Дьяволу нет нужды уговаривать

      ― Заходи. Заберёшь, в конце концов, свою куртку.       Шэнь Цинцю кивнул приглашающе и посторонился, пропуская Бинхэ, который даже ради приличия не помялся на пороге, шагнув в комнату своего учителя как к себе домой.       Кто бы мог подумать ― они жили через одну стенку друг от друга, но из-за своих постоянно расходящихся графиков за эти несколько недель так и не нашли минутки пересечься дома, чтобы Шэнь Цинцю наконец вернул Бинхэ куртку. Ту самую куртку, которую тот забыл у него в кабинете в день своего приезда и которую Цинцю по обусловленному известными причинами тугодумию не оставил там же, а умыкнул с собой. Можно было бы повесить её в общей прихожей, но кожа казалась слишком дорогой ― Шэнь Цинцю мог сколько угодно наплевательски относится к себе и своим вещам, но не к вещам Ло Бинхэ. Он знал, что, помимо финансирования от Цанцюн и вполне приличной местной стипендии, Бинхэ немало зарабатывал на учёбе, занимаясь дополнительной оплачиваемой практикой. Однако Цинцю не заметил каких-либо особых изменений в пристрастиях ученика в еде и одежде или чём-либо ещё ― о финансовом состоянии Бинхэ напоминали только тонна «сувениров» в виде редчайших книг и артефактов, привезённых им из Царства Демонов и наводнивших теперь и без того до отказа набитый подарками от Ло Бинхэ Бамбуковый кабинет. А вот куртка, в которой он, решив, вероятно, щегольнуть перед учителем, заявился к нему на первую встречу, даже Шэнь Цинцю, весьма далёкому от того, чтобы называться модником, показалась очень качественной и, похоже, купленной не в частном магазине смертных ― он бы не удивился, окажись это в прошлом шкура какого-нибудь священного демонического животного. Зная Бинхэ и его отношение к ценным вещам, вроде «просто куска железа» Синьмо, он мог с уверенностью сказать, что, повесь он куртку на крючок в прихожей ― она провесит там не в самых лучших условиях до скончания веков; так что куртка, повешенная на плечики и аккуратно расправленная, перекочевала в шкаф Шэнь Цинцю, где благополучно и осталась до сегодняшнего дня. Несколько раз Цинцю напоминал Бинхэ о ней, но всегда в самые неподходящие моменты. Сейчас же момент оказался настолько подходящим, что лучше не придумаешь: судорожно пытаясь не выдать своей нервозности и не давать Бинхэ новых поводов для пакостей, он радостно уцепился за эту тему. Пока есть дело, не надо ежесекундно обдумывать, как себя вести и что говорить, а это несомненный плюс ― решил он, и, зайдя в комнату следом за Бинхэ, тут же зарылся в шкаф с одеждой, предоставив ученику пока что занимать себя самому.       ― О! Это же после аттестационного экзамена?       Цинцю вздрогнул и обернулся ― и мысленно стукнул себя рукой по лбу: «Сентиментальный дурак!»       Бинхэ, улыбаясь, держал в руках фотографию в рамке, которая появилась на рабочем столе у Цинцю почти сразу после отъезда ученика и оставалась здесь до сих пор. Сделана она действительно была после последнего экзамена, который Бинхэ сдавал прежде, чем покинуть Цанцюн на долгий срок, и сдал более чем удачно, особенно с учётом того, что главным принимающим экзаменатором у него оказался Лю Цингэ. Шэнь Цинцю всё никак не мог взять в толк, с чего эти двое так яростно невзлюбили друг друга. Да, Бинхэ лидировал во всех общешкольных рейтингах и пару раз на голову разбил студентов с Байчжань при личных поединках, но такие встречи случались слишком редко ― обычно на тренировках факультеты не смешивались и адепты разных наставников не имели возможности попробовать свои силы друг против друга ― так что едва ли неприязнь Лю Цингэ могла быть вызвана уязвлённым самолюбием. Да и не похоже на него это было, обычно старейшина Чэнлуань при виде достойного война только кивал ему с мельком проскальзывающим оттенком уважения во взгляде, и уж точно не стал бы переживать из-за того, что талантливый адепт называет учителем не его. Со стороны Ло Бинхэ мотивация была чуть понятнее ― будучи чутким ребёнком и ощущая явное отсутствие расположения со стороны взрослого, он конечно же ощетинивался в ответ. Шэнь Цинцю оставалось лишь стараться не допускать их встреч (что было фактически невозможно, при том, насколько часто Бинхэ находился подле своего учителя), и умоляюще смотреть на шиди каждый раз, когда, при виде ни в чём не повинного Ло Бинхэ, тот делал своё фирменное убийственное лицо.       Но Лю Цингэ честный малый, до одурения честный, и это одновременно его и положительная, и отрицательная черта. На экзамене Бинхэ показал высший пилотаж, и Лю Цингэ поставил ему высшую оценку, не мог не поставить ― когда дело касалось боевых искусств, всё личное отходило на задний план, и Лю Цингэ становился мастером своего дела, в полном смысле этого слова.       И вот фото, сделанное после того, как Ло Бинхэ был успешно аттестован и получил разрешение продолжать обучение, оказалось напечатано, любовно помещено Шэнь Цинцю в рамочку и перекочевало в уголок письменного стола в комнате последнего. Сейчас же мелочь, которой в обычное время Шэнь Цинцю точно не стал бы стесняться, вдруг вызвала в нём прилив жгучего стыда. К тому же, был в этом фото подвох, который и внимательный Бинхэ наверняка заметил. По всем правилам профессионального этикета после экзамена фотографировались втроём ― ученик, его непосредственный наставник и мастер, принимавший экзамен. Шэнь Цинцю втиснул сопротивляющегося Бинхэ в центр, между собой и Лю Цингэ, что повлекло неминуемое срабатывание закона взаимного отталкивания между этими двумя упрямцами. Фото вышло замечательным ― сверкающий ничуть не меньше зажатого в его триумфально поднятой руке Чжэнъяна Ло Бинхэ, сам Шэнь Цинцю, тоже довольный до чёртиков и приобнимающий Бинхэ за плечи; и только стоящий чуть поодаль Лю Цингэ своим мрачным, несмотря на почти сказочную красоту, лицом откровенно портил всю атмосферу, и без особого зазрения совести Шэнь Цинцю просто обрезал его на снимке, оставив их с Бинхэ вдвоём. Ну ладно, ему всё же было немножко стыдно, но он справлялся с совестью тем, что переворачивал фоторамку изображением вниз каждый раз, когда Цингэ заходил к нему в комнату, что случалось, впрочем, не так уж и часто.       Бинхэ, конечно, помнил, как выглядело фото в его первоначальном виде. Но, к счастью, оставил ситуацию без комментариев ― по крайней мере без тех, которых Цинцю боялся. Судя по звукам, он рассматривал фотографию некоторое время, потом вздохнул чуть громче обычного и с лёгким стуком поставил рамку на место. Затем ещё раз прошёлся туда-обратно по не такой уж и большой комнате, на ходу беспардонно трогая всё, что попадалось под руку. Обследовав жилище учителя и обнюхав все углы, как пёс на новой территории, он, видимо, успокоился ― возня с его стороны прекратилась. Тянуть время и дальше было уже невозможно и, наконец вытащив куртку и аккуратно сняв с плечиков, Шэнь Цинцю протянул её владельцу, и тот, как и ожидалось, тут же как попало бросил её на подлокотник кресла, в котором сам уже успел уютно устроиться, всем своим видом демонстрируя, что уходить никуда не планирует. Такой расклад событий следовало предусмотреть ― когда это Бинхэ отлипал от него по собственной воле? ― но его присутствие, обычно привычное и ненавязчивое, сейчас было более чем некстати, ведь Шэнь Цинцю всё ещё чувствовал, как предательское смущение свербит комом где-то на выходе из гортани. Поэтому решил, что хотя бы попытаться спровадить его стоит, ― вдруг получится? Он встал посреди комнаты, уперев руки в бока, подумал, с чего начать, немножко поиграл с Бинхэ в гляделки, проиграл. Затем призвал себя собраться, глубоко вдохнул, окинул развалившегося в кресле ученика как можно более говорящим взглядом и произнёс нарочито пресным учительским тоном:       ― Бинхэ, тебе не кажется, что твои каникулы здесь затянулись? Ты бездельничаешь целыми днями. Пойди займись чем-нибудь полезным. У нас как раз не хватает умелых ребят на экспедиции. Можешь прямо сейчас сходить в корпус и посмотреть, какая для тебя есть работа.       На самом деле, Шэнь Цинцю, конечно, не считал, что Бинхэ разленился ― лень вообще никак не ассоциировалась с именем Ло Бинхэ. Но, уповая на свой авторитет наставника, он решил использовать эту привилегию, чтобы подтолкнуть ученика пусть ненадолго, но смотаться с глаз и позволить ему сделать хотя бы небольшую передышку. Честно говоря, он уже скучал по дурацкой «политике ненавязчивости» ― исчезни Бинхэ из поля зрения эдак на недельку, может быть Цинцю и сумел бы разобраться со всем… этим. Со своими чувствами, как минимум. Но Бинхэ никуда исчезать не собирался. Ни на недельку из школы, ни прямо сейчас из комнаты учителя.       ― Увы, ― он развёл руками, и на секунду не смутившись от прямого упрёка в свой адрес, и демонстративно скопировал деловой тон Шэнь Цинцю, ― я уже был там, и ничего хорошего мне не предложили. Люди действительно требуются, но либо на совсем простую и рутинную работу, которую координатор даже не стал мне озвучивать, либо на очень дальние вылазки.       ― Ну и чем тебя не устраивают последние? ― ворчливо поинтересовался Цинцю, усаживаясь в своё рабочее кресло. Вообще-то, именно на них он и рассчитывал.       ― Тем, что я не вынесу такой долгой разлуки с учителем. Честно, я исчерпал свой лимит, три года были пределом. Больше ни секунды не переживу. Умру где-нибудь на другой границе страны, что вы тогда будете делать? Неужели совсем не пожалеете вашего бедного ученика, который так страдал? ― Бинхэ вздохнул очень серьёзно и правдоподобно-печально. Цинцю даже почти поверил.       ― Но вот если мы бы поехали вместе! Дальняя дорога, горы, реки… Ночные привалы, бои с нечестью, рука об руку, как раньше, а?.. Только вдвоём, мы с вами и всё. А не как тогда, с Мин Фанем ― говорил же вам не брать его, он орал больше, чем пользы приносил. Но теперь всё будет по-другому, я обещаю. Ну, поедем, учитель?       ― Дурак. Куда я поеду, у меня занятия, ― рассеянно пробормотал Шэнь Цинцю.       И вот что на это ответить? Непробиваемая наглость. Непробиваемая и совершенно непосредственная, вот в чём беда. Если бы Шэнь Цинцю так запросто говорил всё, что приходит в голову, он бы уже давным-давно провалился под землю от стыда. Почему, однако, он должен быть готовым провалиться под землю от стыда за бесстыжесть кого-то другого ― совершенно не ясно. Пришлось ногтями соскрести с расшатанной нервной системы и собрать в кулак все остатки своей невозмутимости. В самом деле, не краснеть же от каждого вздоха бессовестного мальчишки! Он взрослый мужчина, а не девица на выданье, так что хоть с присутствием дьявола в этой комнате справится, не говоря уж о каком-то там Ло Бинхэ.       Решив так, он, до этого делающий вид, что перебирает бумажки у себя на столе, наконец обернулся. Какой-то там Ло Бинхэ таращился совершенно дьявольским взглядом чёрных-пречёрных глаз. Цинцю мысленно выругался.       ― Что смотришь, ― наконец сказал он с недовольством, не очень-то, впрочем, убедительным. ― У меня на лбу ничего не написано. Иди погуляй, а?       Он уже десять раз пожалел, что спонтанно пригласил Бинхэ заглянуть, хоть и сомневался, что тот бы не увязался следом и без всякого приглашения. Но спустя ещё несколько попыток мягко его вытурить, каждая из которых была менее настойчивой, чем предыдущая, и игнорировалась адресатом со всё более демонстративным лукавством, Шэнь Цинцю оставил эти бессмысленные потуги ― что толку, когда Бинхэ так виртуозно притворяется слепым, глухим, тупым и всецело непробиваемым и ясно даёт понять, что никуда не уйдёт. Помимо же этого, Бинхэ сегодня всем своим видом излучал порядочность и скромность, насколько эти понятия вообще были ему известны, и Цинцю был бы предельно рад, если бы так продолжалось и дальше. Поэтому меньше всего ему хотелось собственноручно провоцировать Бинхэ на разборки. К тому же, каких-то полчаса нахождения в присутствии ученика уже дали свои обычные плоды ― напрягшийся было поначалу Шэнь Цинцю скоро расслабился и ― тьфу, проклятье! ― снова поплыл, как мороженое на солнце, или как там выразился треклятый Шан Цинхуа. Погрузившись в полушутливые пререкания с упрямцем Бинхэ, он на удивление быстро успел отвлечься от своей тревоги, даже несмотря на нахождение в компании её непосредственной первопричины. Так что, за неимением других вариантов, он в который уже раз решил разбираться с проблемами по мере их поступления.              ― Ну и сиди, ― пожал плечами он и развернулся на стуле спиной к Бинхэ, снова зарываясь руками в кипы документов, ещё со вчерашнего вечернего побега в работу разложенных на столе. ― А у меня, в отличие от некоторых бездельников, есть работа, так что не мешай.              Бинхэ сзади согласно угукнул и действительно затих, хотя Цинцю продолжал ощущать на своей спине его взгляд.       Какое-то время они посидели в тишине. Не то чтобы Цинцю действительно планировал работать. Всё это был блеф, конечно, ― с утра голова не соображала, а в присутствии Бинхэ, взгляд которого чувствовался чуть ли не физическим покалыванием между лопаток, не соображала ну совсем, поэтому, переложив стопки бумаг с одного места на другое пару раз, он снова остался без занятия. Пришлось оставить документы в покое и всё-таки развернуться к Бинхэ ― тот наблюдал за его действиями с чуть смешливым, но пристальным вниманием.       Но вдруг тихое урчание в животе подкинуло ему последний из возможных аргумент, и он, не подумав, с ходу ляпнул:       ― Бинхэ, я ведь ещё не завтракал. Дома почти никакой еды нет, я пойду перекусить в столовую в корпусе. Так почему бы тебе не…       ― Зачем, учитель! ― Бинхэ вдруг перебил его так резко, что Цинцю чуть не подпрыгнул на кресле. ― Почему же вы раньше не сказали, что голодны? Я мигом что-нибудь приготовлю!       Он тут же подорвался со своего места, от которого только что не желал отклеиваться ни при каких обстоятельствах, и умчался прочь, судя по звукам ― в свою комнату. Уже через минуту он вернулся и радостно продемонстрировал принесённые с собой продукты ― Шэнь Цинцю, вопреки желанию казаться как можно более невозмутимым и отстранённым, вытянул шею, силясь разглядеть, что такого он там притащил.       ― Этого будет достаточно, ― Бинхэ сложил часть кулей на журнальный столик. ― Я ведь уже говорил, что на протяжении всего своего путешествия изучал новые рецепты. Зная, как учителю нравится стряпня этого ученика, я стремился запомнить как можно больше интересных блюд и сейчас очень хочу продемонстрировать, чему научился! Если позволите, ― добавил он, вдруг изобразив на лице некую пародию на услужливую покорность, создающую для Шэнь Цинцю иллюзию выбора. «Вот настырный», ― подумал тот не без невольной улыбки.       «Ну валяй», ― махнул он рукой и проследил за тем, как Бинхэ скрылся в закутке небольшой кухонки, встроенной в каждую комнату в общежитии. Вскоре оттуда послышалась такая знакомая возня, звон посуды и приборов, что не вздохнуть с ноткой ностальгии было невозможно. Всё же, несмотря на все неурядицы ― если происходящее вообще можно так назвать ― как же хорошо, что они снова рядом. Бинхэ на кухне принялся что-то насвистывать себе под нос. Цинцю прислушивался к его действиям, обыденным, привычным, но успевшим несколько стереться из памяти. Бинхэ и раньше часто заходил к нему что-нибудь приготовить, а без него Цинцю совсем перестал питаться как положено, перебиваясь перекусами гораздо чаще, чем следовало бы. Как-то не видел смысла что-то изобретать, если съесть это всё равно придётся одному. А когда Бинхэ ему готовил ― дело было даже не в том, что делал он это божественно, впрочем, как и всё, за что брался ― просто еда его всегда пахла домом. Шэнь Цинцю чувствовал себя лучше от одного виды стряпни Бинхэ ― потому что приготовлена она была для него. У них обоих ведь, по сути, не было родных, кроме друг друга. И их, по правде сказать, уже давно можно было назвать семьёй.       Размышления прервал звонок по фэйстайму. Обрадовавшийся наконец появившемуся делу, Цинцю тут же схватил телефон. Звонил Шан Цинхуа.       ― Привет ещё раз. Ты у себя? ― и не, дожидаясь и без того очевидного ответа ― даже если бы не фейстайм, где ещё Цинцю быть в такую рань? ― Цинхуа тут же продолжил:       ― Никуда не уходи, сейчас занесу приказ об операции на Туляо, только что получил. Берём студентов-практикантов с твоего факультета, нужна твоя подпись.       «Вот же чудик, уже в главный корпус смотаться успел», ― подумал Шэнь Цинцю и прикинул, сколько времени прошло с их расставания и какой пропеллер должен быть в заднице у Цинхуа, чтобы он успевал столько сделать за время, которое Цинцю способен потратить разве что на ленивое и совершенно бездумное перелистывание каких-нибудь бумажек. А вслух произнёс:       ― Когда выдвигаемся?       Шан Цинхуа собирался ответить, но не успел, потому что из кухонного закутка высунулся привлечённый голосами Бинхэ, с деревянной лопаткой в руке и в смешном бледно-розовом фартуке с щеночком на принте, подаренном ему когда-то давно учителем и оставшимся тут ещё с его юношеских лет.       ― Здравствуйте, шишу Шан! ― помахал он, лучезарно улыбаясь, ещё дымящейся лопаткой в камеру, в то время как Шэнь Цинцю стремительно краснел от шеи до корней волос, словно это он, а не его ученик только что стоял у разогретой плиты.       ― Доброе утро, мастер Ло, ― Цинхуа приподнял брови так по-идиотски многозначительно, что Цинцю захотелось немедленно сбросить вызов. ― Вы, кажется, собираетесь завтракать? Тогда не буду вам мешать, загляну попозже.       ― Да нет уж, заходи, ― проскрипел Шэнь Цинцю.       «Я плюну тебе в твоё довольное лицо», ― добавил он мысленно. Словно почуяв его мысли, Шан Цинхуа вдруг спросил, понизив голос, словно это изменило хоть что-то:       ― Так вы разобрались?       ― Я тебя умоляю, иди к чёрту!       ― Понял, ссышь.       ― Завались, ― процедил Цинцю, буквально чувствуя на своей спине вопросительный взгляд Бинхэ ― он, как назло, всё продолжал торчать в проёме. ― Ты хотел рассказать про операцию на Туляо, так рассказывай.       ― Кстати об этом! ― Цинхуа наконец отбросил заговорщический тон. ― Мастер Ло тоже может присоединиться, его помощь наверняка будет вам очень кстати. Хотя старейшина Лю, должно быть, со мной не согласится, ха-ха!       Наконец-то Цинхуа сказал хоть что-то дельное ― Цинцю поймал эту мысль на лету.       ― Отличная идея!       ― Присоединиться к чему? ― Бинхэ подошёл поближе.       ― На севере провинции Гуандун, неподалёку от хребта Байюньшань завелась тварь класса С, ― Шэнь Цинцю разметал по столу одну из бумажных стопок и, выудив нужный документ, сунул в руки Бинхэ. ― Не слишком опасная, если её не провоцировать, да и местность там безлюдная, но рядом Гуанчжоу, слишком большой город, чтобы пускать ситуацию на самотёк. Мы решили совместить полезное с полезным ― снаряжаем отряд старшекурсников под руководством старейшин, чтобы студенты получили полезный опыт и отточили знания и навыки не только на манекенах в зале. Тебя это конечно не касается, но ты слоняешься без дела уже который день, так что не помешает размяться и нам помочь заодно, если вдруг что-то пойдёт не так.       Шэнь Цинцю сам чувствовал, что кривит душой ― монстр с Туляо был, конечно, неприятным инцидентом, но едва ли с ним действительно могли возникнуть какие-то сложности. К операции готовились студенты старших курсов, уже имеющие за плечами какой-никакой багаж знаний и способные справиться с нечистью такого уровня. К тому же, их собирались курировать Шэнь Цинцю и Лю Цингэ ― мастера высшего класса. Что могло пойти не так? Но Шэнь Цинцю лишь на мгновение представил, как Ло Бинхэ будет смотреться на поле боя, со своим новым могучим мечом, сильный, смелый, вызывающий восхищение уже тем, как держится, не говоря о боевых навыках, ― и где-то под ложечкой щекотно затеребилось тщеславное удовольствие. Ну разве не замечательный повод для Бинхэ покрасоваться перед публикой? А Цинцю будет ловить восхищённые взгляды и кивать с мягкой улыбкой ― «А что вы ожидали? Мой старший ученик!»       ― Ну, что скажешь?       ― Конечно я за! ― Бинхэ вернул Цинцю лист, едва мазнув взглядом по картинке и описанию. ― Особенно, если учитель хочет, чтобы я был там, то почему бы и нет.       Шэнь Цинцю удовлетворённо улыбнулся ему. Вот он, Бинхэ, которого он знает ― как всегда лёгкий на подъём и неутомимый энтузиаст!       ― Вот и хорошо, вот и решили, ― Цинхуа тоже чему-то довольно осклабился. ― Бумаги занесу в корпус, встретимся там. Отбой!       ― А…       Но Цинцю не успел среагировать ― тот уже завершил вызов, не прокомментировав, почему передумал заносить документы на подпись сейчас. Но, в целом, это Шэнь Цинцю не сильно волновало ― приятель всегда был с приветом. Куда больше сейчас беспокоило другое. Распрощавшись с Шан Цинхуа, он опять остался один на один со своей главной головной болью. Бинхэ всё продолжал стоять над ним в своём дурацком фартучке и с дурацкой лопаткой в руке, как молоденькая домохозяюшка из дурацких фильмов, в которых жёны даже на кухне при полном параде сверкают своей дурацкой, совершенно нереальной красотой. «Умоляю, только не спрашивай», ― промелькнуло у Цинцю в мыслях за какое-то мгновение до того, как Бинхэ открыл рот.       ― Учитель, а о чём Шан-шишу…       ― Ни о чём, ― отрезал Шэнь Цинцю, снова сдавая себя с потрохами. ― Тебя это не касается.       ― Разве? Но мне показалось…       ― Тебе показалось.        ― Вот как? ― покладисто согласился Бинхэ, явно ни на секунду не поверив. Он больше не пытался ни о чём спрашивать, но Цинцю зачем-то всё равно добавил:       ― Шан-шиди не об этом говорил, там в другом дело.       Вообще-то, Цинцю не имел в виду никакое конкретное «это». Он лишь хотел сказать, что Бинхэ якобы не в курсе некой неизвестной ему истории, но прозвучало именно так, как прозвучало ― с предельно прозрачным намёком на вполне даже конкретную ситуацию. Очень по-дурацки. Сегодня вообще всё казалось особенно дурацким. Цинцю был уверен, что, подними он голову, обязательно напорется на очень характерный шабаш демонят в чёрных глазах. Поэтому голову поднимать он не стал.       Он снова стушевался, но, благо, в этот момент с кухни раздалось недвусмысленное шипение, и Бинхэ, встрепенувшись, скрылся за дверным проёмом. А уже через пару минут появился снова, и, самоуправски отодвинув в сторону бумажный бардак, поставил на стол перед Шэнь Цинцю тарелку с жареной лапшой. От лапши валил пар, и на вид она была, как вполне обычная лапша, но аромат источала такой, что Шэнь Цинцю чуть не ткнулся носом в тарелку, пытаясь вдохнуть его весь и чувствуя, как пустой желудок норовит вот-вот сделать счастливый кувырок. Он почти выхватил из рук Бинхэ палочки, чтобы тут же выкопать подрумяненный кусок светлого мяса.       ― Свинина?       ― Индейка.       ― Ещё лучше!       Бинхэ уселся обратно в кресло и, подперев ладонью щёку, внимательно наблюдал за тем, как Шэнь Цинцю сосредоточенно жуёт.       ― М-м-м… Бинхэ, ты чудо, ― вынес вердикт тот. ― Ради всего святого, что ты туда положил?       ― Морковь, горошек, помидоры черри, базилик. Кунжутное масло. Приправы, ― Бинхэ, явно удовлетворённый реакцией, откинулся на спинку и принялся перечислять, загибая пальцы, названия приправ, которые Шэнь Цинцю даже не слышал никогда, не говоря уже о том, чтобы уметь ими пользоваться. Больше кулинарных навыков, которые и так всегда были на высоте, удивляло наличие всего того, что Бинхэ озвучил, у него под рукой ― в то время, как у Шэнь Цинцю за исключением совсем особых случаев в холодильнике обычно мыши вешаются. Хотя, даже если бы у них в расположении был только холодильник Цинцю, он совсем бы не удивился, найди Бинхэ, что приготовить, ― ведь он уже не раз демонстрировал учителю магию превращения шиша в конфетку. Сам юный шеф-повар, при этом, не выказывал особой привередливости в еде ― по крайней мере, Шэнь Цинцю никогда не замечал, чтобы он готовил что-то вычурное для себя лично. Выпендриваться он начинал только тогда, когда нужно было накормить учителя ― вот как сейчас. Сложилось впечатление, что Бинхэ действительно основательно готовился и ждал возможности блеснуть новоприобретёнными навыками, и получилось, надо сказать, у него это на славу.       ― Очень вкусно, Бинхэ, ― в порыве чувств ещё раз похвалил Шэнь Цинцю. Бинхэ приподнял брови и сверкнул зубами.       ― Спасибо, учитель. Этот ученик польщён.       От его интонации и взгляда Шэнь Цинцю едва не поперхнулся. Он, кажется, уже начинал параноить, либо Бинхэ действительно даже самые обычные фразы произносил так, словно в них был заложен какой-то подтекст. Чтобы скрыть своё замешательство, Шэнь Цинцю уцепился за первую попавшуюся мысль:       ― А ты сам-то почему не ешь? Завтракал уже?       ― Да, я уже поел, не волнуйтесь, учитель, ― улыбнулся он, и Цинцю выдохнул ― да нет, показалось.       ― К тому же, ― продолжил Бинхэ, ― у меня диета. Жареное я обычно не ем.       ― Ах ты негодник, ― проворчал с набитым ртом Цинцю, не чувствуя, однако, желания выпустить из рук тарелку. ― А учителя то есть откармливать можно, да? Чтобы я расквасился, не смог держать в руках меч и стал старым и страшным… Бинхэ заливисто рассмеялся.       ― Учитель всегда был и будет красивым! А сытый учитель ― вдвойне красив.       Шэнь Цинцю вспыхнул и пробурчал что-то, уткнувшись в тарелку. Нет, всё, хватит разговоров, а то он точно подавится рано или поздно. Если с Бинхэ невозможно поддерживать нормальный диалог без того, чтобы он не переходил на заигрывания, то лучше уж вообще с ним не разговаривать. Самое ужасное ― Бинхэ ведь абсолютно всегда так себя вёл, просто Шэнь Цинцю раньше не обращал внимания. Сколько же жирных намёков и толстейшего флирта он пропустил мимо ушей!       Мысли как волны качались из стороны в сторону, ни одна не зацеплялась, и Цинцю сидел словно в вакууме и молча ел. Время от времени он чувствовал на себе взгляд Бинхэ, но упорно не поднимал голову.       «Какой-то он сегодня не такой, ― мелькнуло в голове. ― Подозрительно тихий и как будто… настороженный, что ли?» Но Шэнь Цинцю тут же отмахнулся. Он вообще зарёкся делать какие-то выводы о Бинхэ. Такой, не такой ― он, вот, семь лет думал, что хорошо его знает. Куда там! Получите-распишитесь.       Но Бинхэ правда выглядел странно. Обычно он имел вид самый непринуждённый, а сейчас, весь подобранный, словно ждал чего-то. То ли от Шэнь Цинцю, то ли просто ― подходящего момента, чтобы… что? Сказать что-то? Сделать? Всё-таки, вторя мысли самого Бинхэ, семь лет ― это не шутка, и Цинцю скромно полагал, что, хоть он и оказался слеп как валенок в главном, но не совсем уж Бинхэ был для него чёрным ящиком. И сейчас Цинцю явственно чувствовал, что ему прямо-таки не сидится на месте, а в чернющих блестящих глазах застыл огромный знак вопроса. Он был похож на человека, который из последних сил прикусывает язык, чтобы то, что на нём вертится, случайно не сорвалось.       В принципе, о причине переживаний догадаться можно было ― вчера произошло много всего, и это самое много нуждалось, конечно же, в том, чтобы уделить ему внимание. Но прежде все шалости Бинхэ пролетали для самого виновника сыр-бора как что-то настолько естественное, что «и вспоминать не стоит». Неужели он подошёл к какой-то личной границе, сделал что-то, даже для него такое смелое, что теперь, замерев от волнения, непременно ждёт реакции? Если так, то едва ли он её дождётся ― Шэнь Цинцю чувствовал себя настолько ошеломлённым собственными открытиями, что ему было уже совсем не до того, чтобы высказывать Бинхэ какие-то претензии по поводу дурного поведения. Только… почему же он всё же молчит, даже слово не вставляет, как-либо направляющее разговор в русло вчерашних откровений? Неужели научился-таки держать язык за зубами? Весьма похвально, вот только очень уж маловероятно. Но так или иначе, молчаливый Бинхэ нравился Цинцю куда больше, и пока молчит ― пусть, ради всего святого, молчит!       Несмотря на все старания, он не выдержал и поднял-таки глаза, глянув на Бинхэ поверх чашки. Тот не отводил взгляд ни на секунду и даже не вздрогнул. Наглец.       Ощущение было двойственным. С одной стороны, в обществе такого Бинхэ, что-то мучительно переживающего внутри себя, Шэнь Цинцю словно сидел на огромной тикающей бомбе, которая ведёт отсчёт в произвольном порядке, и абсолютно неизвестно, когда ей вздумается скакнуть на ноль. С другой стороны… чуткое напряжение на лице Бинхэ, работа мысли в глазах, в прикушенной губе, во всей его подобранной фигуре придавали ему какое-то особое одухотворённое очарование, и, несмотря на боязнь «взрыва», Цинцю не мог не умилиться. Что поделать, красота плюс обаяние ― страшная сила, и равнодушно смотреть на Бинхэ, активно хлопающего перед ним своими большими умными глазами, было решительно невозможно. Шэнь Цинцю тяжело вздохнул.       Тарелка опустела гораздо быстрее, чем хотелось бы, и её пришлось отставить. «Может, всё же спросить, чем он так озабочен?» ― предложил самому себе Шэнь Цинцю. «Если спросить ― он не постесняется ответить, ― парировал себе же. ― Он не озабочен «чем-то», он озабочен в принципе. Если я спрошу, я пожалею. Точно пожалею. Определённо пожале…»       Он уже почти открыл рот, чтобы задать вопрос, но Бинхэ вдруг оказался быстрее и заговорил первым:       ― А почему Лю-шишу может быть против моего участия в операции? Цинцю уже и забыл об этом мимолётном замечании Цинхуа.       ― Ну… ― усмехнулся он. ― Думаешь, такому как он приятно видеть, что кто-то сильнее его?       Такие разговоры, конечно, были грубейшим нарушением преподавательской этики. Говорить так о другом старейшине при ученике ― Шэнь Цинцю устыдился бы, услышь его в этот момент кто-то посторонний.       Но в отношениях с Бинхэ он уже нарушил слишком многие неписанные правила, да и знал прекрасно ― его не обманешь, не стоит даже пытаться. Правда есть правда, и Шан Цинхуа абсолютно прав ― Лю Цингэ, в добавок ко своей известной старинной неприязни к Ло Бинхэ, теперь и вовсе, вероятно, будет кусать локти.       Но Бинхэ вдруг подобрался, наклонился вперёд всем телом и воззрился на Цинцю очень удивлённо.       ― Учитель… Вы считаете, что я сильнее Лю Цингэ?       Шэнь Цинцю окинул ученика скептическим взглядом.       ― Не делай вид, будто ты этого не знал, неправдоподобно.       И правда, Бинхэ тут же оставил свой патетически шокированный вид, откинулся обратно на спинку кресла и улыбнулся почти нагло.       ― Мне важно узнать, что вы тоже так думаете.       Шэнь Цинцю закатил глаза. Он давно подозревал в ученике тщеславие, тщательно скрываемое только от учителя, но теперь даже при нём Бинхэ то и дело задирал нос, как бойцовый петух. И не сказать, что он не имел на это права.       «А ты как думал? ― хотелось сказать, стукнув его по лбу. ― Нужно слепым быть, чтобы не замечать даже обывательским взглядом, даже ни разу не видевши тебя в бою, даже не зная тебя вовсе, какой ты уникальный. Посмотри в зеркало ― одного твоего вида достаточно, ты ведь почти что источаешь божественный свет, люди оборачиваются, когда ты проходишь мимо, задерживают дыхание, когда ты поднимаешь меч. А я ведь знаю куда больше. Кому, как не мне, понимать, что ты уже ― живая легенда?»       Всего этого Шэнь Цинцю, конечно, не сказал. Зато забылся, кажется, глядя в лицо Ло Бинхэ явно дольше положенного.       ― Кстати об этом, ― нужно было зацепиться хоть за какую-то тему, чтобы срочно перестать думать о таком Ло Бинхэ. ― В скором времени планирую провести промежуточную проверку теоретических знаний у твоего курса.       Он закинул ногу на ногу и сделал непринуждённый вид. Бинхэ внимательно слушал.       ― Так как ты окончил обучение на два года раньше, тебе, конечно, не составит труда сдать эту несложную работу, верно? ― Цинцю дождался согласного кивка и продолжил: ― Впрочем, я не сомневаюсь в полноте твоих знаний, Бинхэ, однако, как ответственный учитель, должен тебя проверить. Согласен?       ― Конечно, учитель.       ― Тогда подойди сюда.       Шэнь Цинцю откатился назад на стуле и, распахнув и тут же захлопнув два верхних ящика письменного стола, в третьем наконец обнаружил то, что искал ― учебник с теорией для старших курсов. Пролистав несколько разделов, он остановился на нужном и постучал пальцем по странице.       ― Повтори это, ― сказал он наклонившемуся через его плечо Ло Бинхэ. ― Будет задача по борьбе с агрессивными духами и вопросы на знание терминов. В следующем параграфе тема по особо сложным случаям загрязнения помещения негативной кармой. Это основное, на что стоит обратить внимание. Кроме этих материалов большинство вопросов по проходным темам, затруднений вызвать не должны. Но всё равно пролистай весь учебник, освежи в памяти основные моменты.       ― Я понял, ― ответил Бинхэ, и его дыхание пощекотало Шэнь Цинцю ухо. Тот поёжился. Бинхэ стоял, наклонясь, прямо за его спиной. Если бы не спинка кресла, он, кажется, и вовсе прижался бы вплотную.       ― Ты можешь встать как-нибудь так, чтобы я тебя хотя бы боковым зрением видел? ― ворчливо осведомился он. ― Я как будто с воздухом разговариваю.       ― Конечно, ― покладисто согласился Бинхэ. И разумеется ― кто бы сомневался! ― усугубил всё в разы, тут же с видом совершенного самодовольства присев рядом с Шэнь Цинцю на корточки. Чтобы заглядывать в книгу через руку учителя, ему пришлось придвинуться совсем близко. Шэнь Цинцю покосился на его макушку в опасной близости от своей ладони ― рука уже готова была своевольно потянуться, но хозяин героическим усилием воли оставил её на месте.       ― Скорее всего, в практический блок я добавлю ещё несколько задач по способам усмирения тварей разных классов опасности, но с этими навыками, думаю, ты отлично знаком. И ещё… так, а что ещё…       Шэнь Цинцю задумался на пару секунд ― точно было ещё что-то, о чём стоило сказать Бинхэ. Он не имел привычки проводить проверку знаний сразу после пройденной темы ― особенно у старших курсов ― зато на промежуточных контрольных мог вытащить вопросы из совершенно других разделов предмета, вплоть до пройденного два-три курса назад. Распространённый у студентов принцип «сдал-забыл» его не устраивал. Он перелистнул на оглавление и пробежался по нему пальцем, бормоча названия параграфов себе под нос. Но найти то, что хотел, не успел ― Бинхэ вдруг мягко, но настойчиво потянул учебник из его рук и, заполучив, захлопнул и отложил в сторону.       ― Не переживайте учитель, я не подведу вашего доверия. Я всё знаю и справлюсь, обещаю, вы сможете мной гордиться.       В его улыбке сквозила нежная ирония. Шэнь Цинцю растерялся. «Да я уже горжусь тобой…» ― подумал он и, чтобы скрыть смущение, легконько шёлкнул Бинхэ по лбу.       ― Мог бы и позволить этому старику ещё немного почувствовать себя учителем!       Бинхэ подполз ещё ближе и, сев на пол прямо перед Шэнь Цинцю на подогнутые под себя ноги, уткнулся подбородком в его колени.       ― Учитель всегда мой учитель! Не важно, вчера, сегодня или через пятьдесят лет.       Он часто делал так в детстве ― сидел, обнимая ноги Шэнь Цинцю ― как, впрочем, многое и многое из того, что тогда казалось просто очаровательным, но не сейчас. Сейчас это было слишком… слишком! Бинхэ хлопал своими красивыми, блестящими, улыбающимися глазами ― полными того же что и детстве обожания, но спокойно воспринимать это как должное больше не получалось. Шэнь Цинцю почувствовал, как, вопреки его воле, напряглось всё тело. Скулы обдало жаром. Резко стало неясно, куда девать руки, что говорить ― и надо ли что-нибудь говорить? Что вообще он должен сделать сейчас? Что он делал в таких ситуациях всегда? Ведь нельзя же просто позволять своему ученику и дальше обнимать себя как ни в чём не бывало?..       ― Бинхэ…       ― Учитель?..       Пока Шэнь Цинцю лихорадочно соображал, отталкивать ему Бинхэ или нет, тот и сам всё понял. Ещё несколько мгновений он смотрел снизу вверх со всё более тревожным вопросом в глазах, а затем медленно поднялся с колен и отступил на шаг, не поднимая головы. Они застыли в этой ужасной немой сцене, и Шэнь Цинцю ощутил болезненный выстрел в сердце. Только он мог вести себя настолько по-идиотски ― Бинхэ же не приставал к нему, не лез руками куда не следует, он был таким же, как и всегда, нежным, ласковым и тактильным. Он вёл себя как обычно. Да даже если взять не только нынешнюю ситуацию ― если подумать, ни одна из его шалостей до сих пор не посягала всерьёз на пресловутую ― подумаешь, цаца! ― неприкосновенность Шэнь Цинцю. Даже у такого странного, бесшабашного флирта Бинхэ была своя черта, которую он не переступал. И не переступил бы ― и будь ты проклята пугливость, в которой, как в спасительном коконе, закрылся Цинцю, трясясь от каждого лишнего вздоха и боясь сам толком не понимая чего! Словно, в самом деле, совсем чужие…       Он уже хотел позвать Бинхэ, хотя и понятия не имел, что ему сказать, но тот первым наконец поднял взгляд из-под волной упавшей на лоб чёлки. И этот взгляд запустил повторную стрелу под незащищённые рёбра.       ― Я правда вам совсем не нравлюсь, учитель?       Шэнь Цинцю открыл рот, но не издал ни звука. Он вообще не был готов сходу отвечать на такие серьёзные вопросы перед затравленно глядящем на него исподлобья Ло Бинхэ, которого любил больше всех на свете.       А тут ещё Бинхэ выкинул номер похлеще всех предыдущих вместе взятых ― он сморгнул раз, другой, и вдруг расплакался. Расплакался так, словно копил эти слёзы в себе все свои двадцать лет. Лицо его при этом почти не изменилось, он только чуть-чуть приподнял брови и поджал губы, и это было ещё хуже, чем если бы он закатил истерику, потому что под его молчаливым печальным взглядом Шэнь Цинцю чувствовал себя последней сволочью. И самое ужасное было то, что этот взгляд не осуждал, не упрекал и не ненавидел. По щекам Бинхэ катились крупные слёзы, чёрные глаза блестели ещё сильнее, чем обычно ― Шэнь Цинцю видел в них собственное жалкое в своей потерянности отражение ― но в них не было досады, только всеобъемлющая грусть. Ещё минуту назад всё было так хорошо, и ощущение того, что он сам всё испортил ― опять! ― неумолимо росло с каждой секундой. Бездействовать и дальше было невыносимо. Шэнь Цинцю пришёл в себя, поднялся и, в один шаг преодолев расстояние между ними, обнял его в порыве чувств, забыв в одночасье и о том, что обещал самому себе не раскисать в присутствии Бинхэ, и о том, что своей излишней мягкостью делает только хуже, давая своему упрямому влюблённому воспитаннику ложную надежду. Но тот не среагировал на инициативу учителя так, как среагировал бы обычно ― он вообще никак не отреагировал, продолжая стоять неподвижно и подавая признаки жизни одними только тихими всхлипами, и Шэнь Цинцю, тревожась всё больше, обхватил его щёки ладонями, заставляя посмотреть себе в глаза. Только почувствовав под пальцами влагу, он, кажется, окончательно понял, что всё это происходит на самом деле. Ведь он ни разу не видел, чтобы его ученик плакал. Бинхэ всегда всё делал стиснув зубы, с огнём в глазах и упрямо сжатыми кулаками, и не показывал слабину никому, даже своему учителю. А тут ― поверить было страшно, что он сам, всегда и во всём поддерживающий любимого ученика, мог стать причиной такого надлома этой сильной личности.       ― Ну ты чего, из-за меня, дурака!..       Он попытался неуклюже стереть слёзы со щёк Бинхэ большими пальцами, но тот вдруг перехватил его руки и отвёл их от своего лица. Однако, отведя, не отпустил, продолжая крепко держать за запястья ― он был настроен серьёзнее, чем когда бы то ни было, серьёзнее, чем Шэнь Цинцю мог себе представить, его лицо горело и глаза, устремлённые без замешки в глаза учителю, горели, а поджатые губы подчёркивали упрямую линию челюсти ещё сильнее. Шэнь Цинцю, напоровшись на такую непоколебимую решимость выяснить всё здесь и сейчас, окончательно растерялся. Сердце свалилось куда-то под желудок, губы пересохли, и он бы рад был убежать, по излюбленному методу самого же Бинхэ, лишь бы не отвечать за свои действия и чувства, но не получалось даже шелохнуться ― и не потому что Бинхэ так уж крепко держал, нет ― Шэнь Цинцю просто не в силах оказался противостоять чёрному-чёрному омуту в глазах напротив, он попал под его гипноз и покорно и безропотно ждал, какой будет его дальнейшая воля. Опять заныло и защекоталось где-то под ложечкой.       Бинхэ медленно вздохнул. Шэнь Цинцю словно в замедленной съёмке смотрел, как опустились и вспорхнули его влажные ресницы.       ― Учитель. Если я вам не нравлюсь… скажите. Ну, скажите же! Не нравлюсь?       Но Шэнь Цинцю молчал. Слов не находилось, потому что… Да потому что сказать-то нечего было, там от «нет» и следа не осталось, если вообще было хоть когда-то. Потому что он почти был готов капитулировать, потому что… потому что нравится, и всё тут, но как сказать об этом, переступив через себя, через здравый смысл, через весь чёртов мир, без риска и опасений, без вездесущего «но», без страха и за себя, и за него, и за них двоих, и за всё что было и будет и... есть?       И он молчал, даже не пытаясь найти кнопку выключения у бешено колотящегося сердца, забывая дышать и моргать. Молчание потрескивало в воздухе, как масло на раскалённой сковороде, молчание говорило очень много, гораздо больше, чем могли бы сказать любые крутящиеся на языке пустые слова, и, чем дольше оно длилось, тем сильнее светлело лицо Ло Бинхэ.       ― Учитель… ― выдохнул он в конце концов счастливо.       И в ту же секунду Шэнь Цинцю понял, что это была точка невозврата. Теперь он уже не сможет скомкать это хрупкое счастье, даже если сделает неимоверное усилие над собой и заткнёт свои собственные чувства ради… ну ради чего-нибудь, какой-нибудь эфемерной морали, нравственности, или чем он там до сих оправдывался? Ещё мгновение спустя он поймал себя на судорожном раскладывании по дальним пыльным полочкам сознания все до этого высыпанные в одну большую кучу «но»: в принципе, не такая уж у нас и большая разница в возрасте, а с годами она сотрётся ещё сильнее… и живём мы, всё-таки, в двадцать первом веке, а не в глухой древности… да и отношения наши никогда не были особенно похожими на неравные…       Внешне же он всё так же стоял, как истукан, и выглядел, должно быть, страшно глупо, но Бинхэ, он… он так смотрел, и чёрные глаза его так сияли, что это компенсировало с лихвой все расстройства и переживания ― Шэнь Цинцю вдруг подумал, что ради сияния этих глаз можно рискнуть всем ― и репутацией, и карьерой, и собственной совестью. И когда он на какую-то долю секунды опередил Бинхэ, протягивая навстречу руки, когда Бинхэ вихрем влетел в объятия, врезавшись грудью в его тело, и шумно задышал в ухо, когда ладони привычно зарылись в мягкие кудри, и Цинцю произнёс пару малозначащих условных фраз, окончательно успокаивая своего эмоционального подопечного, да и себя заодно ― тогда в утомлённом мозгу наступил долгожданный штиль.       Блаженная пустота завладела сознанием окончательно, потому что Бинхэ, похоже, решил закончить на сегодня с допросами и вообще со всеми эмоциональными потрясениями. Бережно поддерживая учителя под локти, словно подозревая, что тот планирует хлопнуться в обморок, он усадил его обратно в кресло, а сам устроился на своём прежнем месте, на полу у его ног, обняв в самом непосредственном, безмятежном жесте его колени и уложив на них голову. Шэнь Цинцю снова не удержался ― макушка Бинхэ была его личным непреодолимым магнитом ― и взъерошил пальцами его без того взлохмаченную шевелюру. Бинхэ ― невозможный мальчишка, вздохнул он неизвестно в который раз в своей жизни, а за последнее время — не меньше, чем в сотый. Невозможный, но совершенно замечательный, особенно когда ведёт себя по-человечески ― во всех смыслах.       Цинцю сам ещё не осознал этого, не решил для себя и не смирился окончательно, но в душе смутно витало чувство какого-то важного принятого решения. И умиротворение, сопровождающее это чувство, окутало всё его существо, поселяя в сердце долгожданное спокойствие ― за завтрашний день и за всю жизнь авансом. Словно гора ответственности свалилась с плеч ― Шэнь Цинцю прикрыл глаза, смакуя это ощущение лёгкости, хоть и пока что не задумываясь о том, откуда именно оно нахлынуло на него, и что такого важного только что изменилось в его жизни. А изменилось точно, и кардинально изменилось, но небо пока что на голову не упало и Земля с орбиты вроде бы не сошла ― Бинхэ всё так же мирно сидел в ногах и почти вслух мурлыкал от прикосновений, и Шан Цинхуа, должно быть, где-то носился со своей бумажной волокитой, и Лю Цингэ безжалостно шпынял несчастных студентов, и жизнь в Цанцюн шла своим чередом, беспокойная, быстротечная жизнь. Совсем скоро пора будет в неё включаться ― через час с небольшим у Цинцю лекция в западном крыле школы, до которого ещё добраться надо успеть ― и совсем немного времени остаётся на то, чтобы насладиться моментом безмятежности, когда кажется, что твоё личное время замерло, и весь мир замер вместе с ним, сузившись до размеров залитой утренним солнцем комнаты в общежитии.       Бинхэ лежал на его коленях неподвижно, лишь изредка шевеля головой ― притираясь к ладони. Цинцю чувствовал, как вздымается от дыхания его грудная клетка. Лица же почти не было видно за волосами ― а жаль, Цинцю хотел бы взглянуть в него, чтобы… чтобы увидеть в нём отражение своего собственного душевного покоя, наверное. Но поколебать тишину момента не хотелось почти до боли, поэтому Цинцю продолжал аккуратно поглаживать Бинхэ по кудрям, стараясь не задеть невзначай рожки. Его всё ещё очень тянуло к этому странному феномену ― честно говоря, он уже много раз думал о том, как бы разглядеть их получше ― из научного интереса, да и вообще ― но причинять Бинхэ боль хотелось меньше всего, поэтому приходилось держать своё любопытство в узде.       Первым тишину нарушил Ло Бинхэ. Словно чувствуя, как кружатся вокруг него мысли Шэнь Цинцю, он всё-таки приподнял голову и прищурившись, словно на солнце, поглядел снизу вверх прямодушно и ласково.       ― Учитель?       ― М?       ― Простите, если бы слишком настойчив, ― мурлыкнул он и, сложив ладони на коленях Шэнь Цинцю замком, опёрся на них подбородком в своей излюбленной манере. ― Я вовсе не хотел на вас давить.       Цинцю не сразу нашёлся, что ответить ― на это впору было только саркастически рассмеяться и отвесить Бинхэ подзатыльник ― в каком это месте «если»? где это видано, чтобы так «не слишком давили»? ― но сейчас он был слишком расслаблен, чтобы возмущаться, и готов был простить целый мир, поэтому только хмыкнул и пригладил непослушную кудряшку на его макушке.       ― Это ты меня прости. Я не должен был так невнимательно относится к тебе… к твоим чувствам.       Цинцю произнёс это осторожно, внимательно следя за реакцией Бинхэ. Он не совсем уяснил для себя, что только что произошло и как теперь себя вести. Как Бинхэ интерпретирует его слова? Значат ли они, что он ответил взаимностью? Похоже, что всё выглядело именно так. И какие теперь у них отношения? Лично он не понимал, ведь ничего не было сказано вслух, они всё ещё не расставили все точки над «и». Интересно, что думает по этому поводу Бинхэ?       Но Бинхэ выглядел полностью довольным жизнью. На его лице не осталось и тени недавнего расстройства ― он смотрел в глаза преданным щенячьим взглядом и, кажется, вовсе не обременял себя теми вопросами, которые безостановочно задавал себе его учитель.       ― Не переживайте, учитель, это нормально, что вы сомневались и переживали, ― выдал он, и Шэнь Цинцю чуть не прыснул ― скажите пожалуйста! ― а кто из них, собственно, чей наставник? ― Всё же всё это стало для вас неожиданностью. Вы сегодня с самого утра были сам не свой…       Да не только сегодня, вообще-то, ― подумал было Шэнь Цинцю, однако тут же вспомнил, почему именно сегодня был таким потерянным, и притихшее ненадолго смущение накатило с новой силой. Пришлось срочно отвести взгляд, но даже это не помогло ― он почти почувствовал, как зарделись уши и шея. Кто бы сомневался, что секундный порыв спрятать глаза не ускользнёт от слишком внимательного Бинхэ ― ладонь учителя он поймал прежде, чем тот успел её отдёрнуть, и пожал легонько, ободряюще.       ― Не волнуйтесь, всё в порядке! Вам не должно быть стыдно за действия, совершённые неосознанно.       Желание спрятаться в защитной скорлупе самоотчуждения снова возросло в разы, и Шэнь Цинцю уже почти что брякнул что-то невпопад, лишь бы отвязаться от разговоров по душам на такие скользкие темы, грозящие ему окончательной потерей лица. Но тут смысл сказанного дошёл до него, и Шэнь Цинцю понял… что ничего не понял.       ― Подожди… Ты о чём это?       ― Ну, ― Бинхэ улыбнулся почти смущённо и погладил большим пальцем косточку на запястье Цинцю. ― Вы ведь всё ещё сконфужены из-за вашего сна, да? Видите ли, пространство сновидения несколько отличается от реальности, сознание притуплено, подключается бессознательное ― в результате человек во сне может совершать действия, которые никогда бы не сделал наяву, не испытывая при этом своих обычных сомнений…       Под конец речь Бинхэ замедлилась, а голос, пару раз скакнув на запинках, становился всё тише и тише, пока, наконец, совсем не сошёл на нет. Он выпустил руку учителя из своих пальцев и немного отклонился от него, а потом и вовсе отполз на коленях чуть подальше. Его глаза, до этого глядящие спокойно и мягко, забегали, то и дело тревожно останавливаясь на стремительно мрачнеющем лице Шэнь Цинцю.       ― Так… А ты откуда знаешь? Угрожающий тон, отнюдь не предвещающий мирное развитие беседы, заставил Ло Бинхэ сглотнуть и ещё немного отодвинуться.       ― Учитель… ― попытал счастье он. ― Я думал, вы уже поняли… Не сердитесь, пожалуйста…       А Шэнь Цинцю в это время лихорадочно вспоминал. Бинхэ действительно рассказывал ему что-то… про управление сновидениями… У них курс был, и Бинхэ хвастался, что очень преуспел, чуть ли не обогнав в мастерстве своего наставника… И что это получается? У него хватило наглости использовать эти чары на своём учителе?!       Шэнь Цинцю поднялся с кресла, выпрямляясь во весь рост, Бинхэ тоже уже вскочил на ноги и теперь медленно пятился к двери, оправдываясь:       ― Учитель, не горячитесь… Я ведь уже говорил вам, что уверен ― вы просто подавляете свои чувства ко мне… Мне было интересно проверить… Я не думал, что всё зайдёт так далеко! Учитель!       Он теперь ещё и ответственность на него перекладывает, бессовестный! Шэнь Цинцю весь вскипел от негодования.       Беру все свои слова назад! Это невозможно! Это незаконно!!! Это преследование!!! Он покушается на всё святое, что есть в этом мире, включая своего учителя!!!       ― Учитель, может быть, поговорим? ― примирительно улыбнувшись, сделал попытку Бинхэ. — Если вы проговорите всё, что вас волнует, уверен, вам будет легче принять…       ― Ты сейчас с моим кулаком поговоришь, ― прошипел Шэнь Цинцю, весь красный от смущения и гнева. Разумеется, он не собирался бить Бинхэ, по крайней мере всерьёз, а вот чем-нибудь кинуть в него руки чесались. Он машинально принялся оглядываться вокруг, ища предмет потяжелее, и Бинхэ абсолютно здраво счёл это за сигнал сматывать удочки.       ― Понял, поговорим позже, ― покладисто согласился он и шмыгнул за дверь, и уже из укрытия раздалось его «Я не хотел вас обидеть, я люблю учителя!»       ― Катись к чёрту! ― не выдержал Шэнь Цинцю. Бинхэ шустро скрылся за дверью, а Шэнь Цинцю плюхнулся обратно в кресло и подпёр ладонью щёку. Бинхэ был совершенно, абсолютно неисправим ― теперь-то это стало окончательно ясно. Похоже, Шэнь Цинцю не оставалось ничего, кроме как смириться. Он истерически хихикнул, а потом, тяжело вздохнув, вымучено потёр ладонью лоб и уставился в пространство. В районе этого пространства оказалось кресло, в котором сидел Ло Бинхэ, и Шэнь Цинцю, озадаченно его оглядев, запоздало понял. А поняв, встрепенулся и громко крикнул:       ― Бинхэ! А ну вернись!       Не прошло и нескольких секунд, как радостная физиономия Ло Бинхэ очутилась в дверном проёме. Как обычно он не волновался о сокрытии всяких постыдных для адекватных людей мелочей, так и сейчас даже не подумал выждать немного, чтобы не был так очевиден тот факт, что он торчал под дверью, занимаясь, вероятно, подслушиванием, а то и ― с него станет! ― подглядыванием.       ― Учитель? ― откликнулся он таким жизнерадостным и проникнутым надеждой тоном, что Шэнь Цинцю рассвирепел ещё сильнее ― он что, всерьёз думает, что Цинцю позвал его для того, чтобы сообщить, что на него снизошло озарение, он передумал и согласен на каждое из дурацких похабных лобинховых предложений, а потом признаться в любви и радостно отдаться здесь же, на пороге? Чёрта с два!       ― Забери свою куртку! ― рявкнул он и швырнул её Бинхэ в грудь, одновременно с этим выталкивая его из комнаты.