Дьяволу нет нужды уговаривать

      Шэнь Цинцю потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя. Его блуждающий взгляд зацепился за почти пустую бутылку на столе, и он одним махом опрокинул в себя остатки вина ― и правда необычного, душистого и бархатистого на вкус ― Бинхэ оказался прав, ничего подобного Цинцю никогда не пробовал. Он тяжело опустился обратно в кресло, с которого подскочил в такой спешке, что оно сильно откатилось назад.       От вина в голове ожидаемо не прояснилось, мысли запутались ещё сильнее. Как любой уважающий себя родитель, пусть он никого и не рожал, Шэнь Цинцю сперва попытался притянуть к ответственности проклятую поездку, но вот беда ― он прекрасно знал, чему учился Бинхэ, он и сам раньше бывал на территории демонов и общался с местными старейшинами ― ничего необычного там не практиковалось и детям не прививалось, сырую человечину там не ели и оргии не устраивали. Да, Бинхэ много путешествовал, но что вообще должен был увидеть и узнать спокойный и умный ребёнок, чтобы начать вытворять такое? Где в современном мире он мог найти что-то, что до сих пор не показывал ему интернет и что так кардинально изменило бы его поведение? Вывод напрашивался один ― не было никакого влияния извне. Бинхэ просто повзрослел, полностью созрел, и его демонические гормоны взяли верх. Ведь все, даже самые слабые демоны до сих пор склонны к животным повадкам, а он ― священный демон, в его молодом сердце бушуют страсти. А Цинцю всегда был самым близким для него человеком, который поддерживал его несмотря ни на что ― то, что в юном неопытном сердце родились чувства к тому, кто постоянно был рядом… что ж, это звучало вполне логично. То, каким образом Бинхэ решил выразить эти чувства, всё ещё не поддавалось никакому осмыслению, но для Цинцю разобраться хотя бы в одном пункте из вмиг навалившихся минимум десятка проблем уже было большой победой. Он с глухим стоном уронил голову на ладони.       А ведь тогда он думал, что ему показалось. В последнее время, особенно ближе к отъезду, Бинхэ бросал на него взгляды, слишком хорошо читаемые, пожалуй, для любого, кто чуть зрячее тапка, но только не для того, кому они предназначены. Бинхэ вообще всегда смотрел на него ― открыто и украдкой, у него была дурацкая привычка глазеть на Цинцю, когда тот был увлечён приготовленной учеником пищей, смотреть на него, занятого работой, исподтишка, забившись в уголок Бамбукового кабинета, постоянно отвлекаться на него во время тренировок и пропускать добрую половину атак противника, не спускать с него рассеянного взгляда даже тогда, когда учитель хотел переодеться в его присутствии, вплоть до того, что Шэнь Цинцю приходилось сердито кашлять. Шэнь Цинцю давно махнул на это рукой ― пусть смотрит, жалко, что ли? ― но Бинхэ стал старше, и в его брошенных на учителя украдкой взглядах, помимо детского восхищения, появилось что-то ещё ― тяжёлое, жаждуще-тоскливое. Цинцю думал, ему показалось.       Думал то, думал это ― Шэнь Цинцю, оказывается, вообще мало думал. Ему было комфортно с Ло Бинхэ рядом, под крылышком, и он плыл по течению, ни о чём не заботясь, и вот во что это вылилось. Он не винил Бинхэ и уж тем более не чувствовал чего-то ужасного, вроде разочарования в любимом ученике ― и в мыслях он не мог представить себе подобного! Он просто оказался абсолютно обескуражен и поставлен в тупик ― и без того не самые выдающиеся воспитательские таланты печально развели руками, и сбитому с толку Цинцю предстояло разбираться с бедой в одиночку ― едва ли советы для подобных ситуаций можно было найти в книгах по педагогике. Теперь он чётко понимал, что виноват во всём сам ― не только в том, что не разглядел сразу такую очевидную детскую наивную влюблённость и не пресёк сразу, не подавая ложной надежды, но и в том, что вообще подпустил ученика так непозволительно близко к себе, нарушая все учительско-ученические границы. Но что он мог поделать тогда со своей свойственной ему от природы мягкосердечностью? Когда Шэнь Цинцю принял приглашение директора Юэ и присоединился к числу старейшин школы Цанцюн, Ло Бинхэ провёл здесь уже четыре года. Что именно происходило в тот период в жизни этого робкого, неуверенного в себе ребёнка, каким впервые увидел его Шэнь Цинцю, он мало что знал ― они практически не говорили об этом впоследствии. Но это и не нужно было ― плачевной картины, представшей перед новоиспечённым учителем, оказалось более чем достаточно. У Ло Бинхэ ничего не клеилось в отношениях со сверстниками, его безжалостно гнобили однокурсники, которые, к тому же, кажется, привыкли к совершенной безнаказанности. Со стороны прошлого декана факультета Цинцзин ребёнку тоже, вероятно, перепало мало приятного, Цинцю же совсем не понимал причин всеобщей нелюбви к этому скромному красивому мальчику ― взявшись за него, он обнаружил огромный потенциал и, что ещё важнее, большое чистое сердце ― трудности в общении с людьми нисколько не ожесточили Бинхэ и не заставили его закрыться на тяжёлые замки от всего мира. Шэнь Цинцю стоило послать в его мрачные будни лишь лучик тепла и заботы, и малыш тут же вспыхнул ответным тёплым светом, потянулся навстречу.       Потом Шэнь Цинцю узнал больше ― у Ло Бинхэ были весьма натянутые отношения с отцом, а мама не пережила тяжёлые роды. Не особо нуждающийся в сыне родитель сплавил Бинхэ на попечение няне, ставшей ребёнку приёмной матерью, но и она умерла, едва Ло Бинхэ исполнилось десять. Тогда находчивый отец, всё ещё не желающий заниматься воспитанием отпрыска, отправил его в школу для заклинателей, где благополучно и оставил, не вспомнив о нём впоследствии ни разу. Шэнь Цинцю всегда был сердобольным и пройти мимо просто не смог. Мальчик расцветал от каждой, даже невзначай брошенной улыбки, а у Цинцю болело сердце. К тому же, Ло Бинхэ понравился ему сразу. Он был умён не по годам, лёгок на подъём и трудолюбив, а ещё привык, что любовь нужно заслуживать, вот только Шэнь Цинцю не нуждался ни в каких жертвах в обмен на своё внимание ― он сдался в плен этому обаятельному ребёнку моментально, стоило тому поднять на Цинцю свои огромные, блестящие восторгом чёрные глаза.       И, как однажды няня заменила Ло Бинхэ мать, Шэнь Цинцю, фактически, заменил ему отца. Вот только не учёл одного ― эта роль не сводилась лишь к окутыванию ребёнка лаской и заботой, точно так же, как и роль учителя не позволяла настолько сильно сокращать дистанцию и практически полностью разрушать авторитет недосягаемого мудрого наставника, каким бы горячо любимым ни был ученик. Получается, он не справился толком ни с одной из взятых на себя обязанностей.       Он просидел у себя в кабинете до глубоких сумерек, напряжённо размышляя, хотя, по большей части, лишь плавая в иллюзии умственной деятельности. Он не был готов менять что-то в отношениях с Ло Бинхэ, не в худшую сторону точно. Но как отказать ему, не отдаляя при этом от себя ― Цинцю ума не мог приложить. Кроме того, он постоянно с беспокойством возвращался мыслями к сегодняшнему внезапному расставанию с Бинхэ, не только потому, что боялся, что сильно расстроил его своим резким ответом, но ещё и потому, что вид у того был такой… словно он совершенно не собирался отступать. Вот это и пугало больше всего ― ведь Шэнь Цинцю, как никто другой, не понаслышке был знаком с феноменальным упорством своего ученика.       В итоге Цинцю сдался. Он, конечно, решил обязательно поговорить с Ло Бинхэ, спокойно и серьёзно, как со взрослым человеком, равным по статусу ― иначе он с ним никогда и не говорил. Но решить ― это только самая маленькая часть дела. О чём говорить? С чего начать? Сказать ― мы учитель и ученик, между нами ничего не может быть? Между ними и так уже гораздо больше, чем дозволено неписанными правилами ― аргумент, слабее которого будет звучать лишь молчание. Сказать ― ты мне не нравишься? Но как ― сказать подобное в лицо Бинхэ? Абсолютно невозможно. Столько лет спустя у Шэнь Цинцю перед глазами до сих пор стоит бледное, измученное лицо четырнадцатилетнего ребёнка, сильно отстающего от своих сверстников, но всё равно старающегося изо всех сил, а в ушах громом звучит его тихий и кроткий, но полный надежды вопрос: «Учитель, я вам нравлюсь?..»       ― Учитель, я вам нравлюсь?       Такие ужасно разные по смыслу, но полностью идентичные друг другу фразы из прошлого и настоящего наложились друг на друга, и Шэнь Цинцю уже не понимал точно, где та тонкая, но жизненно важная грань между ними и есть ли она вовсе. Он промучился несколько часов, но нужные слова так и не пришли в голову, сколько он не бился, поэтому самым разумным решением сейчас было пойти домой и попытаться уснуть, а утром подумать снова уже на свежую голову. Поэтому Цинцю, не особо задумываясь над действиями, бросил бокалы и тарелки в раковину в углу кабинета, подхватил пальто, похлопал себя по карманам в поисках ключей и только потом вспомнил, что они всё ещё в замке ― он же закрывал дверь, чтобы никто им не помешал, и даже не заметил, как Бинхэ, уходя, быстро и аккуратно справился с ней.       И тут его взгляд зацепился за куртку ― куртку Бинхэ, которую тот повесил на спинку стула и там и оставил. Шэнь Цинцю взял её в руки, повертел так и сяк ― куртка как куртка, она хранила запах незнакомого Цинцю одеколона, который он, впрочем, точно чувствовал сегодня от ученика, и природный запах Бинхэ. Было бы логичнее оставить её в Бамбуковом кабинете, чтобы Бинхэ смог вернуться за своей вещью в любой момент, когда ему будет удобно, но соображалось по-прежнему туго, поэтому Шэнь Цинцю, сперва долго и тупо поглазев на куртку в своих руках, в конце концов всё-таки зачем-то забрал её с собой. Закрывая кабинет, он чувствовал себя совершенно выжатым.       Наутро масштаб беды и правда начал казаться не таким уж катастрофическим. Цинцю даже удивлялся тому, как сильно накрутил себя вчера ― ведь это был Бинхэ, с которым ему всегда удавалось налаживать связь и говорить на одном языке. Пусть серьёзные разговоры никогда не были его сильной стороной, но всё же до Бинхэ достучаться у него точно должно получиться! Главное ― правильно подобрать слова так, чтобы не сложилось впечатление, будто он обесценивает его первые чувства, но всё же объяснить, что он ещё очень юн и по неопытности подменяет понятия ― ведь очевидно же, что то, что он считает влюблённостью, это просто очень сильная по эмоциональности привязанность к наставнику, кумиру, к единственному близкому другу, в конце концов. Ведь очевидно?       Убедив себя таким образом, Шэнь Цинцю ощутил, как уверенно поднимается его настроение, так что в школу он явился уже во вполне бодром расположении духа. Правда в какой-то момент, поднимаясь по лестнице на нужный этаж, он вдруг занервничал: а что, если Ло Бинхэ поджидает его под дверью Бамбукового кабинета, как часто делал это раньше? Это значило бы, что отложить разговор не получится ― ведь Шэнь Цинцю твёрдо решил рубить сразу, не затягивая. Правда решил, честно очень твёрдо, но всё же в глубине души продолжал побаиваться и переживать. Однако с Бинхэ по дороге к кабинету он не встретился, а вот внутри внезапно обнаружился сюрприз.       Цинцю оглядел свой кабинет, оставленный им вчера вечером точно не в таком состоянии. Посуда, которую он просто оставил в раковине, была вымыта и расставлена за стеклом в шкафу, мусор со стола убран, и не в мусорную корзину, а насовсем, причём это касалось не только остатков со вчерашнего ужина, но и вообще всего накопившегося на рабочем месте Шэнь Цинцю мусора, которым он всегда имел привычку слегка захламлять своё пространство. Вообще весь кабинет блестел чистотой и выглядел аккуратно прибранным, каким хозяин не видел его уже давно; здесь, кажется, даже воздух стал легче и чище ― помещение явно хорошо проветрили. На чистом и свободном от привычных кип бумаг столе обнаружился стаканчик с ещё дымящимся кофе, протеиновый батончик с любимым вкусом Цинцю (который продавался, однако, к большому его негодованию, только в одном супермаркете на дальнем конце города), пара цветущих веточек сливы в вазе и записка. «С добрым утром, учитель! Этот ученик желает вам хорошего дня! Ло Бинхэ»       И больше ничего. Ни намёка на вчерашнее происшествие.       Раньше, когда Ло Бинхэ только повадился таскать учителю какие-то плюшки к завтраку, он взлетал к нужному окну на мече и снаружи открывал одному ему известным способом немного сломанную оконную раму, которая никогда не захлопывалась до конца. Никаким уговорам упёртый ученик не поддавался и продолжал залезать в Бамбуковый кабинет по утрам, когда вся школа ещё дремала в тишине и покое, поэтому Цинцю сперва стал оставлять окно приоткрытым, чтобы Бинхэ не мучился, а потом и вовсе сделал ему дубликат ключа. Конечно, он был у Бинхэ до сих пор.       Шэнь Цинцю оглядел маленькую милую композицию и почувствовал, как в груди растекается привычное тепло. Он плюхнулся в кресло со стаканчиком кофе, сделал глоток и довольно зажмурился ― Бинхэ не забыл его вкусы. Записка всё ещё лежала перед ним на столе, он разгладил её и ещё раз пробежал глазами по строчкам. Всего пара дежурных фраз, но Цинцю почти мог видеть за ними искреннюю улыбку в блестящих глазах. В какой-то момент он даже подумал, что, возможно, Бинхэ сам всё понял и одумался, и что они просто сделают вид, что ничего не было, и всё останется, как раньше. Мысль была очень заманчивой и сладкой и, хоть Цинцю и не хотел обнадёживаться заранее, но надежда ― леди коварная ― он аккуратно свернул записку и сунул в кармашек своего портфеля.       Но за целый день Бинхэ так и не объявился. С одной стороны, это было на него совсем непохоже. С другой ― Цинцю украдкой вздохнул с облегчением: пусть ненамного, но серьёзный разговор ещё чуть-чуть откладывался.       Однако, когда к вечеру следующего дня от Бинхэ по-прежнему не было ни слуху ни духу, Шэнь Цинцю не на шутку взволновался. С утра на его рабочем столе опять обнаружился кофе, свежие цветы и записка всё с тем же почтительным «С добрым утром, учитель!» и пожеланием удачной работы и продуктивных тренировок ― малой, конечно, уже вынюхал и наизусть выучил его расписание ― а вот сам Ло Бинхэ словно сквозь землю провалился. Это было ужасно странно ― знать, что Бинхэ здесь, в Цанцюн, рядом, но не видеть его так долго ― обычно он бежал к Цинцю, едва появлялась свободная минутка, и уж как минимум раз в день точно светил перед учителем своей довольной мордашкой. Сейчас же он не появлялся уже вторые сутки, ограничиваясь лишь более чем лаконичными записками, и понять очевидное не составляло труда ― избегает.       Ло Бинхэ был звездой школы, местной знаменитостью и живой легендой ― новость о его возвращении быстро разлетелась среди студентов и наделала много шуму. До Шэнь Цинцю то и дело доносились разговоры ― кажется все, от малышей до старших учеников, только и делали, что обсуждали того самого ученика старейшины Сюя. Из этих шепотков, не прекращающихся даже на лекциях, Цинцю подцеплял достаточно для того, чтобы узнать, где прямо сейчас находится Бинхэ и чем он занят, и заметил незамысловатую закономерность. Когда он вёл занятия в корпусе, Ло Бинхэ видели на уличной тренажёрной площадке, в цанцюновском сквере или вовсе где-то за территорией школы, когда же Шэнь Цинцю сопровождал учеников на тренировке на открытом воздухе, Ло Бинхэ непременно оказывался в библиотеке, компьютерном классе, в общем где угодно, но не там, где его учитель. Прячется намеренно ― понял Цинцю и занервничал. Неужели он всё-таки обидел Бинхэ так сильно, что тот не хочет его видеть? А эти подарки и записки ― не более чем банальная вежливая формальность? Или, может быть, он очень расстроен и ему просто нужно время? А может… ― Цинцю вдруг понял, что сам же прогнал его в их последнюю встречу ― …может, как раз поэтому он и не показывается на глаза, надумав себе всякого, посчитав, что противен учителю, что его «убирайся» означает не показываться на глаза Цинцю совсем, никогда? Неизвестность ломала душу ещё сильнее, чем возможная ссора, и Шэнь Цинцю, который сперва надеялся как можно сильнее оттянуть их встречу, теперь больше всего на свете желал посмотреть в глаза Ло Бинхэ. Он сбился со счёта, сколько раз разблокировал телефон, рассчитывая на уведомление о сообщениях от него, но обнаруживал только их отсутствие – Бинхэ словно специально даже для этого пресловутого пожелания доброго утра выбирал не личное сообщение в мессенджер, а дурацкую записку, и не потому, что имел склонность к сентиментальности, а поскольку такой способ лишал Шэнь Цинцю возможности ответить.       К третьему дню тревожность достигла таких масштабов, что Цинцю, кажется, чуть ли не впервые в жизни готов был отодвинуть гордость на второй план и перестать бегать от проблем. Поэтому, встав пораньше, он отправился прямиком к комнате Ло Бинхэ.       Школа Цанцюн, хоть и не располагалась на подпирающем облака горном хребте, как в древние времена, но всё же находилась за городом, поэтому на её территории, помимо учебных помещений, были и жилые корпуса. Вообще, студенты и преподаватели занимали разные общежития, но, когда Ло Бинхэ был маленьким, его часто обижали другие дети, и большая часть издёвок и жестоких розыгрышей приходилась, конечно, на время, которое ученики проводили в своих комнатах, лишённые особо внимательного присмотра со стороны взрослых. Не найдя другого способа обезопасить Бинхэ наверняка, Шэнь Цинцю в итоге похлопотал и распорядился переселить ученика в преподавательский корпус, в соседнюю от своей комнату. Конечно, за такое решение его многие осудили и долго смотрели косо – то ключи от кабинета, теперь это – ситуация выходила совершенно беспрецедентная, разве подобающе настолько сильно выделять одного ученика? Ждали даже, что мастер Шэнь, не так уж и давно появившийся в Цанцюн, получит, в конце концов, за такое самоуправство выговор от директора, но Юэ Цинъюань подошёл однажды в неформальной обстановке и задал лишь один вопрос: «Ты уверен?» Шэнь Цинцю, не задумываясь, ответил утвердительно. Он всегда был уверен в Бинхэ. Позже Цинцю несколько раз спрашивал Ло Бинхэ, не хочет ли он переехать обратно в студенческий корпус, но тот наотрез отказывался, и вскоре Цинцю оставил эту тему. Так они и жили, разделённые лишь одной стенкой, которая далеко не всегда была таким уж большим препятствием – ощущалось, будто две их комнаты были частями одной общей квартиры, где каждый член семьи всегда имеет доступ к другому.       Так что далеко ходить Цинцю не нужно было ― немного привести себя в порядок и остановиться перед соседней дверью с занесёнными для стука костяшками пальцев. Стояло раннее утро, и все нормальные люди ещё не вылезли из-под одеял, но Бинхэ редко когда валялся в постели долго, в отличие от своего учителя, совершенно не способного к активной деятельности по утрам. Именно поэтому Бинхэ носил кофе и завтрак в Бамбуковый кабинет, а не отдавал Цинцю лично ― он был ранней пташкой, но тревожить сон учителя не хотел. Шэнь Цинцю не знал, во сколько именно встаёт Ло Бинхэ, но подозревал, что тот уже, скорее всего, проснулся. Он постучал. Прислушался ― тишина. Позвал, чуть повысив голос, но опять не получил ответа. Дёрнул ручку и точно удостоверился в своём предположении ― он всё же не рассчитал время, Ло Бинхэ не только уже проснулся, но и успел убежать куда-то спозаранку ― дверь плотно прилегала к косяку, не шаталась при нажатии, а значит точно была заперта снаружи, а не изнутри. Шэнь Цинцю ничего не оставалось, кроме как уйти ни с чем. Можно было, конечно, позвонить или написать, но такой вариант совсем не устраивал, просто жизненно необходимо было чувствовать человека рядом, видеть его отклик.       Очередная записка уже не удивила. Шэнь Цинцю бросил на неё недовольный взгляд и сперва заглянул в какой-то контейнер, оказавшийся сегодня рядом с ней. Внутри ровными рядами лежали… суши? Причём, совсем не похожие на магазинные ― неужели Бинхэ действительно настолько заморочился и приготовил их сам? Сердце Шэнь Цинцю немного смягчилось ― всё же больше всех знаков внимания, оказываемых его учеником, он любил, когда тот для него готовил, ведь все многочисленные таланты Бинхэ просто меркли на фоне его кулинарных способностей. Цинцю с трудом удержался от того, чтобы засунуть пару штук в рот прямо сейчас, и всё же удостоил вниманием листок бумаги. Сразу бросилось в глаза, что сегодняшнее сообщение от Ло Бинхэ было значительно длиннее предыдущих, хотя и начиналось всё с того же «с добрым утром». Спешно пробежав взглядом по строчкам, Цинцю совсем не уловил суть, поэтому пришлось вернуться в начало и вчитаться внимательнее.

«С добрым утром, учитель! Сегодня этот ученик приготовил для вас суши по традиционному рецепту, который узнал, когда ездил в прошлом году в Японию. Тогда мне сразу подумалось, что такой вариант блюда должен понравиться учителю, ведь он полностью совпадает по ингредиентам с тем, что вы предпочитаете заказывать обычно, и при этом имеет несколько интересных особенностей в приготовлении. Кроме того, во время своего пребывания в Японии этот ученик интересовался местной кухней и узнал много нового не только о собственно кулинарном искусстве, но и о некоторых непосредственно связанных с ним областях. Учитель, знаете ли вы о «ниотамори»? Это элитный способ сервировки суши на обнажённом женском теле – японцы считают, что таким образом еда согревается телом красавицы и впитывает её энергию, становясь вкуснее и богаче. Этот ученик, конечно, не женщина, но помнит, что учитель счёл его красивым, и, к тому же, он полон духовных сил. Если учитель пожелает, он будет счастлив послужить ему самым роскошным блюдом! Еда с тела этого ученика точно покажется учителю гораздо вкуснее обычной, ведь получит всё его тепло и энергию без остатка!»

      Шэнь Цинцю мрачнел на глазах. Тревога, одолеваемая его эти несколько дней, нашла, наконец, выход ― вылилась во внезапный гнев, ничем больше не сдерживаемый и не контролируемый. Цинцю, хотя и имел склонность к постоянному недовольству чем бы то ни было, но это приходило и уходило довольно быстро, по большей части являясь скорее природной ворчливостью, чем настоящей злобливостью характера. Настолько взбешённым он ощущал себя крайне редко. Он смял записку в руке. Он мог понять чувства Ло Бинхэ. Он мог простить его желание сменить вектор их отношений сторону любовных. Он даже мог смириться с тем, что этот молодой демон идёт на поводу у своих плотских желаний и в своих мечтах рассматривает Шэнь Цинцю как объект сексуального влечения. Но то, что он позволяет себе озвучивать свои похабные фантазии в лицо Шэнь Цинцю, в лицо своему учителю, даже тогда, когда тот, кажется, весьма чётко выразил свою позицию на этот счёт ― этого Цинцю не в силах был стерпеть. Цинцю всегда считал Ло Бинхэ умным и воспитанным, он не был хамом и зубоскалом даже с теми, кто ему не нравился, он всегда чувствовал границы и не лез в душу, пока ему лично в руки не давали ключ, он был милым и вежливым и никогда не болтал лишнего и неуместного. Что же сейчас случилось с этой его воспитанностью, почему она так покорёжилась, что от неё осталась одна лишь видимость, оболочка, за которой ― совершенно бессовестная наглая распущенность, Цинцю не понимал и не желал понимать его поведение, в нём всё больше укреплялась мысль, что над ним издеваются, что Бинхэ всё это время только притворялся благонравным юношей, а сейчас, удостоверившись, что достаточно прочно укрепился в сердце учителя и способен оказывать на него влияние, явил свою истинную натуру. Верить в это не хотелось, но иначе Шэнь Цинцю совершенно не мог представить, с какой стати Ло Бинхэ устраивает это шоу и какой глупый розыгрыш он затеял, почему не может поговорить по-человечески о том, что его волнует, и зачем, прикрываясь самоуничижительным тоном, выливает на Цинцю всю эту грязь, не поинтересовавшись, желает ли учитель знать об этом.       Обнаружив, что всё ещё судорожно сжимает несчастную записку в ладони, Цинцю хотел было разорвать её в клочки и выбросить куда-нибудь ― в окно, например; он уже готов был вот-вот исполнить желаемое, как вдруг помедлил и, решив оставить её как вещественное доказательство вины несносного ученика, сунул в карман. Затем подозрительно покосился на контейнер с едой, уже не уверенный в том, что горит желанием пробовать, и принял твёрдое решение: если Ло Бинхэ не идёт к нему, то Цинцю пойдёт к нему сам, он достанет его хоть из-под земли и устроит такую взбучку, что этот избалованный излишней лаской мальчишка, которого, вероятно, слишком мало наказывали в юности, на всю жизнь запомнит, как вести себя так с учителем.       В этот день ученики на лекциях старейшины Сюя сидели, прижав уши к голове, ― Шэнь Цинцю, имеющий репутацию по большей части мягкого и лояльного преподавателя, сегодня был настолько не в духе, что напряжение вокруг него ощущалось практически физически. Неизвестно каким чудом проведя пару занятий, он, вопреки своему обыкновению во время окон в расписании и обеденного перерыва оставаться в своём кабинете, объявился в главном холле школы. Там всегда собиралось много учеников, которые сейчас, завидев старейшину, поспешно расступались и сгибались в уважительном поклоне. Шэнь Цинцю же внимательно высматривал кого-то в толпе и параллельно прислушивался к разговором учеников. Наконец он заметил то, что ему было нужно ― и направился прямиком к группе учениц с факультета Сяньшу, что-то оживлённо обсуждающих. И не прогадал: ещё подходя к компании, Цинцю отчётливо услышал из уст одной из девушек имя своего ученика.       Заметив его, девушки поклонились по всем правилам приличия, но, услышав вопрос, растерялись и переглянулись.       ― Старейшина не знает, где Ло Бинхэ? ― удивлённо протянула одна. ― Простите, мы не знаем… Разве он не с вами?       И без того раздражённый Цинцю рассердился ещё сильнее. Разумеется, Бинхэ не с ним, разве тогда он бы спрашивал! К чему вообще эти удивлённые лица, что такого в том, что он не знает местоположение своего ученика? Они ведь не привязаны друг к другу намертво вервием бессмертных и не обязаны находится рядом каждую, мать его, секунду!       Обычно Цинцю никогда бы не стал срываться на ни в чём не повинных детях, но сейчас он был почти на пределе. Он надулся, и в воздухе опасно повеяло назревающей бурей, но в этот момент, к счастью, кто-то из массы учеников, услышав о предмете беседы, влез в разговор:       ― Ло Бинхэ сейчас на тренировочной площадке в северо-западной стороне школы. Мы только что оттуда, и пока что он, кажется, не собирался уходить, так что, если старейшина отправится туда прямо сейчас, то сможет найти его там!       Шэнь Цинцю выдохнул. Не поблагодарив, он развернулся на каблуках и, взмахнув полами своего светлого пиджака, направился к выходу из здания школы.       Ло Бинхэ действительно нашёлся на площадке для тренировок с холодным оружием, расположенной в самой дальней стороне от корпуса, в котором вёл занятия Шэнь Цинцю. Цинцю заметил его издалека, его высокая ладная фигура стремительно двигалась, то и дело замирая в позициях для броска ― он работал с метательными кинжалами, тонкие лезвия которых сложно было разглядеть в воздухе даже подойдя вплотную.       На площадке Бинхэ был один, вокруг же её оккупировали несколько кучек зевак по большей части из числа младших учеников, то и дело раздавались восхищённые возгласы и разрозненные аплодисменты. Ло Бинхэ обращал на них внимания не больше, чем на щебетание птиц на деревьях, ― он был полностью поглощён своим занятием.       ― Кыш, ― мрачно бросил им Цинцю.       Здесь были и те, кому не посчастливилось сегодня уже побывать на уроке у мастера Шэня, поэтому они, зная, насколько убийственное у того сегодня настроение, и не желая попасть под горячую руку, быстренько самоликвидировались, утянув за собой остальных. Вскоре пространство вокруг опустело, остались только увлечённый тренировкой ученик и наблюдающий за ним наставник.       Сперва Шэнь Цинцю хотел сразу подойти к Бинхэ и разобраться, наконец, в происходящем, но, пока он ждал, когда лишние глаза и уши исчезнут из поля видимости, вдруг засмотрелся на своего ученика. Когда он отправлял Ло Бинхэ на учёбу к демонам, уровень совершенствования его тела и духа уже был очень и очень высок, сейчас же мягкие выверенные движения, бесшумные передвижения одарённого даоса полностью захватили его внимание. Шэнь Цинцю, этот фанатик своего дела, оказался просто зачарован ― он не мог ни сдвинуться с места, ни оторвать взгляд от молодого мужчины на площадке ― подмечал то великолепную гибкость суставов, то правильные, каллиграфически красивые движения кисти ― обоих кистей, ведь Бинхэ изумительно владел обеими руками и его броски были идеально точными вне зависимости от того, правой или левой рукой были сделаны. Бинхэ порхал над мягким покрытием тренировочного поля, ещё утреннее солнце освещало его умиротворённое лицо, не скрытые майкой широкие плечи, лоснящиеся от пота мускулистые руки. То и дело солнечный зайчик вспыхивал в его ладони, скакал меж длинных изящных пальцев ― это метательный нож играючи перекатывался по его руке, пока Бинхэ готовился к броску и выбирал нужную точку. Цинцю невольно загордился. Ло Бинхэ был великолепен, и, хоть здесь имела место и природная одарённость его ученика, и его личные целеустремлённость и трудолюбие, но всё же Шэнь Цинцю долгое время направлял его, так что была и его заслуга в становлении этого блестящего война. Но даже если бы и нет, если бы Цинцю не имел к обучению Бинхэ никакого отношения, он всё равно бы гордился, гордился им, как самим собой и даже больше.       Наконец у Бинхэ закончились лезвия, он остановился, даже, кажется, не запыхавшись, упёр руки в бока и довольно осмотрел результат своей работы. А довольствоваться было чем ― в самом центре каждой из десятка мишеней торчало с полдюжины ножей и ещё множество, выбитых мощными ударами, лежало на земле. Бинхэ удовлетворённо кивнул сам себе, затем снял с пояса бутылку с водой и, запрокинув голову, сделал большой жадный глоток, от которого его кадык резко дёрнулся вверх. И только после этого он обернулся и, наконец, заметил глядящего на него исподтишка Шэнь Цинцю.       ― Учитель!       На его лице, до этого совершенно спокойном, застыло чуть глуповатое выражение ― смесь растерянности и почти детской радости ― но быстро уступило место нежной солнечной улыбке, которой он всегда встречал Шэнь Цинцю.       Цинцю же уже давным-давно забыл, зачем на самом деле явился сюда. Он весь загорелся, наблюдая за тренировкой Бинхэ, злость улетучилась и на её место пришёл азарт; он уверенным шагом направился к Ло Бинхэ, попутно призывая Сюя.       ― Прекрасная меткость, ― похвалил он, снимая пиджак и отбрасывая его на скамейку рядом с вещами Ло Бинхэ. ― Не хочешь показать своему учителю, чему научился за эти годы?       И ведь действительно ― прошло уже несколько дней с возвращения Ло Бинхэ, а он ещё не узнал самого главного: насколько же всё-таки его ученик повысил своё мастерство? Способен ли его учитель ещё потягаться с ним в силах или давно потерял все свои преимущества перед выдающимися способностями молодого мастера Ло? Тот, конечно, часто присылал ему видео со своих тренировок, где он то отрабатывал приёмы, и у Цинцю дух захватывало от мастерства исполнения трюков, то выходил один на один против какого-нибудь здоровенного демона, который, казалось, способен переломить Бинхэ одним мизинцем, и укладывал его на лопатки за полминуты. Но это всё же совсем не то ― в полной мере оценить всю мощь новых навыков Бинхэ Шэнь Цинцю мог, только встретившись с ним в личном бою.       ― О! ― оживился Бинхэ. ― В таком случае, надеюсь, что учитель не будет поддаваться.       ― Взаимно, ― усмехнулся Шэнь Цинцю. Он слегка размял суставы, ощущая, как по мышцам разливается приятное тепло от предвкушения хорошего боя. Бинхэ вытянул руку, призывая меч.       Но на его зов явился не Чжэнъян. Только уловив духовный поток, исходящий от руки ученика, Шэнь Цинцю почувствовал неладное, а когда меч полностью явил себя, он с удивлением вскинул брови.       ― Это ещё что такое?       ― А, ― Бинхэ покрутил кажущийся даже на первый взгляд очень древним меч в руках, как игрушку. ― Это Синьмо. Учитель его ещё не видел, потому что я получил его перед самым отъездом и решил показать уже при встрече. Он был там у них чем-то вроде местной диковинки ― лежал запечатанный много веков, никому не подчиняясь. Мне удалось снять печать, и Синьмо признал меня своим хозяином.       Бинхэ говорил такие потрясающие вещи совершенно будничным тоном, что Цинцю даже не был уверен, что правильно его понял. Но вид меча говорил сам за себя ― тусклый и невзрачный, с потемневшими от времени и множества битв камнями, с глубокими трещинами на рукояти – такие мечи, возраст которых доходит до нескольких тысячелетий, уже сами по себе являются огромной драгоценностью в мире совершенствования, как артефакты, за долгую жизнь впитавшие энергию многих побед и поражений, выпившие крови столько, сколько сполна хватило бы на закалку сотен и тысяч молодых мечей. А тот факт, что этот меч на протяжении веков находился в Царстве Демонов в качестве древней реликвии, да ещё и в запечатанном состоянии, что говорило лишь об одном ― меч достиг своего предела и не мог больше поглощать демоническую ци ― всё это звучало так, словно в руках Ло Бинхэ сейчас находился как минимум один из сильнейших артефактов, когда-либо существовавших в этом мире. И это оружие добровольно подчинилось ему, признав своим хозяином! Шэнь Цинцю посмотрел на своего ученика со смесью неверия и восторга.       ― Говорят, что в древности Синьмо обладал такой силой и непокорной душой, что мог свести с ума любого, кто возьмёт его в руки, ― продолжил Бинхэ, поглаживая меч. ― Но сейчас он уже слишком стар и утратил прежнее величие, и теперь это просто кусок железа, вполне смирный и совсем не опасный. Честно говоря, Чжэнъян нравится мне больше.       Услышав про «сведение с ума», Шэнь Цинцю разволновался и, подойдя к Бинхэ, провёл ладонью по гладкому лезвию. Кожу слегка обожгло холодной тёмной энергией. То, что Бинхэ назвал «просто куском железа», несомненно, было оружием небывалой мощи, но никаких необычных течений ци в нём действительно не ощущалось, так что Цинцю быстро успокоился.       ― Этот меч достоин тебя, ― сказал он и сам улыбнулся выбранной формулировке. Да, именно так ― ведь в том, что Ло Бинхэ достоин сильнейшего меча в истории боевых искусств, сомневаться не приходилось. И если до этого Шэнь Цинцю ещё находился в раздумьях, то, увидев Синьмо, принял как уже свершившийся факт, без сожаления ― в этом поединке ему не выиграть.       ― Готовься, ― скомандовал он, вставая в стойку.       Бинхэ среагировал мгновенно, занял позицию, и уже в следующую секунду они оказались друг подле друга, столкнулись мечами. Шэнь Цинцю, как оказалось, уступал своему ученику не только в духовной силе, но и в скорости, и в ловкости. В обороне Ло Бинхэ не было ни единой лазейки, а его стремительные атаки заставляли Цинцю отступать всё дальше к краю площадки. Он сосредоточенно хмурился, но в душе ликовал ― уровень владения мечом Бинхэ действительно превзошёл все его самые смелые ожидания. Сколько бы Цинцю не пробовал сменить техники и подходы, сколько бы уловок не использовал, тот не оставлял ему ни шанса вырвать первенство хотя бы на мгновение. В итоге Цинцю, который, ко всему прочему, был в совершенно неподходящей для спарринга одежде и не размят, как следует, оказался загнан настолько, что едва удерживал равновесие на резких поворотах. То ли обратив на это внимание, то ли просто по совпадению, Бинхэ сделал ему подсечку, и, хоть его манёвр и не остался незамеченным, но ослабевшие ноги подвели ― Цинцю не смог увернуться и покачнулся, теряя опору. Он сгруппировался, готовясь к падению, как вдруг его резко дернули ― Бинхэ оказался вдруг очень близко ― он отбросил меч куда-то в сторону и крепко обхватил его двумя руками. Шэнь Цинцю не успел даже среагировать, как Бинхэ поменял их позиции в падении, и в следующее мгновение Цинцю почувствовал удар, но не жёсткий, сильно смягчённый чужим телом.       ― Бинхэ!       Хоть покрытие тренировочной площадки и было значительно мягче того же асфальта и предполагало защиту от сильно болезненных ударов, но всё же упали они слишком резко и не самым удачным образом ― Цинцю буквально слышал, как Бинхэ стукнулся затылком о землю.       ― Ты в порядке? Больно ударился? – он приподнялся на локте и, не вставая с Бинхэ, полез ощупывать его голову.       ― Я в порядке, ― заверил тот, слегка жмурясь от прикосновений и этим совершенно перечёркивая только что сказанное. ― Учитель не ушибся?       ― Как этот учитель мог ушибиться, если ты как живая подушка, ― недовольно пробурчал Цинцю и хотел уже было убрать руки от затылка ученика и слезть, наконец, с его бёдер, как вдруг его пальцы случайно задели что-то твёрдое и выпирающее. Цинцю вопросительно хмыкнул и ощупал два бугорка чуть повыше лба Ло Бинхэ.       ― Что это? ― удивился он.       ― Рога.       ― Что?..       Бинхэ, закатив глаза кверху, словно это могло помочь ему увидеть, что делают руки учителя на его голове, безропотно позволял себя ощупывать. Шэнь Цинцю раздвинул его волосы и действительно обнаружил пару крохотных рожек, представляющих собой маленькие конусообразные роговые выросты, едва ли больше трёх сантиметров в высоту. За пышными кудрями Ло Бинхэ их, разумеется, не было заметно, но сейчас, когда Цинцю совершенно случайно обнаружил их, они завладели всем его вниманием.       Демонический вид брал своё начало от священных животных, разных у каждого клана. В древности у многих представителей того ли иного племени демонов были выраженные признаки принадлежности к потомкам их тотема, от которого они получили свою силу, вроде тех же рогов, или вертикальных зрачков, или лишней пары ушей. Со временем, как и демонические силы практически покинули своих владельцев, так и животные черты в их теле атрофировались и исчезли за ненадобностью. В самых редких случаях при самом невероятном стечении обстоятельств в современном мире у кого-то вновь могли возникнуть подобные атавизмы. Насколько же на самом деле сильны в Ло Бинхэ его демонические гены ― Шэнь Цинцю просто не верил своим глазам, но руки его точно не обманывали ― крохотные, недоразвитые, но самые настоящие рожки!       Из увлечённого осматривания этого удивительного явления природы Шэнь Цинцю вырвал приглушённый звук, похожий на стон. Он тут же отдернул руки и посмотрел в лицо Ло Бинхэ ― тот крепко сжимал губы и напряжённо хмурился, но всё же не смог сдержаться.       ― Ой, прости! ― спохватился Шэнь Цинцю. ― Тебе больно?       ― Да, они несколько… чувствительные.       Шэнь Цинцю почувствовал себя неловко ― со своей страстью к изучению окружающего мира он совершенно забылся ― а ведь они с Бинхэ всё ещё находились в совершенно неподобающей позе! Он поспешно приподнялся и собирался уже слезть, в конце концов, со своего развалившегося на земле ученика, как вдруг пара сильных рук обхватила его за талию и утянула обратно. Бинхэ сел, удерживая Цинцю и не давая ему встать, и вышло так, что теперь их поза со стороны явно выглядела ещё хуже, потому что её больше нельзя было списать на случайное падение во время спарринга ― Бинхэ, ухватив своего учителя ладонями за бока, глядел на него снизу вверх, сам же Цинцю с совершенно растерянным видом восседал лицом к нему на его коленях. Только сейчас он вспомнил, зачем вообще изначально искал Ло Бинхэ, вспомнил, что, вообще-то хотел ругать его, а не хвалить, и что над ними висит огромная, требующая незамедлительного решения проблема. Как он умудрился так отвлечься! Но упущенная злость окончательно где-то потерялась, и собрать её обратно никак не выходило ― всё это время Бинхэ вёл себя как обычно, и даже сейчас, поймав потерявшего всякую бдительность учителя в свои лапы, он, кажется, не собирался делать ничего странного ― его руки просто лежали на талии Цинцю, почти не ощущаемые, и никак не проявляли намерение куда-то с неё смещаться. Сам Бинхэ улыбался, мягко и светло, и Шэнь Цинцю понятия не имел, как быть с этим очаровательным созданием строгим и, тем более, грубым. Похоже, что Цинцю не видел ученика слишком долго, раз вообразил себе, что умеет злиться на Ло Бинхэ. Его хотелось погладить по голове, как маленького неразумного щенка, учинившего пакость из дурашливости характера, а не из злого умысла, вздохнуть смиренно ― ну что с тобой поделать! ― и обнять, принимая ласковые тычки холодным носом в щёку в качестве платы за все доставленные неприятности.       Словно почувствовав, о чём он думает, Бинхэ вдруг потянулся к Шэнь Цинцю, обхватил руками уже по-настоящему, обнимая, прижался лицом к груди.       ― Учитель… я так скучал.       Шэнь Цинцю от неожиданности замер, позволяя крепко сжать себя в объятиях, но слова, тихо сказанные учеником, вдруг отдались гулким эхом в груди ― он растерянно и тоскливо посмотрел на тёмную кудрявую макушку. Он не совсем понял, о чём именно тот говорит ― об этих трёх днях? О тех трёх годах? Но это было не так важно, в любом случае, Шэнь Цинцю понимал его. Душой и сердцем он угадывал то, что пытался выразить словами Ло Бинхэ. Потому что чувствовал то же самое. Он воровато оглянулся, но вокруг не было ни души ― после того, как он неласково прогнал любопытных детей, никто больше не смел сунуться в эту сторону. Так что Цинцю сдался своим чувствам и обнял Бинхэ в ответ.       ― Зачем ты бегал от меня? ― тихо спросил он, медленно поглаживая его по волосам.       Бинхэ помедлил с ответом.       ― Учитель был удивлён… моим признанием в тот раз, ― наконец отозвался он глухо ― он всё ещё крепко прижимался к Цинцю, зарывшись лицом в его насквозь пропитавшуюся потом рубашку. Цинцю с трудом подавил нервный смешок ― удачное, конечно, Бинхэ подобрал слово для описания его реакции, ничего не скажешь.       ― Поэтому я подумал, что стоит дать учителю чуть больше времени всё обдумать, ― продолжил между тем тот, ― и не быть слишком навязчивым.       Шэнь Цинцю кашлянул. Он бы рассмеялся, если бы не было так грустно. О какой ненавязчивости могла идти речь, когда, вместо человеческого объяснения в чувствах, он повёл себя как проститутка, набивающая себе цену перед богатым клиентом. Что это вообще такое было?! В каком месте Бинхэ находит это ненавязчивым?.. Ладно, допустим, он погорячился тогда и понял свою ошибку. Но тогда…       ― Тогда записку как объяснишь?       Бинхэ вынырнул из его объятий и посмотрел вопросительно.       ― Какую записку?       Шэнь Цинцю уставился на него недоумённо, но в глазах ученика не было ни намёка на насмешку или притворство. Он правда не помнил? Не понимал? В авторстве Шэнь Цинцю был уверен на все двести процентов ― подчерк Бинхэ он знал, как свой собственный, и отличил бы подделку в два счёта. Но Бинхэ продолжал задумчиво смотреть на него, и Цинцю почувствовал, как начинают гореть кончики ушей ― он не собирался это озвучивать! Хватит с него и того, что он был вынужден это прочесть!       ― Про суши, ― процедил он сквозь зубы.       Бинхэ ещё немножко покусал в раздумьях нижнюю губу, прежде чем в его глазах отразился свет понимания.       ― Ах, это! ― облегчённо рассмеялся он, и у Цинцю зачесалась рука отвесить ему подзатыльник ― чему ты, блин, радуешься?! Твой бедный учитель так у себя седые волосы находить начнёт, а ему смешно!       Бинхэ и не думал пугаться сердитого взгляда, которым принялся сверлить его Шэнь Цинцю. Вместо этого он снова обхватил его руками и прижался уже не судорожно, как в первый раз, а легко, с дурашливой ласковостью.       ― Я ведь не настаиваю! ― он поднял к Цинцю светлое лицо и улыбнулся совершенно обезоруживающе. ― Мне просто показалось интересным, и я решил поделиться с учителем ― а если бы вам захотелось проверить эту традицию на правдивость, разве не комфортнее было бы сделать это со мной, чем приглашать какую-то чужую женщину? Учитель должен был узнать, что я всегда буду счастлив оказать ему любую помощь!        ― Дурак, ― обречённо вздохнул Цинцю, понимая, что уже не может разозлиться по-настоящему. ― Ты понимаешь вообще, что и кому ты пишешь? А если кто-то случайно увидит твои сочинения? Мне ведь, ― он нахмурился, устало потёр переносицу, ― мне просто конец. Хорошая история, личный ученик пишет любовные послания с сексуальным подтекстом своему учителю. Меня вышвырнут из школы без разбирательств в лучшем случае, в худшем ― раздуют скандал на всю Поднебесную.       Бинхэ глупо хлопнул глазами и вдруг сильно переменился в лице.       ― Учитель… я не подумал…       Цинцю не удержался и щёлкнул его пальцами по лбу. Несчастный вид ученика заставил его слабо улыбнуться.       ― Так думай в следующий раз, ― мягко усовестил он его и поймал в ответ воспрянувший яркий взгляд. Шэнь Цинцю быстро спохватился, осознав, какую только что ужасную глупость сморозил ― какой ещё следующий раз?! ― но было уже поздно. Бинхэ радостно засветился.       ― Хорошо, учитель! В следующий раз, когда мне захочется сказать что-то, что не должен знать никто, кроме нас двоих, я буду выбирать только надёжные способы или говорить вам лично!       ― Так, стоп!       Шэнь Цинцю выпутался из объятий и сполз с бёдер Ло Бинхэ на землю, устроившись рядышком. Он напряжённо вгляделся в лицо ученика ― тот в ответ смотрел ясно и открыто, обожание в его глазах было таким искренним, таким ― его, что Цинцю невольно вспомнил, как подозревал его в притворстве и стремлении намеренно опорочить честь учителя, и, устыдившись, отогнал прочь эти мысли ― и как такое только могло прийти ему в голову!       ― Во-первых, ― начал он, аккуратно подбирая слова, ― прекрати болтать всё, что придёт в голову. Подобные фантазии нельзя вот так брать и озвучивать! Во-вторых…        ― Почему?       Прозвучавший вопрос поставил Шэнь Цинцю в тупик. Почему? Ну… много почему! Потому что так не принято? Потому что это ужасно смущает? Потому что, они ведь, в конце концов, не парочка, чтобы так запросто делиться своими желаниями! Цинцю казалось, что всё это должно быть совершенно очевидным, но…       ― Учитель, ― произнёс Бинхэ, не дождавшись ответа. ― Я очень люблю вас. Вы мне не верите? Это чистая правда. И то, что я говорил вам тогда, про…       ― Тихо! Тш-ш! ― испуганно перебил его Цинцю. ― Замолчи!       Не хватало ещё, чтобы он начал повторять! Цинцю с тревогой искал в выражении лица Бинхэ следы баловства или хулиганской провокации ― и не находил. Одна ужасная догадка закралась ему в голову.       ― Бинхэ… ― осторожно позвал он. ― Нельзя настолько откровенно говорить о своих самых тайных желаниях человеку, с которым не состоишь в отношениях. Даже тому, кого любишь. Понимаешь?       Бинхэ глядел на него прямо. Озадаченно.       ― Но… Я хочу бы честным с учителем, ― серьёзно произнёс он. Ничего не понимает ― понял Цинцю.       Он обречённо смотрел на Ло Бинхэ. Масштабы проблемы, несколько свернувшей вектор развития, постепенно начинали вырисовываться перед ним во всей своей ужасающей величине.