Дай мне покричать

      — Соня! Сонька!       Я заждался тупых новостей вроде того, что на обед какао будет, или мне подкинут авантюру выкрасть пакет с конфетами на кухне. От настоящего какао там лишь еле улавливался привкус шоколада (я хорошо помнил его из глубокого детства), а мои уши все еще побаливали от наказания за оставленный в комнате страшный бардак. Сейчас бы гулять где-нибудь, с крыш плеваться, но это получится разве что после еды.       — Че кричите? — отозвался я и затянулся паршивеньким дымом. Ребята, всякий раз заслышав мой прокуренный и давно сломанный голос, смотрели снизу, в тайне завидовали такому взрослому виду, точно думали: «Вот буду много курить, и тоже ка-а-ак заговорю!», — за этот почитающий взгляд я и прощал салопетам обидное прозвище. — Людка опять поймала?       Эта женщина и правда спуску никому не давала, хотя старшеньких любила. Мы и спокойнее держались, и не грубили, в отличие от других. Но круглые личики только пуще выбелились, на ногах заболтались шнурки. За углом наскрипывали железные воробьи — так мы прозвали неизвестный источник непроходящего вот уже которую неделю скрежета.       — Веся пропала, — скорее просипели, чем сказали. Второе слово лопнуло в воздухе, откололо от серого облака кусочек и завернулось в него. Я непонимающе уставился на ребят. А потом как понял.       — То сказал?       — Девчонки грят, с утра нет.       Я выбросил сигарету. Дети расступились, как приклеились к моему бритому затылку. Пошарили в карманах потрепанных курток за драгоценными палочками, а спички промокли, зажигалка сломалась.       — Сонь, — подошел щуплый мальчуган со слезящимися белками под раздутыми веками и желтой крошкой у корней длинных ресниц, протянул руку. Во рту торчала самокрутка и мешала внятно говорить, куски сухой кожицы топорщились на искривленных губах. — Запавку дашь, а? — букву «л» пацаненок не выговаривал, и вместо нее всегда выходило что-то между «в», «ы» и «у».       Огнем я угостил его и скрылся в переулке. Родной закуток неизменно сиял ржавчиной на трубах и решетках окон, благоухал затхлостью и отходами. Не то, чтобы здесь так плохо убирались, но местные жильцы были теми еще свиньями — я вот исправно раскидывал окурки, пустые пачки. Зато ветер сюда не задувал.       Внутри низкого здания, лабиринта с бесчисленными коридорами и крохотными комнатками, всегда противно пахло тушеной капустой, даже если готовили ее неделю назад (а делали это хотя бы единожды за такой срок). На стене бледнели от давности агитационные плакаты с обещаниями светлого будущего. «Счастливые родятся под советской звездой», даже если родился ты ненужным собственным родителям и живешь в доме брошенных сынов и дочерей. «Весь мир будет наш» — и рядом довольный карапуз водружает флаг прямо на верхушку глобуса. Мне все это казалось нелепой шуткой, к которой я имею отношение в последнюю очередь. Я не собирался вкладываться в великое дело процветания Союза, того реже интересовался семимильными планами всяческих достижений, нужных для самоутверждения на мировой арене, нежели действительно для блага народа.       «Если книг читать не будешь — скоро грамоту забудешь». Много эта грамота принесла пользы, ну да. Книги в нашей библиотеке ни о чем, сколько я их ни открывал. Чего читать-то? Не знал букв, так хоть не понимал все эти пропагандистские тексты. Нет, конечно, Совет народных комиссаров (или попросту Совнарком) обещался выполнить задачу сделать из беспризорника полноценного гражданина, смазанный винтик в общем механизме, добросовестного работника какого-нибудь завода. Выбора много не было, но у меня на себя имелись другие соображения. Как минимум — улететь подальше отсюда и забрать сестру. Уже через год мне бы исполнилось восемнадцать, а мечты претворились в жизнь, если бы не сегодняшний день.       В кабинете у Нины Назаровны чайник на электрической плитке никогда не переставал кипеть, — так много управленша пила чая. Никуда Весна не пропала, ее удочерили, это я понял сразу. Так всегда делали — под шумок и быстро. Моргнуть не успеешь, как твоего лучшего друга взяли — вроде радуешься за него, а вроде грустно все это. Редко когда ребята возвращались в приют пообщаться с нами, бывшими братьями по несчастью. Они словно исчезали и напрочь забывали, где жили все время раньше, будто им таблетку какую дали амнезийную. Винить за это трудно. Любой бы ушел с головой в новую жизнь с настоящей семьей, ну?       — Нин Назаровна.       На стул я приземлился шумно, немытыми руками зашарил по краешку стопки документов. И чтобы найти нужные мне строчки, выписанные красивущим почерком, и чтобы побесить Нину.       — Что такое? Положь! — пухлые пальцы сбросили мои обнаглевшие пятерни и придвинули бумажки к себе. Плечи опустились вместе с глубоким вздохом. — Умылся бы, себя в зеркало видел?       — Сестра где моя? — вопрос застыл, сковал шарящие глаза с голубыми тенями. Всегда на припудренной щеке торчала эта бородавка? — Где?!       Дрожь от последующего удара по дереву раскидала со стола ворох листков, на пол слетели бланки. В их числе оказалась копия свидетельства об удочерении сестры. Я хлопнул им перед заведующей и стиснул зубы до болезненного скрипа. Сколотый в недавней потасовке премоляр хрустнул, колени забегали микромарафоны, в висках застучало. После драки кулаками не машут.       — Да-а, — протянула Нина, — сегодня забрали. Порадовался бы за сестру свою.       "Счастье" прямо-таки лилось изнутри, желая пробиться сквозь грудь и придушить систему. Такие, как Люда, старшая воспитательница, хоть немного вселяли веру в человечность (а что это, по сути? Доброта, которой не напасешься? Лицемерная услуга? Я «человеком» крестил всех мне удобных). Ниночка же наступала той на пятки, притаптывала. Сегодня чай с тобой гоняет, а завтра — брата отдает. И ничего ведь ей не скажешь! Все заверено, все как надо. Быть может, она вот так это делала потому, что сердце разрывалось всякий раз, когда приходилось смотреть на прощание детишек друг с другом? Быть может, так и правда было лучше для всех? Бред.       — Почему мне ничего не сказали?       — Опекуны спешили.       Все дребезжало вокруг. Не то мир подрагивал и сокрушался, не то сдавшие нервы путали взгляд. Или и то, и другое?       — Так давно они присмотрелись к ней? Почему не говорили?       — Сонар...       Но выслушивать что-то еще я и не собирался. Пришел не за этим, получил все нужное — пора. Зачем-то искал подтверждение очевидному. Добить саднящий страх, вынуть его, на место предшественника прикрутить злость. Я покинул кабинет скорее потому, что не хотел довести все до самого края, когда бы пришлось разбираться с милицией.       Хлопнул дверью, защелка оглушительно щелкнула. Коридор мнимо сузился, стены похолодели, пол мутнел в клейкой слякоти — посерели даже лампы, обычно яркие, слепящие и белые.       Блевать хочется от этих солнечных занавесок. Они слетают, петельки падают, ладонь скребется дальше и разрывает опостылевший призыв на очередной бумаге-пропаганде. Штукатурка чуть слазит под ногтями. Запах ненавистной капусты мешается с папиросой.       На лестнице курить нельзя, будь она даже дальняя. Сюда редко заглядывают, только по воскресеньям, когда проводится генеральная уборка. Главное — окошко приоткрыть, чтоб дым не застаивался.       Я знал, однажды альбинизм Весны выйдет ей боком. Детей с отклонениями, внешними особенностями редко брали. Намеренные усыновить или удочерить всегда либо пугались их, либо таили в себе экзотический интерес. Одна мысль успокаивала, пусть и рассыпалась она в океане досады: подобного ребенка могла взять к себе зажиточная семья. Какие-нибудь хирурги, профессора или госслужащие. У них квартиры приличные, проблем с едой и одеждой нет, путевки чаще выдают. Новые мать и отец позаботятся о Весе лучше, чем здесь. Она уже совсем взрослая, скоро стукнет пятнадцать. Разве забудет она старшего брата? Того, кто всегда защищал ее от нападок сверстников? Того, кто один раз преподал всем такой урок, что больше никто и не засматривался в ее сторону? Нет, не забудет. И обязательно вернется. Так?       Моя жизнь обречена с тех самых пор, когда я защитил сестру от особо знатных отморозков. Одному парню в тот день сломали ребро и вломили вплоть до черепно-мозговой. В ходе долгих разбирательств удалось отделаться заметкой в личном деле, избежать судимости. Жаль, отныне дорога куда-то после школы закрылась. Такова доля каждого малолетнего неугодного беспредельщика. Да и что там может выйти путного из того, кто лезет в драку почем зря? Совнарком внедрял свою логику под корку всему народу. В лучшем случае по совершеннолетию полагалось при таком раскладе устроиться с горем пополам грузчиком или дворником, да жить в коммуналке. В мечтах еще не разучившегося грезить меня все надежды возлагались на Весну, которая непременно должна была продолжить учебу, поступить в какой-нибудь техникум или даже институт.       Теперь все это в прошлом. Весна не наступит.       В этом доме мало с кем можно поговорить по душам, открыться кому-то. Да и что там открывать, когда за душой ничего нет? Мы, Оранские, одни из самых взрослых воспитанников. После четырнадцати лет почти никого не забирали, а до этого возраста большую часть расхватывали как свежеиспеченные ватрушки. За год до вылета из гнезда голова забита совсем не тем, чем раньше. Все чаще я ходил в каморку к Людмиле Богдановне, что снизошла до Люды за десятки близких разговоров. От нее «Соня» звучало совсем не обидно, Люда понемногу превращалась в родную тетю. Лет ей дошло пятьдесят, и была она в том самом возрасте, когда женщина выглядит еще достаточно молодо и сохраняет ясный юный ум. Однако и ее доброта длилась до первых оплошностей, на которые тотчас находилась управа.       — Чай будешь? — даже ругать не стала за вонь от курева, как обычно делает. Я молча кивнул и сел за стол. Близился обед, но есть совсем не хотелось. — Мне жаль, Сонечка, — на стол поставили большую кружку и залили в нее свежую заварку и кипяток. Из бурой мглы тянуло мятой, под звенящей ложкой растворялся сахар. Над кружевной посеревшей скатертью возвышались резные вазы с конфетами и баранками.       — Вы знали?       Взрослое лицо так непроницаемо. Полупрозрачные морщины его давно исполосовали, борозды день ото дня лишь прояснялись.       — Что ты? — Люда склонила голову к плечу, как всегда делала, когда сморозишь ей что-нибудь глупое. — Знаешь ведь, этим Нина занимается. Я за мальчишками смотрю, а за девчат — Юришна. Ты бы ее спросил.       — Ну да, спросил.       Чай ошпарил губы, язык, небо и горло.       — Она взашей погоня. Наорет-то как. «Пшел отсюдова!», придурошная.       Я покрутил у виска пожелтевшим от частого курения указательным, потом вернул его к кружке. Кончики пальцев жгло нещадно, но их все равно не убрал. Держал и вбирал колючее тепло. В доме номер тринадцать метели не прекращались даже в мае, потому всякое выше нуля градусов болезненно отдавалось на коже. Пусть неприятно, мучает, зато греет. Иногда мне кажется, наш дом здорово бы плавился. Как сегодня.       — Сонар! — полное имя резало уши. По мочкам розовые струйки стекали. Обрезок, созвучный с ласковой формой женского «София», звучал привычнее, медом лип к раковинам и нырял до перепонок. Нет, такое деловое прозвище годилось только для макулатурных корочек.       От предложенной булки с повидлом я отказался. За дверью послышались приближающиеся шаги, Люда кивнула в сторону кладовки — след мой простыл, стоило Юришне появиться. Чай с собой забрал. Так и стоял в спертом омуте отсыревшего дерева и плесени. Во рту закислило. Через щелку внутрь опустился неясный луч света. Палящую кружку осторожно поставил на полку, когда терпеть стало невозможно.       — Опять на лестнице курили, — проворчал писклявый голосок, какой известно имела Клара Юрьевна. Ее худенький силуэт проглядывался сквозь зазор у петель. Она грызла мизинец на левой руке — раз на левой, то случилось чего-то серьезное. Но не за покуры же так нервничать? — Достали. Где они сигареты берут?! — скелет покружил по считанным квадратным метрам кухоньки и с раздраженным охом упал на стул. Зубы теперь подтачивали все когти. — Найти бы на этот киоск управу. Так, а если не в продавце дело? А если они у Димки клянчат?       — Ну ты чего, Кларусь, — Люда перехватила беспокойный танец и порой косилась на тайник. — Че у тебя сразу «Димка» да «Димка», чуть крайнего найти — так бедный дворник. Это ж дети. Достанут, знаешь ведь.       — Голова раскалывается. Веся-то...       — Все будет в порядке, — короткая улыбка прокралась в утешении.       — Как же она убежала? — убежала? — Не понимаю. На окна решетки надо поставить. Я Нине говорила, — лучше решетки поставьте себе. Тоже мне «взрослые». Зачем врать? Мне не пять и не десять лет.       — Поставим, — так и не поставят.       Весна не первая была и не последняя, кто сбегал по ночам. Побродить по улицам, на крыши забраться, да много чего еще сделать такого, что воспрещалось. Весна была из тех, кто так и не вернулся. Весну тоже пришлось выдать в документах за удочеренную. Был человек и нет человека.       — Пойду я, Люд. Обед скоро, — просипела Клара и зашуршала юбкой.       Шаги отдалялись, а только стихли — я вышел наружу. Ничего не сказал, лишь посмотрел в усталые бусины, что катились от меня под потолок. Зрачки схлопнулись в крапинки и затерялись среди таких же пятен, размазанных вдоль пепельных борозд.