Дьяволу нет нужды уговаривать

      А ведь стоило догадаться куда раньше!       Шэнь Цинцю перебирал в голове всех знакомых ему представителей демонической расы ― вечно хмурого парня Цинхуа, ту девицу Хуалин, которая постоянно непонятно каким образом попадает на территорию школы и которую Цинцю, после пары встреч лицом к лицу, обходит самой дальней дорогой, двоюродного брата Бинхэ, разводящего змей. Да даже его отца ― Шэнь Цинцю встречался с ним лишь единожды, и на первый взгляд тот показался очень интеллигентным мужчиной, ровно до того момента, пока не открыл рот. Они все были странными, и, хоть среди людей тоже нередко встречаются чудаки, но всё же не в ста случаях из ста ― в то время как все демоны, которых знал Цинцю, так или иначе выделялись из серой массы. Раньше он не замечал этого и считал просто совпадением, потому что рядом с ним был Ло Бинхэ ― самый обычный хороший ребёнок, несмотря на демоническое происхождение. Но если так подумать… ведь не таким уж и обычным ребёнком был Бинхэ. Дети ленивы и любят озорничать, бунтуют против старших, прогуливают занятия и подражают друг другу. Даже самые примерные, самые тихие ребята похожи, в целом, на остальных, пусть и не проявляют этого так явно. Бинхэ же всегда был яркой индивидуальностью и сильно отличался от сверстников. Он очевидно скучал в компании ребят со своего потока ― а они не желали принимать его ― но зато с восторгом лип к учителю. У них ведь отнюдь не маленькая разница в возрасте, однако они на самом деле сдружились и оба чувствовали себя комфортно в общении. Выходит, и Бинхэ, хоть его неординарность и не выражалась в чём-то слишком из ряда вон выходящем, вполне соответствовал своему племени.       Да, все демоны были странными, но странными по-своему ― у каждого была своя собственная странность. Но кое-что их объединяло. Они все, абсолютно все говорили то, что думали. У них у всех просто не было фильтра между мозгом и языком. И это всё объясняло! Выходит, Бинхэ никогда не провоцировал Цинцю специально и не манипулировал его чувствами ― он действительно не понимал, что говорит и делает не так. Ему кажется совершенно нормальным честно сказать о своих желаниях, если они есть, и, конечно, он не может «поговорить по-человечески», как желает того Цинцю ― он ведь не человек! У него голова изначально работает совершенно иначе, а значит и объяснять что-либо бесполезно, ничего не поделаешь ― придётся смириться и набраться терпения.       Шэнь Цинцю перевернул страницу отчёта и поднял глаза на Ло Бинхэ. Тот по-хозяйски развалился на диване с телефоном ― Цинцю его не приглашал, но они встретились, когда он возвращался из лекционных классов к себе в кабинет, и Бинхэ увязался за ним следом. И теперь сидел тут, как ни в чём не бывало, и бездельничал, пока его учитель возился с горами бумажной работы. Словно моментально ощутив на себе взгляд Цинцю, он оторвался от экрана и посмотрел в ответ, но тот уже успел склонить голову обратно ― он смел надеяться, что Бинхэ всё же не заметил его порыва. Зря, вероятно, ― потому что Бинхэ поднялся со своего нагретого местечка, сунул телефон в карман и подсел к столу.       Со дня возвращения Ло Бинхэ в Цанцюн прошло около двух недель, и Шэнь Цинцю готов был поклясться, что это были самые тяжёлые две недели в его жизни. Правда большую часть времени Ло Бинхэ вёл себя как обычно, вполне смирно. Но время от времени его переклинивало, в него словно кто-то вселялся ― и вот тогда Шэнь Цинцю призывал всю свою выдержку и силу воли, чтобы спокойно и уверенно отвечать из раза в раз: «Ничего не будет». Бинхэ не расстраивался совершенно, напротив, будто с каждым отказом заряжался ещё большим энтузиазмом, и Шэнь Цинцю, который сперва был уверен в том, что тому хватит пары «нет», чтобы оставить эти сумасбродные идеи, уже почти полностью разуверился в благоразумии своего ученика, на которое он так уповал. Бинхэ оказался непробиваемым.       Сейчас он пристроился у рабочего места Цинцю и сперва просто сложил голову на руки, развалившись на столе и поглядывая на учителя снизу вверх, а затем потянулся и подцепил пальцами его свободно лежащую ладонь. Тот, поглощённый чтением, не отреагировал ― аккуратные прикосновения ему не мешали, и он позволил Бинхэ делать, что ему хочется, не обращая на его игры ровным счётом никакого внимания. Тот невесомо потёр костяшки, обвёл по очереди всё пальцы, чуть дольше оглаживая каждый в горбинке сустава, и, наконец, переплёл их со своими, сложив две ладони замком. Под потолком мерно жужжал кондиционер, тихо тикали настенные часы. У Цинцю что-то не сошлось в количестве вычитанных лекций, и он, пробурчав себе под нос неразборчивое ругательство, принялся пересчитывать.       ― Учитель…       ― Нет.       Бинхэ рассмеялся.       ― Но я ведь ещё ничего не сказал!       ― Я по твоим глазам вижу, что ты не собираешься сказать ничего хорошего.       И правда, за эти дни Шэнь Цинцю понаслушался всякого столько, что уже научился не только реагировать спокойнее на приступы любвеобильности ученика, но и определять, когда у него включался режим недержания похабных мыслишек. Сейчас искринки в тёмных глазах как раз предвещали отнюдь не спокойную светскую беседу. Шэнь Цинцю попытался выпутать руку из захвата чужих ладоней, но Ло Бинхэ поймал её и притянул к своей щеке.       ― Неправда! Я всегда говорю учителю только хорошее.       Лукавая улыбка придавала его лицу ещё более обаятельное, чем обычно, выражение. Цинцю вздохнул, сам погладил Бинхэ ладонью по щеке, подцепил кудряшку у виска и заправил за ухо.       ― Ты ведь такой славный ребёнок, что за чушь у тебя в голове?       Бинхэ покачал головой и поднял взгляд.       ― Учитель, ― произнёс он снисходительно, с мягкими смешинками в голосе. ― Я уже не ребёнок.       Эта простая истина вдруг озадачила Шэнь Цинцю. А ведь действительно ― Бинхэ уже, без малого, двадцать лет. И это явно не тот возраст, в котором человек всё ещё может слепо и бездумно идти на поводу у своей первой детской влюблённости. До сих пор Цинцю именно в этом и был уверен ― он совершенно не желал воспринимать чувства Бинхэ, о которых тот ему неустанно твердил, всерьёз, считая их заблуждением юного впечатлительного сердца. А тут вдруг тот так просто заявил, словно объясняя очевидную вещь неразумному ― «я не ребёнок». И ведь это отнюдь не бунтарское стремление подростка казаться старше, перед ним действительно сидел его двадцатилетний ученик ― Цинцю, пожалуй, впервые вдруг так ясно увидел в нём взрослого мужчину Ло Бинхэ, а не мальчика, которого другие дети неласково дразнили, называя младшей сестрицей Ло. Это неожиданное открытие, вдруг порушившее его складно выстроенную теорию, заставило Цинцю смутиться. Он таки вытянул руку и несильно стукнул Ло Бинхэ по лбу.       ― Вот именно, а ведёшь себя как подросток с взбесившимися гормонами!       Бинхэ покорно принял шлепок и угомонился, так что Цинцю смог вернуться к своим отчётам. Какое-то время они посидели в тишине, пока Бинхэ опять не приспичило втянуть учителя в разговор.       ― Учитель, вам не кажется…       ― Не кажется!       ― Учитель! ― Бинхэ шутливо надулся, и Цинцю в который раз тяжело вздохнул ― он совершенно не мог противиться очарованию этого несносного мальчишки. Если так будет продолжаться и дальше, он рискует вновь пойти на попятную и позволить Бинхэ высказаться. Ничего нового он, должно быть, не услышит ― и уже это будет подарком, на самом деле, ― а вот переваривать это всё потом… Цинцю уже совершал такие ошибки ― больше не собирается.       ― Почему бы тебе не пойти погулять? ― предложил он, не отрываясь от бумаг.       ― Учитель! Вы прогоняете меня?! ― деланно изумился Бинхэ. Совершенно неискренне – за эти две недели с того самого раза, когда учитель впервые хладнокровно выгнал своего ученика из Бамбукового кабинета, Бинхэ получал от него от ворот поворот огромное количество раз и быстро перестал воспринимать показной гнев учителя всерьёз. Его шаловливое настроение сегодня буквально хлестало через край, и у Цинцю едва хватало выдержки на то, чтобы прятать ответную улыбку.       ― Именно, ― невозмутимо парировал он. ― Иди подыши свежим воздухом и не мешай мне работать.       Бинхэ вдруг действительно поднялся, и Шэнь Цинцю не смог удержаться от удивлённого взгляда ― правда послушался, что ли?       Бинхэ, однако, уходить не очень-то торопился.       ― Это так жестоко со стороны учителя!       ― Переживёшь.       Он не успел среагировать ― Бинхэ склонился к нему и легко поцеловал куда-то в скулу, чуть ниже виска.       ― Бинхэ!!!       Тот уже отскочил далеко, словно собираясь сбежать с места преступления, обернулся, сделал невинное лицо, но смешливо блестящие глаза выдавали его с головой.       ― Что? Ведь учитель часто целовал меня раньше, разве мне нельзя тоже?       И ведь не придерёшься! ― Цинцю осталось только возмущённо открывать и закрывать рот, не в силах придумать, что сказать в ответ.       ― Пошёл вон, ― наконец буркнул он, утыкаясь взглядом обратно в бумаги и демонстративно принимаясь за письмо ― рука сама вывела несколько совершенно случайных иероглифов, которые вместе сложились в какую-то тарабарщину ― писать он принялся лишь ради видимости активной деятельности, на самом же деле голова работать отказывалась. Каким бы натренированным в иллюзорном равнодушии ко всему сущему он ни был, Ло Бинхэ каким-то образом умудрялся из раза в раз пробиваться сквозь неприступную для других стену, и Цинцю с неудовольствием и смущением ощутил, что опять попался на незамысловатую уловку. Кровь прилила к лицу и резко стало слишком жарко в застёгнутой до горла рубашке ― пришлось дотянуться до пульта от кондиционера и прибавить мощность.       ― Пойдёмте вместе.       ― Что?       Бинхэ всё ещё стоял посреди кабинета и наблюдал за его действиями.       ― Подышим воздухом, ― пояснил он, кивнув в сторону окна. ― Погода сегодня тёплая. Пойдёмте, учитель, вы засиделись.       Цинцю хотел было отмахнуться, но после последних слов задумался и бросил рассеянный взгляд за окно. Он действительно сидел с этими проклятыми отчётами уже давно, спина затекла, и голова варила плохо. Небольшой отдых точно не помешал бы. Идея оторваться от работы с каждой секундой раздумий казалась всё более заманчивой и приятно почёсывала лень Цинцю, так что вскоре он действительно решительно захлопнул папку с ворохом бумаг и поднялся с кресла. Бинхэ уже подсуетился, залез в шкаф и вытащил пальто учителя, распахнул приглашающе. Цинцю всунул руки в рукава, чуть согнул колени, чтобы Бинхэ удобнее было закинуть пальто ему на плечи ― сделал это скорее машинально, по привычке, оставшейся со времён, когда Бинхэ был ниже него.       ― Только пообещай, что не будешь донимать меня разговорами сам знаешь о чём, ― бросил он между делом.       ― Не могу.       Он повернул голову к Бинхэ и напоролся на тёплый, но твёрдый взгляд.       ― А?       ― Простите, учитель. Я не могу пообещать вам того, чего не в силах исполнить, ― он хлопнул ресницами, как делал это всегда, когда надеялся сманить кого-то ― в подавляющем большинстве случаев, разумеется, своего учителя ― на свою сторону. Работало всегда безотказно, словно в его свидетельстве о рождении в какой-то графе точно значилось: кокет. Высшего класса.       ― Я люблю вас, ― Цинцю почувствовал, как руки Бинхэ пробрались к его талии, а сам он ткнулся носом ему в плечо. ― И не могу перестать говорить с вами об этом ― мои чувства раздавят меня, если я буду держать их в себе. Моя любовь к вам слишком… она не умеет молчать, учитель.       И это он говорил каждый раз. И что с ним делать ― Цинцю оставалось только махнуть рукой ― не то чтобы он действительно надеялся на другой ответ. Он легонько оттолкнул Бинхэ, чтобы поправить ворот пальто ― хоть ему и были привычны объятия Бинхэ, ведь ребёнком он только и делал, что лез к Цинцю при любом удобном случае, но тогда он был стройным и почти хрупким подростком ― как же странно теперь было ощущать, что, стоит Бинхэ прижаться к учителю крепче, и тот, несмотря на совсем небольшую разницу в росте, буквально утонет в руках своего ученика. Бинхэ послушно ослабил объятия, но не отлип ― его руки сползли с талии Цинцю и скользнули в карманы пальто. Через некоторое время он, нагло пошарив там, с вопросительным «хм» извлёк какую-то сильно смятую бумажку.       Цинцю вообще редко складывал руки в карманы ― в силу того, что они у него постоянно были чем-то заняты ― то ученическими тетрадями, то какими-то папками с документами, то стаканчиком кофе. Так что в его карманах вечно скапливался какой-то мусор, который он туда накладывал и благополучно об этом забывал. Поэтому он даже не сразу понял, что это такое и как там оказалось, но, стоило Бинхэ расправить листок, как он тотчас узнал треклятую записку, которую в гневе хотел разорвать и выбросить, и зря не сделал так. Потому что Бинхэ тоже быстро узнал своё сочинение. И пришёл в восторг.       ― Учитель! Вы храните мои послания?       Да, у Цинцю действительно всегда была привычка распихивать записочки от Бинхэ куда попало и находить их потом в самых неожиданных местах ― не столько из сентиментальности, скорее по банальной рассеянности. Но Бинхэ, конечно же, воспринял всё по-своему ― мало того, ещё и записка ему попалась именно та, за которую Цинцю его поругал, а сам, оказывается, сохранил ― Бинхэ отпустил Шэнь Цинцю и, не выпуская листок из рук, обошёл его, оказавшись лицом к лицу, заглянул в глаза. Лёгкое плутовство играло в его улыбке.       ― Учитель, как вы тогда сказали… Любовные письма? Но вы его храните! Так значит вам всё же приятно получать от меня такие послания?       Цинцю буквально физически ощутил, как у него загорелись кончики ушей. Мало того, что грош цена была его авторитету учителя, так он постоянно собственноручно ещё больше способствовал тому, что Бинхэ совершенно не боялся его гнева и не воспринимал его слова всерьёз. Он хотел было что-то возразить, а ещё больше ― отобрать у Бинхэ несчастный клочок бумаги и выбросить, наконец. Но так и не произнёс ни слова ― что-то в лице Бинхэ вдруг изменилось. Его взгляд замер, утратил ясность. Он всё ещё смотрел Цинцю в глаза, пристально, цепко, но улыбка сползла с его чуть приоткрытых губ. Казалось, что он изо всех сил старается выцепить что-то дальше, глубже, из самой души. Шэнь Цинцю почти предчувствовал, что будет дальше. Но ничего не сделал ― непослушное тело словно под гипнозом отказывалось реагировать, когда Ло Бинхэ смотрел на него так. И когда губ коснулись чужие тёплые губы, он так и остался стоять на месте, позволяя Бинхэ обнять себя и прижать к груди.       Бинхэ целовал медленно, вдумчиво, и Цинцю потерялся от этой тягучей нежности, обмяк в его бережных объятиях. Если бы Бинхэ был грубым, если бы действовал развязно и бесцеремонно, его было бы легче оттолкнуть. Наверное.       Но Бинхэ сжимал его в руках, как последнее дорогое, что у него есть. Его губы почему-то казались сладковатыми. У Шэнь Цинцю помутилось в голове. По плечам скользнули ладони, забрались под только что надетое пальто ― оно скатилось с безвольно опущенных рук и упало к ногам.       Звонкий звук пощёчины отрезвил их обоих. У Цинцю горела ладонь и от жара полыхали уже не только уши, но и всё лицо, Бинхэ держался за стремительно краснеющую щёку.       ― Что ты себе позволяешь?!       Прозвучало ужасно глупо, ведь Цинцю только что сам его целовал. Но в глазах Бинхэ не было обиды ― с них ещё не до конца спала туманная дымка. Он, кажется, вообще не почувствовал удара, а схватился за лицо машинально, по инерции. Он медленно опустил руку.       ― Учитель…       ― Бинхэ.       Шэнь Цинцю перевёл дыхание. Пора было со всем этим заканчивать.       ― Я говорил тебе уже много раз, ― произнёс он серьёзно. ― Сегодня скажу в последний. Между нами ничего нет и быть не может. Заруби это себе на носу, я не шучу.       Бинхэ поднял глаза. Взглянул хлёстко, упрямо. Покачал головой.       ― Это не так.       Его спокойный уверенный тон поднял в душе Шэнь Цинцю раздражение. Он всё ещё не мог собрать себя и избавиться от кавардака в голове. В этот момент точно можно было сказать лишь одно ― он не в порядке. Совершенно.       ― Ло Бинхэ, ― процедил он. ― Если тебе хотя бы примерно известно, что такое совесть, и если в тебе есть хоть капля уважения к твоему учителю, вспомни, сколько раз я тебе уже отказал? Или слово «нет» для тебя вообще ничего не значит?       Бинхэ продолжал смотреть на Шэнь Цинцю прямо, его взгляд казался смиренным, но не смирившимся, он не бегал и не увиливал. В нём за внешней кроткой терпимостью плескалась огромная сила.       ― Я уважаю учителя больше, чем кто бы то ни было, ― наконец произнёс он медленно и твёрдо. ― Я знаю это. Но также я знаю, что вы, учитель, не отвергнете чувства этого ученика.       Цинцю растерялся. Он уже слышал от Бинхэ многое, но подобное ― впервые. Не отвергнет? Что это значит ― разве он уже не отверг его множество раз?       ― Почему это? ― с опаской спросил он.       ― Я чувствую.       Бинхэ казался серьёзным, как никогда. Он вдруг сделал шаг вперёд, и Цинцю, попытавшись отступить, чуть не споткнулся о всё ещё валяющееся у его ног пальто; шагни он дальше ― точно запутался бы, так что пришлось остаться на месте и смотреть на Бинхэ, подобравшегося так близко, что Шэнь Цинцю мог разглядеть в его тёмных зрачках своё отражение.       ― Учитель. Всё это время вы действительно отказывали мне. Но вы ни разу, ― Бинхэ мягко улыбнулся краешками губ, ― ни разу не сказали, что этот ученик вам не нравится.       У Цинцю что-то ухнуло вниз ― он даже сам не понял, почему, но ощущение полного провала окатило его с головой. Бинхэ, его умный и внимательный мальчик Бинхэ ― он всё-таки умудрился подловить учителя на этой маленькой тайной слабости. Конечно, такую мелочь можно было оправдать, и Цинцю, едва спало первое чувство безысходности, собирался уже выдумать что-нибудь, ну или, на худой конец, сказать, как есть, однако Бинхэ на этом не остановился ― вдруг подхватил Шэнь Цинцю за ладонь и сжал его пальцы в своих руках.       ― Учитель, мой милый учитель, ― прошептал он. ― Почти семь лет. Вы были рядом каждый день моей жизни на протяжении семи лет. Я так хорошо знаю вас, как, кажется, не знаю самого себя.       Эта резкая смена темы неожиданно заронила в душу Шэнь Цинцю зерно тревоги. Он больше не порывался что-то сказать, только настороженно смотрел на Ло Бинхэ. Он пока не понимал, к чему тот ведёт, но заведомо чувствовал ― ни к чему хорошему. Потому что Бинхэ смотрел и говорил слишком уверенно. Настолько, что собственная уверенность Шэнь Цинцю опасно затрещала по швам.       ― Знаете, когда вы чем-то увлечены, вы очень красивы, ― Бинхэ легонько погладил тыльную сторону ладони Цинцю. ― Я так люблю за вами наблюдать… всегда любил. Я знаю ваши привычки. Если вам что-то не нравится, вы говорите об этом прямо. Если вы действительно недовольны, вы не стесняете себя притворной вежливостью. Вы искренний ― я люблю вашу искренность. Но вы ни разу не сказали, что я вам неприятен. Вы говорили «нет», но не говорили почему, вы не отказывали мне по-настоящему, ― он улыбался спокойно, но мягкий взволнованный румянец горел на его щеках. ― Вы не говорили, что я вам не нравлюсь.       Цинцю, кажется, начинал понимать, к чему он клонит. И почувствовал себя вдруг страшно беспомощным ― потому что совершенно не знал, что сказать в ответ. Бинхэ был прав, он знал его, как облупленного. Он заметил то, чего сам Цинцю не увидел бы и под микроскопом.       ― Поэтому, учитель… не обманывайте.       Он именно так и сказал ― «не обманывайте». Не добавляя «меня», и в воздухе неотвратимо зависло неозвученное: «Не обманывайте себя».       Бинхэ ушёл ― опять сбежал, оставив Шэнь Цинцю одиноко стоять посреди Бамбукового кабинета и испытывать чувство дежавю. Только вот в этот раз он оказался растерян едва ли не больше, чем в первый.       Перед тем, как покинуть учителя, Бинхэ на минуту прижал его ладонь к своей груди, туда, где стучало сердце.       ― Если учителя смущает, что у нас разные статусы, что учитель и ученик не могут быть вместе ― забудьте, прошу вас. Если мы любим друг друга, ничто другое не имеет значения.       Цинцю рассеянно взглянул на свою руку ― она, казалось, всё ещё хранила тепло чужого тела. По иронии, именно этой ладонью он ударил Ло Бинхэ незадолго до этого.       На самом деле, единственным, кому здесь следовало влепить пощёчину, был он сам. С какой стати он ответил на поцелуй?! Что на него нашло, в конце концов, ― сегодня и каждый чёртов раз до этого, когда он ломался от одного взгляда на Ло Бинхэ, от одного его слова? Ведь Бинхэ был прав, Цинцю не отказывал ему всерьёз, но при этом продолжал давать тысячу поводов и дальше надеяться ― какая глупость, почему же он так слаб перед своим учеником!       Вдруг одна мысль, посетившая его голову, заставила Шэнь Цинцю крепко задуматься. Он вспомнил все те известные росказни, которые ему доводилось слышать множество раз за свою жизнь. Демонам приписывали способность к соблазнению ― мол существуют у них какие-то собственные, присущие исключительно их роду способы, вплоть до животных любовных феромонов, благодаря которым мало кто способен устоять перед демоном, пустившим в ход все свои навыки обольщения. Это не было доказано научно, но многие люди всё равно продолжали в это верить и опасаться якобы угрожающей им опасности быть насильно опьянёнными каким-нибудь игривым демоном или демоницей, решившей развлечься. Шэнь Цинцю подобную чушь даже не удостаивал внимания, считая, что все эти сплетни ― исключительно из-за дремучести и ксенофобии простого люда. Но в порыве отчаяния, не понимая самого себя, он уже не знал, что и думать, и уцепился за эту мысль ― а что, если феромоны действительно существуют? Может быть, Бинхэ и не пользуется своей демонической природой намеренно, но вдруг это и не нужно? Если демону правда достаточно лишь захотеть ― и склонить кого-либо к плотской любви не составит труда? Отсюда и неуверенность, охватывающая Цинцю каждый раз в присутствии Ло Бинхэ, и неспособность отказать ему раз и навсегда, и эта странная тяга к нему вопреки здравому смыслу, которая была, если так подумать, всегда, но только сейчас свернула куда-то в другую сторону, и когда Цинцю, который слепо потакал ей долгие годы, решил, наконец, её обуздать, то обнаружил, что практически не имеет влияния на самого себя, тогда как Бинхэ ― лепит из него, что хочет.       Теория ощущалась, как что-то из области фантастики, но Шэнь Цинцю просто не знал, что ещё думать. Допустим, в древности демоны действительно владели искусством обольщения, но эти способности, как и многие другие, сошли на нет с годами ― а байка в народе закрепилась на столетия. А Бинхэ ― священный демон Ло Бинхэ, потомок правителей демонического царства ― Цинцю тут же вспомнил про рожки, про потоки демонической ци, которые он ощущал от ученика во время спарринга и ― о небеса! ― про Синьмо, про снятую печать с древнейшего демонического меча, над которым сильнейшие старейшины бились веками! Цинцю страшно было даже предположить, насколько сильны в Бинхэ его корни, если он способен вытворять такое ― так что же говорить о такой мелочи, как любовная магия ― если теория верна, ему, пожалуй, и пальцем пошевелить не нужно, чтобы сотни женщин попадали перед ним на колени.       А он привязался к своему учителю.       Но и Шэнь Цинцю не просто так считался одним из самых выдающихся даосских мастеров современности. Конечно у него хватит сил дать отпор любым чарам ― особенно, если он будет знать, чему противостоит. Рассудив таким образом, он немного успокоился. И всё же, ему не давала покоя мысль, что он изначально недооценил своего ученика ― тот оказался не так-то прост. Цинцю ведь думал, что быстро сможет задавить его авторитетом и убедить отказаться от глупых надежд, однако не рассчитал, что не один он здесь такой умный ― Бинхэ тоже был упёртым и терпеливым. Выходило, что, пока Шэнь Цинцю старательно обрабатывал своего ученика, тот в ответ обрабатывал его, и теперь это вытекло в гонку, которая неминуемо должна закончиться чьим-то поражением. И, хоть Цинцю и был уверен, что не уступит, ему вдруг показалось, что артиллерия Ло Бинхэ в этом бою превосходит по мощности его собственную.       Цинцю думал, что Бинхэ сейчас опять пропадёт, следуя своей политике «ненавязчивости», однако долго ждать не пришлось ― он дал о себе знать уже тем же днём. На вечерних лекциях у Шэнь Цинцю не было никакого желания проводить занятия в обычном режиме, так что он дал студентам письменную работу, а сам погрузился в себя, ни о чём, в общем, не думая. Пока не звякнул телефон, выводя его из транса ― пришло уведомление о сообщении от Бинхэ. У Шэнь Цинцю вообще была привычка подолгу не отвечать на сообщения, и он мог игнорировать без зазрения совести хоть самого Юэ Цинъюаня, но Ло Бинхэ всегда был тем, кому Цинцю отвечал сразу. Общение с ним никогда не истощало социальную батарейку ― Цинцю никогда не чувствовал себя недостаточно хорошо для разговора с любимым учеником, поэтому зачастую даже не выжидал символическую «минутку», поднимая трубку или открывая диалог сразу же. Поэтому и сейчас он по привычке тут же нажал на уведомление, разворачивая окно мессенджера.       Сообщение было голосовым. С учётом того, на какой ноте они расстались, там могло быть что угодно ― от извинений до какой-нибудь посторонней ерунды; Цинцю оглядел склонённые над столами детские головы и воткнул в уши аирподсы.       Голос Бинхэ звучал тихо и слегка хрипловато.       ― Учитель, ― позвал он и надолго замолчал, и из динамика доносилось едва слышное шуршание его дыхания. Наконец он вздохнул и заговорил.       ― Учитель, я не могу… не могу перестать думать о вас. О вашем поцелуе.       Цинцю вздрогнул и мысленно воззвал к небу ― худшие опасения подтвердились. Он старался даже не думать о том, что Бинхэ снова заведёт свою волынку, ведь, казалось бы, что ещё сегодня не было сказано?! Но каждый раз упускал из виду, что, когда речь шла о Ло Бинхэ, любая логика непременно ложилась отдохнуть. Аудио Цинцю, однако, не остановил – стоило выслушать Бинхэ, раз сегодня его так понесло на откровенность, чтобы знать потом, как лучше ему противостоять.       Тем временем Бинхэ, который снова замялся, словно подбирая слова, выдохнул полушёпотом так, что в динамике зашебуршал воздух, слегка заглушив сказанное:       ― Мне кажется, я схожу с ума, учитель. Знаете, в какой-то момент сегодня мне показалось, что все мои мечты на один миг стали явью. Мне кажется, попробовав лекарство один раз, я только заболел ещё сильнее. Я ничего не могу с собой поделать. С того момента, как мы расстались сегодня, чем бы я не пытался занять себя, все мои мысли возвращались к вам, к вашим губам.       Его речь лилась отрывисто, но чем дольше он говорил, тем больший темп набирал, и тем взволнованнее звучал его голос. Между тем новые сообщения продолжали приходить и приходить, без остановки, значок записи собеседником голосового сообщения не исчезал ни на миг. Пока Шэнь Цинцю слушал то, что Бинхэ записал минуту назад, тот успевал наговорить чего-то ещё, и Цинцю смотрел на водопад из аудиодорожек, увеличивающийся на глазах, со смесью тревоги и любопытства ― похоже что Бинхэ разошёлся не на шутку, и кому из них двоих от этого будет хуже ― вопрос времени. Если что ― в любой момент можно просто перестать слушать ― рассудил Шэнь Цинцю и нажал на следующее сообщение.       ― Если бы вы позволили больше, ― Бинхэ говорил, вроде бы, серьёзно, но в его голосе всё равно слышалась тихая, мечтательная улыбка, ― я бы целовал вас так долго, как мы смогли бы выдержать, пока у нас не закончится воздух. Я хочу целовать вас так, чтобы губы и язык болели от усталости. Чтобы это чувство было одно на двоих.       Пока что всё было в рамках того, что обычно нёс Бинхэ во время своих «приступов». Хоть Шэнь Цинцю и по-прежнему смущало слушать подобное от своего ученика, но всё же он сумел за это время выработать некоторый иммунитет, и он работал ― по крайней мере, пока Цинцю представлял, что Ло Бинхэ просто как обычно вываливает всё, что приходит на ум, а не говорит о чём-то реальном, что действительно произошло между ними всего несколькими часами ранее и к чему сам Шэнь Цинцю имеет непосредственное отношение. Не провоцировал же он, в самом деле, своего ученика! Жертва здесь вообще-то он сам!       ― Я ведь получил уже столько, сколько не получал никогда, но мне всё равно мало! ― шептал в наушниках голос Бинхэ. ― Когда я был младше, я смотрел на вас, и сперва мне хватало. Вы такой красивый, ах, учитель, если бы вы могли видеть себя моими глазами! Иногда я вас касался, и вы не были против ― это было так волнительно! Тогда я ещё не до конца понимал, что чувствую, но так тянулся к вам… Когда вы говорили мне, что я хороший ученик, что я вас радую, я чувствовал себя самым счастливым, я порой бывал так взволнован, что не спал ночами, представляя, как вы обнимаете меня, мечтая о том, что мы всегда будем вместе, всю жизнь. Когда я впервые удовлетворял себя, представляя рядом с собой учителя, мне казалось, что я делаю что-то ужасное. Но я быстро понял, что это не так! Разве любовь может быть ужасна? Я ведь люблю вас до беспамятства… Мне так мало вас было, всегда так мало…       ― Одно слово учителя ― и я у ваших ног. Учитель, моё сердце уже принадлежит вам, если бы вы захотели взять и тело, я бы отдался вам полностью, я желал этого тогда, я желаю этого сейчас. Мне нравилось мечтать, что когда-нибудь я решусь и попрошу большего, предложу учителю себя, всего, до последнего, что у меня есть, и вы не побрезгуете, примете этого ученика. Я ласкал себя сам, представляя, как вы снимаете с меня одежду, смотрите так… как вы всегда на меня смотрите! У меня всё внутри замирает, когда я вижу ваш тёплый взгляд, мне кажется, что всё, что я чувствую к вам, вы тоже чувствуете к этому ученику…       Бинхэ глубоко вздохнул, переводя дух. Пора было заканчивать ― выключать всё и убирать подальше, ведь вот теперь всё приняло уже совсем дикий оборот. Но Цинцю, хоть несколько раз и тянулся пальцем к экрану, так и не нажимал на паузу. Голосовые сыпались, и ему уже не нужно было даже переключать ― новые воспроизводились следом за уже прослушанными автоматически. А новым не было конца.       ― Я представлял, что вы обласкаете меня взглядом, а затем поцелуете, крепко и чувственно, не как ученика ― как, ― вздох, ― супруга. Вы прижмёте меня к постели и возьмёте, и я, наверное, умру от счастья в ту же секунду и вознесусь в следующую, учитель, я так люблю вас, я так хочу подарить вам свою любовь.       Послышалось шуршание, похожее на шорох одежды. Голос Бинхэ, и без того неровный, начал отдавать ещё большей хрипотцой.       ― Моё сердце любит вас, но моё тело любит вас не меньше. Я буду лучшим спутником на тропе самосовершенствования для вас, учитель! Я всё для этого делал, я практиковался целыми днями, а ночами утешал себя мечтами о вас. Знаете, иногда я позволял себе… Когда по утрам я приходил в ваш кабинет, чтобы навести порядок и оставить кофе, я расстёгивал свою форму и нагибался над вашим столом ― он был холодный после ночи, я прижимался голой кожей, расставлял широко ноги и представлял, что вы входите в меня сзади, давите рукой на поясницу, чтобы я выгнулся сильнее, а потом крепко берёте за бёдра, но от ваших сильных движений меня всё равно толкает вперёд ― я имитировал эти толчки, тёрся грудью о прохладный стол, и мои соски так сильно затвердевали от возбуждения, что было почти больно, но мне казалось, будто я слышу над ухом ваш ободряющий голос, вашу похвалу.       Шэнь Цинцю вдруг вспомнил, как однажды, придя утром в свой кабинет, заметил странное явление. Столешница, прохладная везде, в одном месте была совсем тёплая. Цинцю тогда так и не понял причин этого феномена, но это было любопытно, поэтому запомнилось. Что же, теперь всё сложилось.       ― Я никогда не делал в Бамбуковом кабинете большего, только скорее заканчивал уборку и возвращался в свою комнату, чтобы уже там снять напряжение и заменить вас внутри себя своей рукой ― большего у меня тогда не было. Я всегда такой жаркий и тесный внутри, мне поначалу бывало трудно себя разработать, но я думал о том, что это для вас, что я могу доставить учителю удовольствие, что мы получим его вместе ― я бы плотно сжимал вас в себе, а вы давили бы на меня изнутри, и мы могли бы… вместе… Учитель! Я бы позволил вам кончить в меня, так, чтобы ни одна капля не оказалась снаружи, чтобы во мне была часть вас даже тогда, когда вы сами покинете моё тело. Или я мог бы принять вас ртом, я научился бы делать горловой минет, чтобы сделать вам так хорошо, как не делал никто до меня.       ― Я хочу быть послушным, хочу, чтобы учитель был доволен поведением этого ученика, я исполню любую просьбу, любой приказ, я буду милым, я буду вашим самым ласковым мальчиком, учитель! ― Бинхэ говорил быстро, скороговоркой, но всё чаще в его речь врывались судорожные вздохи, тихие стоны сквозь закушенную губу. Ему требовалось перевести дыхание, прежде чем говорить дальше, но не всегда это удавалось, и голос скакал от высоких полувскриков к низким тяжёлым выдохам.       ― Тогда я боялся сказать об этом… Сейчас не боюсь! Я хочу вас. Я хочу стереть эту последнюю грань между нами, я хочу заняться с вами сексом!       Когда Бинхэ замолкал, все посторонние звуки слышались, как будто звучали над самым ухом, или даже дальше ― прямо в голове, в подкорке мозга. Так отчётливо ― каждый всхлип, каждый шорох, каждый однозначный шлепок, который трудно интерпретировать как-то иначе, кроме истинного значения.       ― Когда я думаю о вас… все мои чувства обостряются… всё моё тело ― оголённый нерв… Сейчас я стараюсь быть тихим, потому что не хочу, чтобы кто-то случайно услышал меня… Потому что каждый мой вздох принадлежит учителю, каждый мой стон ― только для учителя… Но под вами, учитель, я буду кричать так громко, как только могу!       Бинхэ совсем захлебнулся в своих словах, задышал тяжело, прерывисто.       ― …Простите, что говорю вам это ― я желал рассказать вам очень давно. Не думайте, что я порочу вас и вашу честь, я обожаю вас, я всё для вас сделаю… Я хочу, чтобы вы знали это, знали, как я люблю вас, как сильно вы на меня влияете…       Его речь становилось всё тяжелее разобрать, он глотал окончания слов, топил их в сдержанных и тихих, но протяжных стонах.       ― Можно… ― его голос где-то потерялся, звук затянуло помехами от близкого дыхания в самый микрофон. ― Можно… называть тебя по имени? Цинцю… А-а, Цинцю!..       ― Учитель!..       Шэнь Цинцю резко поднял голову.       ― С вами… всё хорошо?       Одна из студенток смотрела на него обеспокоенно. Цинцю обвёл диковатым взглядом аудиторию ― девушка была не единственной, кто обратил внимание на состояние старейшины – ещё несколько ребят бросали на него взгляды, а после прозвучавшего вслух вопроса многие подняли головы.       ― Всё в порядке, ― сказал Шэнь Цинцю, вытащил наушники и отложил телефон.       Он должен был сделать это давным-давно ― а лучше и вовсе заблокировать Ло Бинхэ, чтобы не…       Чтобы не что? Чтобы Бинхэ не мог с ним связаться? Бинхэ найдёт другой способ, разве для него это проблема? Тогда… От самого себя?       Никакие феромоны, никакие чары не передаются на расстоянии ― это мастер Шэнь знал наверняка. Нет такой магии, которая управляется одним лишь голосом и парочкой бесстыжих фраз.       Но Шэнь Цинцю сидел с горящими ушами, щеками и шеей. И горящим членом в ужасно тесных штанах. Он возбудился, как последний школьник, слушая откровенные фантазии бесстыжего Ло Бинхэ и то, как тот мастурбирует на него практически демонстративно ― и этот факт не укладывался в голове, но зато имел вполне вещественное доказательство.       Пришлось собраться с мыслями. Шэнь Цинцю успокоил дыхание и разум, сложил ладони у энергетической чакры и медленно и вдумчиво принялся за чтение сутр очищения.