заявился на его порог, он выключил как раз вскипевший чайник и проделал обычные махинации ― зелёный крупнолистовой чай, две ложки сахара и долька лимона ― вкусы Цинцю были ему хорошо знакомы. Готовить тому кофе ― значило нарываться на миллион претензий в стиле «слишком крепко», «слишком сладко», «мало молока», «сироп мерзкий», «не тот сорт» и всё в таком духе, которые будут сыпаться и сыпаться до тех пор, пока несносный придира не дойдёт, наконец, до сути, с которой можно было бы начать и ею же и ограничиться: «Бинхэ готовит лучше».       «Ну уж, ― хмыкал каждый раз Цинхуа. ― Куда мне до Бинхэ!» И в конце концов зарёкся делать Цинцю что-то кроме зелёного чая, на который тот не аллергировал особо агрессивно. Сам он пил только крепкий чёрный кофе, без молока и сахара, от одного вида которого у Шэнь Цинцю перекашивало лицо.       Цинцю закинул ногу на ногу и принял из рук друга горячую чашку, кивком выражая благодарность. Ничто в его облике не выдавало тревожные настроения, обуревавшие его ещё каких-то десять минут назад. Цинхуа носился мимо его кресла туда-сюда, собирая какие-то документы и папки, болтал, шутил и сам же смеялся над своими шутками, и Цинцю, время от времени лениво вставляющий пару-тройку слов, расслабился в этой непринуждённой атмосфере трескотни и суетливости. Встретить друга в преподавательском общежитии было действительно редкостью, чаще он жил в городе со своим парнем, но сейчас на него свалился какой-то аврал по работе, и он, весьма удачно для Шэнь Цинцю, торчал в Цанцюн безвылазно сутками напролёт.       ― Ну а как ты вообще? ― спросил Цинхуа, наконец усаживаясь рядом, но по-прежнему не выпуская из рук бумаг и ручки. ― Птенчик твой, я видел, как вымахал. Доволен, что он снова у твоей юбки?       ― Я же его не держу, ― фыркнул в ответ Цинцю. И тут же поспешно, словно боясь упустить момент, вставил:        ― А как у тебя дела… на личном?       Только брякнув, он сообразил, как это прозвучало ― совершенно не в тему, хотя у него в голове параллель и была вполне чёткая ― и покосился с опаской на Цинхуа, однако тот был поглощён своими документами и не обратил внимания на странность внезапного вопроса.       ― На личном? ― эхом повторил тот, согнувшись в даже на вид страшно неудобной позе и корябая что-то ручкой на листе. ― Да ничего, всё по-старому. Мобэй недоволен, что я много работаю, а я недоволен, что он вечно чем-то недоволен. Семейная рутина, ха-ха!       Шэнь Цинцю посмотрел на улыбающегося друга и в который раз подумал о том, что Шан Цинхуа ― один из немногих его знакомых, кто безупречно счастлив в отношениях. Он собрался с духом и, стараясь придать голосу непринуждённый тон, заговорил:       ― Слушай, я давно хотел спросить. Вы с Мобэем выглядите, ну… как довольно необычная парочка. Как у вас вообще всё началось?       Шан Цинхуа оторвался от своей писанины и рассеянно посмотрел на Цинцю.       ― О… Мы дрались.       ― Вы… что?!       Цинхуа засмеялся.       ― Ну, как дрались… Ты его видел? А меня? Он распускал кулаки вечно, а я убегал, вот и вся драка. Хотя иногда мне не удавалось сбежать, и вот тогда сильно прилетало. Весёлое было времечко!       Глядя на вытянувшееся лицо Цинцю, Шан Цинхуа захохотал уже в голос.       ― Знаю, знаю, сложно представить. Но такое правда было! Мы ещё в юности жили неподалёку и постоянно пересекались, и каждый раз он цеплялся ко мне по всякой ерунде, а потом и вовсе стал подкарауливать, словно ему гнев больше не на ком было выместить. Я думал, он терпеть меня не может ― ну а кто на моём месте решил бы по-другому?! ― и угадай что? ― он сделал театральную паузу. ― Потом он признался, что я ему сразу понравился, и он не знал, как иначе привлечь моё внимание.       Цинхуа замолчал, довольный произведённым эффектом. Цинцю даже забыл про свой чай.       ― То есть он так… подкатывал?       ― Типа того.       ― А потом?       ― А потом я дал ему сдачи, ― Цинхуа задумчиво почесал подбородок. ― Хотя громко сказано, конечно, ему ведь в принципе ничего бы не было от моего кулака, а я тогда даже в полсилы едва ли ударил. Но я бы не смог просто, у меня же ещё тогда при виде него каждый раз ― туман в голове, и всё тут. И попробуй всерьёз поднять руку на такую красоту, безбожником себя почувствуешь! Однако как раз после того случая всё и наладилось. Помню, как мы сперва пошли есть мороженое и улаживать все разногласия, которых, кстати, не оказалось, а затем ― провал в памяти ― и мы целуемся в его машине, ― довольно заключил он.       Шэнь Цинцю недоверчиво вскинул бровь, но Шан Цинхуа, хоть и посмеивался, говорил явно серьёзно.       ― Хочешь сказать, ― протянул Цинцю, ― что он принял ответную агрессию за признак взаимных чувств?       ― Видимо да, ― хохотнул Цинхуа и со значением помахал ладонью у виска: ― Демоны!       ― Да уж… демоны, ― машинально вторил Цинцю, погрузившись в свои мысли, и не заметил обращённый на него внимательный взгляд друга.       «Так у меня ещё не самый запущенный случай», ― пронеслось у него в голове. Он действительно надеялся подчерпнуть хоть немного полезной информации у того, кто смог найти общий язык со священным демоном, но на деле всё оказалось так сложно, что Шэнь Цинцю только запутался ещё больше. По всему выходило, что брать демона нужно его же методами, что в случае Цинцю означало откровенность, откровенность и ещё раз откровенность. Но не пойдёт же он, в самом деле, к Бинхэ и не скажет ему что-то вроде: «Такие дела, дружок, я люблю тебя, как сам считаю, как друга, брата, сына, в конце концов, но мой член думает по-другому. Я запутался, давай решать проблему».       ― Цанцюн вызывает старейшину Сюя, приём!       ― Что? ― встрепенулся Шэнь Цинцю, и напоролся на чуть насмешливый любопытный взгляд. Шан Цинхуа, кажется, спросил у него что-то, но Цинцю так глубоко ушёл в невесёлые размышления, что совершенно выпал из реальности.       ― Я говорю, с чего это вдруг ты интересуешься моей личной жизнью? ― терпеливо повторил тот.       Шэнь Цинцю замешкался ― ответ на этот вопрос он не подготовил.       ― А что, просто так поинтересоваться нельзя? ― он предпринял попытку пойти ва-банк и тут же понял, что провалил её с треском: прозвучало с излишней претензией, совершенно неубедительно.       Шан Цинхуа даже отложил свои бумажки и полностью развернулся к нему.       ― У тебя что… проблемы с Бинхэ?       Шэнь Цинцю уже приготовился увиливать и привирать, чтобы не выдать истинных своих мыслей любой ценой ― иначе он бы сгорел на месте от стыда! ― но оказался совершенно не готов к тому, что его раскусят так быстро. Прямой вопрос загнал его в тупик, и он замялся, потеряв драгоценные секунды и ещё более драгоценные крохи самообладания.       ― Что? С чего ты взял?! ― поспешно, чересчур резко для человека с чистой совестью взбеленился он. Цинхуа смотрел испытующе, под его иронично-снисходительным взглядом Цинцю почувствовал себя неуютно и едва удержался от того, чтобы не заёрзать нервно на месте. Это, однако, его не спасло ― даже не пытаясь скрыть смешинки в глазах, Шан Цинхуа вскинул брови и удовлетворённо хмыкнул.       ― Я так и знал! Ну, и кто из вас догнал первым?       ― Что ты несёшь? Что догнал? ― сердито нахмурился Цинцю, хотя спасать положение было катастрофически поздно ― всё равно, что в бурном течении хвататься за соломинку ― Цинхуа уже расслабленно приложился к своему кофе и, даже не глядя на Шэнь Цинцю, снова углубился в свои дела.       ― Ладно, можешь не отвечать, я и так знаю, что не ты.       ― Почему это?       Стоило уже прикусить язык, но совсем растерявшийся Шэнь Цинцю закапывал себя глубже и глубже, и только после того, как брякнул, не подумавши, понял, что этим неосторожным вопросом окончательно сдал себя с потрохами. Цинхуа лукаво стрельнул в его сторону глазами и спрятал улыбку за бумагами.       ― Да потому что ты дальше своего носа ничего не видишь!       Цинцю даже не нашёл в себе силы, чтобы обидеться. Цинхуа, не дождавшись возражений, снова взглянул на непривычно притихшего друга, на этот раз почти с жалостью, затем засунул испещрённые мелкими пометками документы в свой портфель, откинулся на спинку, заложил руки за голову и окинул Цинцю таким плутоватым многозначительным взглядом, что тому стало не по себе.       ― Итак... У вас уже что-то было?       ― Что?! Н-нет, конечно! ― вспыхнул Цинцю, замяв, однако, окончание гневного восклицания и вдруг подумав, является ли «чем-то» тот единственный нелепый поцелуй, и не идёт ли он на сделку с совестью, так искренне отстаивая свою непорочность. Эти споры с самим собой опять заставили его занервничать, и он принялся тарабанить пальцами по чашке, что, конечно же, не укрылось от зорких глаз Шан Цинхуа. Последний насмешливо выгнул бровь, для Цинцю сделав вид, что поверил, а для себя ― бог весть какие выводы.       ― И что, ты всерьёз думаешь о том, чтобы закрутить роман с собственным учеником? Нет, ты не подумай, я не осуждаю! ― с притворной серьёзностью тут же добавил он. ― Просто не говори, что я не предупреждал, ха-ха!       Цинцю зыркнул на него устало и недовольно. Отнекиваться и дальше, конечно, не имело никакого смысла.       ― Ну и что ты предлагаешь, раз такой умный? ― буркнул он.       Шан Цинхуа оживился, снова развернулся к Шэнь Цинцю всем корпусом и воззрился удивлённо.       ― Что я предлагаю? Нет, дорогой мой, это к тебе вопрос! И варианта здесь только два: либо он тебе нравится, либо нет. И во второй я, к слову сказать, никогда в жизни не поверю, можешь даже не пытаться.       «Да сговорились они, что ли! ― раздражённо подумал Шэнь Цинцю. ― Сперва один заявляет, что лучше меня знает, что я чувствую, а что нет, и этот теперь туда же!»       ― Сомневаешься? ― словно учуяв сердитый настрой приятеля, Цинхуа вдруг даже отбросил насмешливые интонации и заговорил с участливой мягкостью. ― Ну сам подумай. Не будь у тебя чувств, ты бы сидел здесь и страдал? Ты давным-давно поставил бы его на место, и ты сам прекрасно это знаешь. Как ты ни был привязан к нему как к ученику, если бы он не был симпатичен тебе как мужчина, ты бы не задавал себе вопросов. Разве я не прав?       Шэнь Цинцю не нашёл, что ответить. Он смотрел на Цинхуа хмуро и тревожно, понимая ― он прав, он чертовски прав. Сколько бы он ни строил из себя дурачка, он буквально звучит как здравый смысл.       ― Ты правда так удивлён? ― снова не дождавшись ответа, сочувственно вздохнул тот.       ― А ты нет?       Шан Цинхуа опять вскинул брови, и Шэнь Цинцю ощутил сильное желание проехаться кулаком по его физиономии. Хотя толку ― ему, похоже, привычно. Так что, вместо этого, он принялся разглядывать крошечный надкол на чашке в своих руках как величайшее произведение искусства.       ― Это было очевидно, Шэнь-диди, ― меж тем с умным видом рассуждал Цинхуа. ― Он боготворил тебя, а ты плыл рядом с ним как мороженое на солнце. Если бы ты не поощрял так его чувства, они, может быть, и зачахли бы где-то в детстве. Но такая явная взаимная симпатия должна была рано или поздно сдетонировать.       Шэнь Цинцю недовольно отхлебнул свой уже полуостывший чай, совершенно не горя желанием вслушиваться в болтовню этого всезнайки, однако невольно его внимание зацепилось за кое-что, созвучное его собственным мыслям.       ― Хочешь сказать, это уже не детские чувства? ― вставил он.       ― А ты сам как думаешь? ― фыркнул Цинхуа. ― Ты выключи мамочку хоть ненадолго и посмотри на своего детину без розового фильтра ― если найдёшь ребёнка, свистни, я тоже посмотрю.       ― Да ну тебя! ― не выдержал Шэнь Цинцю. ― Я с тобой по-человечески, а тебе всё смешно!       Он сделал попытку подняться с кресла и, возможно, даже тут же уйти, хлопнув дверью, чтобы не слушать больше издёвки друга, но был остановлен последним, который, вовремя подскочив, со смехом усадил его обратно.       ― Хорошо-хорошо! Послушай меня, ― Цинхуа заходил взад-вперёд перед креслом Цинцю, возбуждённо жестикулируя. ― Я правда не знаю, что он нашёл в тебе! Ты вредный ― да что там! ― ты бываешь просто несносным, чтобы тебе угодить, нужно надорваться раз десять, причём не факт, что это поможет. Ты первая язва школы и ведёшь себя всё время, как будто ты пуп земли и лучше всех всё знаешь. Ты ужасно ленивый и неподъёмный сегодня, а завтра активный настолько, что разбудишь мёртвого мамонта. Твоя ворчливость сведёт с ума кого угодно ― клянусь, иногда мне кажется, что ты родился стариком! Но раз уж за годы странствий Ло Бинхэ не смог отыскать никого лучше тебя, значит это серьёзно.       Шан Цинхуа остановился и упёрся ладонями в подлокотники кресла, глядя на Шэнь Цинцю с таким довольным видом, словно это не он только что наговорил кучу гадостей ему в лицо.       ― Вот что, дорогуша, ― заключил он. ― Прекращай-ка тянуть кота за все доступные для тянения места и мучить себя и своего птенчика. А теперь ― всего хорошего, мне пора, дела не ждут.       Шэнь Цинцю не успел сориентироваться, как у него из рук забрали пустую чашку, а самого его мягко, но настойчиво вытолкали за дверь. Шан Цинхуа, этот законченный трудоголик, и полчаса не мог посидеть без дела и всё время куда-то бежал и спешил. Он щелкнул замком своей комнаты и, сунув портфель с бумагами под мышку, умчался по коридору в сторону лестницы быстрее, чем Цинцю сказал ему ещё хоть слово.       «И охота ему в такую рань…» ― рассеянно подумал он, глядя вслед другу, как вдруг мысль, не дающая ему покоя и смутно маячащая где-то на задворках сознания всё это время, вдруг сформулировалась и наконец чётко всплыла в голове. Что там Цинхуа говорил про туман…       ― Что? Демоническая любовная магия, ты серьёзно?! ― расхохотался Шан Цинхуа, когда Цинцю догнал его и высказал своё предположение. ― Вот это ты конечно хватил в самооправдании! А вообще, интересная теория, я подумаю о ней на досуге. Но, знаешь, даже если Мобэй действительно меня околдовал, то, спроси он разрешения перед этим, я бы не глядя поставил подпись в контракте.       Цинхуа улыбался и вообще не выглядел встревоженным тем, что его отношения могут оказаться плодом каких-нибудь демонических приблуд.       ― Ну сам посуди, ― ответил он на немой вопрос. ― Даже если священные демоны умеют влюблять в себя людей ― скольким выпадет возможность оказаться в объятиях такого красавца? Если ты счастлив и купаешься в любви мужчины мечты, не всё ли равно, как ты влюбился ― сам, или тебе помогли? Что мой, что твой, ― Цинхуа хитро прищурился, ― таких, как они ― единицы на миллион, ты же сам понимаешь. А жизнь одна ― где ты ещё себе найдёшь такого второго? Как ты там говорил? Ждёшь нужного человека? Родной, куда уж нужнее, так что тебе ещё хочется?..       «Как у него всё просто! Что за легкомыслие… ― думал Цинцю, когда возвращался к себе. ― И что я вообще надеялся получить от него?»       И всё же, хоть пользы из встречи с приятелем Шэнь Цинцю вынес немного, но после разговора нервозность и правда немного отступила. Вероятно, именно по этой причине он расслабился, погрузившись в свои размышления и перейдя на привычный широкий шаг, и, когда добрался до конца коридора общежития и уверенно распахнул нужную дверь, чуть не вписавшись при этом в Ло Бинхэ, от неожиданности растерялся и замер, как истукан, забыв даже поздороваться, словно вовсе не ожидал его здесь встретить. Между тем, в присутствии последнего в их общей прихожей не было ровным счётом ничего удивительного. К тому же, тот выглядел как ни в чём не бывало ― впрочем, как и каждый предыдущий раз после того, как крупно набедокурил ― Шэнь Цинцю уже привык.       ― Доброе утро, учитель! ― просиял Бинхэ, активно строя из себя примерного ученика. Он даже не попытался притвориться, что оказался здесь случайно, а не намеренно поджидал учителя под дверью. Шэнь Цинцю чуть запоздало, но сориентировался ― он мог сколько угодно паниковать и сходить с ума, но никогда бы не позволил себе потерять при этом лицо ― прокола с Цинхуа ему на сегодня хватило. Так что, взяв себя в руки, он принял спокойный вид и кивнул, параллельно размышляя, стоит ли ему объявить, наконец, потерявшему всякую меру в своих выходках ученику бойкот:       ― Доброе. Ты чего здесь околачиваешься?       ― Я услышал, что учитель ушёл, ― живо принялся объяснять Бинхэ, не заметив, или сделав вид, что не заметил прохладу в голосе Цинцю и следуя за ним по пятам до двери в его комнату. ― Мне показалось это странным, ведь обычно учитель не встаёт так рано. Но вы не взяли верхнюю одежду, так что я решил подождать вашего возвращения, ведь немного волновался.       «Вот же бесцеремонная наглость, ― без капли недовольства хмыкнул про себя Цинцю. ― Жить не может без того, чтобы не сунуть свой нос в мои дела ― мало ли куда я пошёл!» И всё же усмирить мигом вспыхнувшее в груди довольство не вышло ― ну а кому не будет приятно такое прямое признание в беспокойстве за него? Прошла едва ли минута, а присутствие Ло Бинхэ как обычно развеяло все тревоги и заботы ― с этой волшебной способностью делать всё вокруг лучше одним своим существованием, он мог бы просто находиться рядом, чтобы Шэнь Цинцю чувствовал себя полностью довольным жизнью и ни в чём не нуждающимся. Доставая ключи, Цинцю мысленно посмеялся над собой и своими эгоистичными помыслами, но всё же не удержался от того, чтобы покоситься на Ло Бинхэ со смутным подозрением ― наученный горьким опытом, он уже в любых его словах невольно начинал искать подвох. Однако Бинхэ смотрел прямо и открыто ― глядя на его светлое, невинное выражение лица, можно было подумать, что последние несколько недель Цинцю тоже приснились.       ― Так почему учитель проснулся так рано?       Бинхэ задал этот вопрос одновременно с тем, как Шэнь Цинцю вспомнил, из-за чего он, собственно проснулся. Он склонил голову, делая вид, что возится с замком и надеясь, что достаточно контролирует дыхание и сердцебиение для того, чтобы не выдать себя горящими ушами или ещё какой ерундой в этом духе.       ― Как твоя спина? ― спросил он вместо ответа.       Бинхэ сзади издал какой-то нечленораздельный удивлённый звук.       ― В порядке! Она уже давно меня не беспокоит. А почему учитель спрашивает?       Шэнь Цинцю обернулся и смерил Ло Бинхэ оценивающим взглядом. Затем вздохнул и кивнул облегчённо своим мыслям ― конечно Бинхэ не стал бы обманывать Цинцю ради своей выгоды и шутить такими вещами, которые могли бы заставить учителя волноваться. Он, скорее, наоборот скроет что-то, с чем, по его мнению, может разобраться сам ― даже если на самом деле вовсе не может. Но сейчас Бинхэ выглядел искренним, и Цинцю ему верил.       ― Если вдруг что ― не терпи и сразу говори, понял? ― на всякий случай предупредил он.       Бинхэ всё ещё выглядел удивлённым внезапным вопросом, но на последних словах Шэнь Цинцю расцвёл и довольно напыжился, всем своим видом демонстрируя, что сейчас начнётся баловство. ― Хорошо! Учитель такой хороший и всегда так заботится об этом ученике!       Шэнь Цинцю фыркнул, не зная, что и ответить на это ― его всегда забавляло, когда Бинхэ включал свою щенячесть на максимум, оно удивительно шло ему в детском возрасте, когда он походил на один большой нежный комок радости, но сейчас, когда он вырос, это выглядело особенно мило и нелепо. Цинцю распахнул дверь и кивнул Бинхэ приглашающе.       ― Заходи.