Свой/чужой

Каждый родитель свято в чем-то убежден. И обязательно закладывает эти убеждения — даже ложные! — в головы своих детей. Сакура не стала исключением. Ее консервативная мать с завидным усердием повторяла дочери из года в год, изо дня в день: женщина не должна делать первых шагов. Ей следует быть изворотливой и бесшумной, как змея, и с бдительностью присматриваться к мужчинам. Она слишком горда, чтобы действовать первой. Мужчина должен возжелать ее настолько, что ему снесет крышу. Он предаст отчий дом и родину, если потребуется доказать свою любовь. О, Мебуки Харуно была фанатична, когда речь заходила о любовных переживаниях! Как бы там ни было, взгляды матери Сакура не разделяла. У нее имелось свое мнение насчет того, как женщина должна выбирать спутника жизни. Девочка остановила свой выбор на Учиха Итачи еще в детстве. Сначала она думала, что это просто восхищение его гениальностью; затем — подростковые гормоны и чисто физическое влечение, но, когда ей перевалило за четырнадцать, она поняла, что ей с ним… спокойно. Воспитание матери носило невротический характер, и что женщина однозначно смогла привить дочери, так это тревожное ожидание подвоха со стороны окружающих. А Итачи… он был другим. Сакура даже не бралась объяснять, что для нее значило другой. Просто он был единственным человеком, с которым она хотела ходить под руку каждый день. Она не боялась его, не стеснялась и не питала иллюзий на его счет. Ей доводилось готовить с ним, посещать театр, выставки и даже клубы. Она видела его в быту и в свете. Хотелось льстить себе мыслью, что она изучила этого человека досконально, но не зря то было бы безбожной лестью. Ах, она не имела понятия, что в голове у наследника клана! Он мало говорил, зато много делал. И искренне уважал ее. И ему нравилось проводить с ней время. Иначе бы он не звал ее на различные мероприятия. Они любили искусство и ценили тишину. В четырнадцать Харуно еще сомневалась, в пятнадцать — приняла как истину: ее чувства — это не зависимость или заблуждение. Она хотела его обнимать, целовать, заниматься с ним сексом и многое другое, но она воспринимала это так… нормально. Без вспышек адреналина и безудержного потока «хочу-хочу-хочу». Это правда. Она хотела. Но это не было жизненной потребностью. И когда настал роковой момент, она решила поставить на кон все. Мама бы не одобрила. Ну и плевать. Итачи, полный сомнений и нежности к ней, никогда бы не предложил себя. Такой уж он мужчина. Не трус и не слабак. Слишком внимательный по отношению к тем немногочисленным людям, которыми дорожит. А она в этот список входила — знала и без слов. Сакура всегда руководствовалась предчувствием. И сейчас оно твердило ей — действуй! И она повиновалась с толикой боязни. Потянулась к желанным губам, накрыла их своими и толкнулась языком в его рот. Там было… влажно. И очень-очень странно, и так горячо, и…тесно? Ах, она умрет от смущения, если Итачи никак не ответит на ее неумелые ласки. Но вдруг — Итачи подминает ее под себя и углубляет поцелуй. Она барахтается и стонет; не может поверить, что это правда. Это как сон. Лучше ее самого откровенного сна! Итачи такой, такой… он словно знает, где ее самые чувствительные места. Ей становится тяжело и мокро, там, внизу, и она разрывает поцелуй, чтобы прохрипеть неузнанным голосом: — Итачи, пожалуйста… — ее веки полуприкрыты: она трется щекой о его висок и горячо шепчет в ухо, не представляя даже, как заводит, — возьми меня сейчас. Итачи хмурится и осматривает местность. Сакура понимает с полувзгляда. — Не здесь, — и она соглашается. Пыльный мост в некотором отдалении от деревни, на котором они расположились, вряд ли подходил для занятий любовью. Итачи закидывает Сакуру на плечо, и когда он прыгает на дерево, она почему-то смеется — заливисто, громко, по-настоящему счастливо. Они целовались, и она даже просила о большем. И он не был против! Как же ей понравилось. Сумерки сгущались, на улице холодало. Девушка поежилась и мысленно поблагодарила Учиха за предусмотрительность. Они бы упивались там друг другом долго, и она могла бы простудиться. Шиноби болеть не следует. Итачи не стал заносить ее домой к себе или к ней — он остановился в квартире лучшего друга, который сейчас был на долгосрочной миссии. Окно оказалось открыто, и Итачи рывком проник в спальню, швырнув ее на кровать. Сакура утонула в мягкости постели и не сразу пришла в себя. И была так рада. Сегодня она открывает в Итачи все новые и новые стороны. Оказывается, он может быть грубым с ней. Она зажала рот рукой. Если ей это по вкусу, это очень плохо? Парадокс: ей априори не может не понравиться все, что он делает с ней. Это же Итачи. Пусть только не останавливается. Она сдавленно хохочет. Глупая. До сих пор уверена в трезвости своих чувств? Она приходит в себя и обнаруживает, что Итачи нависает над ней сверху и вжимает в кровать. Матрас жалобно скрипит под их весом, и когда мужчина покрывает ее шею жадными поцелуями, она растворяется в этих ощущениях. Нет больше Харуно Сакуры — только импульс, чутко реагирующий на касание его пальцев, губ, груди. Она охает и чувствует, что на грани. Вот-вот попросит вновь. Довольно прелюдий. Она уже возбуждена до предела. Итачи неожиданно поднимает ее на руки и идет на балкон. Сакура думает, что за время, что они добирались до Конохи, он остынет, но нет — сейчас она отчетливо видет бушующее пламя. — Посмотри, — она слушается и глядит в указанном направлении: с балкона открывается прекрасный вид на квартал Учиха, — ежедневное скопление заговоров и интриг. Не иметь власть вообще или иметь ее слишком много — плохо. Учиха не знают меры. Здесь небезопасно. Я хочу подарить тебе лучшую жизнь, вдали от этого. Но я был глуп и самонадеян — есть вещи, которые мне не подвластны. Прости… я был горд и хотел всего и сразу. Она слушает затаив дыхание, а он закрывает глаза, качает головой и стыдится себя. Зря Итачи так строг к себе. Ошибки в природе людей. А его ошибки — пустяки. Более того, чаще всего происходят лишь в его голове. Эти войны не затрагивают никого, кроме него самого. Так за что он, дурак, извиняется? Ставит ее на ноги, а она их не чувствует. Кажется, колыхни ветерок занавески — и она упадет. Точно упадет. Только теперь не от слабости, а эмоций — Итачи склоняется перед ней и протягивает бархатистую коробочку с кольцом. Сакура не знает, куда себя деть. Как же она могла забыть? Клан Учиха, несмотря на мрачность и воинственную сплоченность, — самый преданный и искренний клан, когда речь заходит о человеческих взаимоотношениях. Из них вырастают честные мужья и жены. — Я хочу прожить с тобой всю жизнь. Я смогу защитить тебя. Вопрос лишь в том, готова ли ты довериться мне? «Я люблю Учиха, — думает Сакура со слезами на глазах. — Я так люблю этих проклятых Учиха, просто до безумия!» Она кидается ему на шею и запальчиво верещит: — Да, да, да! Ками, да! Позаботься обо мне. Его губы на ее бедре требовательные, одежда — лишняя, а вспышка перед глазами — ослепительная. И бездна.

***

У Сакуры ноги дрожат, когда она просыпается. Первое воспоминание — радость. Итачи редко позволял себе развлечения в рабочее время, но в этот раз пошел наперекор своим принципам: попросил у Хокаге два-три дня отгула, чтобы побыть с ней. Они сидели на мосту и любовались небом. Сердце екнуло в груди; девушке вдруг показалось, что это — идеальный момент. Она приникла к его мягким губам. И не пожалела. Потом — прохладный, освежающий ветерок, ласкающий ее голые руки, шею, ноги. Скрипучий матрас. Предложение узаконить отношения. Ее визг «да, да, да!» И синяки на бедрах. Да, Итачи мог быть жестким. Но ей это почему-то нравилось. Мама бы не одобрила, что они занялись «этим» до брачной ночи. Что они вообще решили пожениться, толком не встречаясь до этого. Ай, к черту маму с ее моралью! Каждые отношения индивидуальны, потому что люди — не экзамен, к которому нужно тщательно готовиться, иначе завалишь. Странно. Пахнет сыростью. Она находит в себе силы сесть. Противный скрип несмазанных перил. Голова болит так, словно перед затмением ее ударили чем-то тяжелым. Сакура нащупывает шишку на затылке. Ей не кажется. Она резко встает и сгибается в три погибели — ее вот-вот вырвет. Она не знает, где находится, но точно не квартире Шисуи. Единственная дверь тесной комнатушки, больше похожей на тюремную камеру, отворяется. В нее входит… Волна облегчения прокатывается по телу девушки, стоит ей поднять глаза. Итачи. Это же Итачи. Значит, все будет в порядке. У него всегда все под контролем. Наверное, это какой-то розыгрыш. — Вы уже проснулись. — Он обращается к ней на «Вы», хотя сам рьяный противник официоза с близкими людьми. Первый звоночек. Его глаза не выражают внимание или нежность. Вообще ничего. Второй звоночек. — У меня к вам есть пару вопросов. Сакура напряжена до предела, но до последнего отрицает проблему. Глупо улыбается и, смеясь, заводит тревожную речь: — Итачи. Слава Ками, это ты! Представляешь, я подумала, меня похитили. Вот дурочка, не правда ли? Но где мы? Это какой-то тайный обряд посвящения, да? — Я не представляю, о чем вы говорите. — Он почти наклонил голову — знак интереса. Быстро одернул себя. Звон в ее ушах громыхает. — Объяснитесь. — Что? — она теряется и инстинктивно одергивает подол ночной рубашки. Белая, она доходит до середины бедра. У Сакуры нет желания размышлять, чье это. Подмечает лишь, что чужое. И вообще не женское. Пахнет не знакомо. Эта вещь не принадлежит Итачи, Саске или Наруто. Ее ближайшее мужское окружение. Тогда?.. Сакура клянёт себя. Это не важно, совсем не важно! — Кто вы и как нас вычислили? — Итачи, да что с тобой… — она пятится, когда он делает к ней один широкий, размеренный шаг, и врезается лопатками в холодную стену. Покрывается мурашками. Активированный Мангекьё шаринган пугает ее. У ИТАЧИ НЕТ МАНГЕКЬЁ. Это не ее Итачи. Не тот, которого она знает. Не тот, который сделал ей предложение вчера. И целовал-целовал до бессилия. — Ты бредишь. — Откуда вы меня знаете? — он злится, когда она игнорирует какой… сотый его вопрос, наверное. А она и губ-то разжать не может толком, все поджимает и кусает, словно вкус собственной крови выведет ее из этого жуткого транса. — Ах, Итачи, — она прибегает к последней попытки воззвать к его совести, — любимый… — Я вам не любимый. — Он настигает ее стремительно. Она успевает только ахнуть и обмякнуть в его руках. Ноги не держат ее. Лучше бы упала, чем оказалась тесно-тесно прижата худощавой фигурой к стене. Мороз обдает уши, она задыхается. Учиха настолько близко, что Сакура чувствует жар его свежего дыхания. Кажется, он даже не ел — только зубы почистил. В это подземелье свет не проникает, но ей нужно как-то ориентироваться во времени. Значит, сейчас утро? — Я вас даже не знаю. Тем не менее, именно так вы называли меня во сне. — Я… я перепутала, — она срывается на стон от и осознания — это все взаправду. Это не ее жених и, стало быть, не ее мир. Она слышала о перемещениях во времени и меж мирами. Но это происходило редко, и она бы никогда не подумала, что с ней. — М-моего жениха тоже зовут Итачи. И он очень на вас похож… простите. — И фамилия у него Учиха, да? — Да. — Сакура зажмурилась. Смотреть в его строгие глаза — выше ее сил. Она сморозила чушь и знала это. Ей было плевать. Все, что она хотела, чтобы этот незнакомый человек оставил ее в покое. Его лицо такое же, как у ее Итачи. Того самого, которого она любит. И видеть неузнавание и отчуждение в родных темных водах… Ками, это невыносимо! Она разрыдается, если эта пытка продлится хоть миг. — Чудно, что вы сами догадались. Где мы?! Я имею право знать. — Здесь у вас прав нет. — Пожалуйста! — Ну вот, с ее губ срывается всхлип, а он… смотрит на нее с сочувствием. О, она истерически хохочет внутри. Ей не нужно сочувствие этого незнакомца! Она страшно хочет домой, к ее жениху. Да-да-да, она желает участвовать в холодных учиховских войнах. Да-да-да, она жаждет, что ее примут в клан с неохотой и настороженностью. Она готова ко всему, если это будет происходить в пределах ее мира. Там все привычно, знакомо… и Итачи целует ее как самое лучшее, что могло произойти с ним. — Отпустите меня. Мои родители будут волноваться! Моя мать… — Ваша мать в Конохе. Харуно Сакура в Конохе. Тогда кем же являетесь вы? Черт. Сакура распахивает очи и смотрит на него с вызовом. Она без понятия, что творится в этом гребаном мире, но не похоже, что здешние Итачи и Сакура состоят в таких близких отношениях, чтобы… сглатывает. Как она могла не заметить перечеркнутый герб деревни на протекторе? И черный плащ в кровавых облаках. Значит, и в этом мире образовалась эта опасная организация… о нет. Итачи, что… да как? Она рвано выдыхает. Не может быть. Горячий ручеек полоснул ее щеку. Сакура утирает слезы и сжимает кулаки, толкает Итачи и кричит что-то невнятное, но он не двигается. Понимает, что это истерика. Выпытывать что-то, когда оппонент в таком состоянии — пустая трата нервов. И времени. Кстати о последнем. Он не может возиться с ней более. Необходимо доложить Лидеру о результатах допроса. В конце концов, девчонка, свалившаяся на них с Кисаме буквально из ниоткуда, не шутка. — Что должно было произойти в твоей жизни, чтобы ты напялил на себя этот треклятый плащ?! — Сакура мечет молнии и вцепляется в его плечи со зверским остервенением. Находит ногтями облака и царапает ткань, словно желая с характерным треском порвать незамысловатые узоры. У нее это почти получается. — Итачи, что с тобой должно было произойти?! Скажи мне! Ты же представляешь, сколько невинных людей они погубили! Ты тоже, да?! Ты тоже убийца?! И как тебе, нравится тонуть в крови?! Ее слова задевают его. Завороженная, девушка наблюдает за переменой во взгляде и дивится — это она вызвала такое буйство в его душе? До этого ей казалось, что этот Итачи вовсе лишен эмоций — с такой бесцветной стойкостью он предстал перед ней. Теперь все прояснилось: это не более, чем маска. У Итачи из ее мира их было много. Он менял их, когда вздумается. Стало быть, этот — не исключение. А, впрочем, Сакура не думает ни о чем, когда погружается в гендзюцу.