Дай мне покричать

      — Сонечка...       Люда подскочила со стула и бросилась к дверям, в которых я задержался. Родители, родная тетя, тетя, тебе все никто.       — Отстаньте, Людмила Богдановна.       Собственный голос звучал как чужой — это сказал точно не я, так давно перестал называть Люду по полному имени. Разговор в каморке предателей едва уловимым эхом застыл в коридоре, где еще не отзвенели каблуки Клары Юрьевны, а запах капусты понемногу прорывался сквозь табачную пелену. Что дальняя, что ближняя лестница молчали, одна из них должна была настукивать глухие шажки. Судя по капели в ушах, Клара направилась прямиком по горячим следам безобидного преступления.       Мысленно я оставил чайник на плите так, чтоб кипяток в конце концов покрыл стены конденсатом, намочил бумажные обои, разъел бетон и унес с собой весь дом под землю. На Розенгольца тринадцать плескалось бы раскаленное озеро, пожирающее соседние здания целыми улицами, кварталами, размыло бы весь город и стерло все другие, пока вместо людей не осталось бы мокрое ничто. Лишь волны бы знали, куда ушла Весна.       — Клар Юрьевна, вы че?       Клара пошатнулась от распахнутого окна и чуть не выронила мундштук с тлеющей сигаретой. Два укола-смешка словно бы все объяснили на пару с тайнами, записанными где-то во впадинах щек и трещинах ступеней.       — А сюда нельзя вообще-то, Оранский, — пролепетала она дребезжащим голоском.       — Когда Веся пропала?       Можно сколько угодно завираться, но Весну это не вернет. Стоя напротив меня и будучи пойманной с поличным, Клара не имела вообще никакого выбора между ответом и молчанием. Ногти все сгрызла тоже.       — Никто не знает, Сонь, никто не знает.       — Я к Нине.       — К Ни... Нет, стой, Оранский! — слишком ломкая, чтобы ловить кого-то, Клара только задохнулась в дыму и позволила мне уйти. — Засранец...       Ноги неслись по десяткам совершенно идентичных ступеней который год, а теперь заплетались, как незнакомцы. Озеро в голове не переставало беситься, странный вопрос назрел в толще ила на дне: а тела, погребенные с миром, всплывут на поверхности? Хотя вода продолжала стоять внутри чайника, я все равно ощущал свою кожу разваренной, а себя — глубоко внутри обожженным, но пока неизвестно, как именно. Надо ли обижаться на сестру или искать виновников среди взрослых, не так важно, когда Весна пропала и сейчас черт знает где.       Кабинет опустел, но судя по незапертой двери, Нина Назаровна должна была вот-вот вернуться. На столе потрескивал радиоприемник, вещающий неразборчивый в помехах поток речи. Я покрутил колеса частот и вскоре настроился на пойманную волну: «...первые запуски проекта планировались на следующей неделе, однако в ходе предварительных испытаний совет инженеров принял решение провести некоторые доработки. Старт пробного полета перенесен на август...»       Когда я говорил «улететь отсюда», я имел в виду именно это. Вот уже который год подряд нам рассказывают о чудесных «воздушных городах», которые не в последнюю очередь хотят заселить выпускниками приютов — правительство готово обеспечить нас бесплатными квартирами, и даже возвести там новый дом для еще не подросших детей.       — Вернулся?       — Я знаю, она сбежала.       — Чушь, кто тебе это?..       «...советское небо воссияет городами будущего...»       Я захлопнул дверь, прихватив тайком свидетельство об удочерении сестры. Как положено, в документе указывался опекун, некий Свешников С. Е., а Весна отныне стала Свешниковой и Семеновной. Но раз это неправда, есть ли вообще такой человек? Много ли пропавших детей прикрывали фальшивыми документами? Откуда необходимость в этом? Если сбежала, зачем нужен вшивый спектакль? Они уверены, что она не вернется?       В доме все условно делилось на два крыла, хотя нам никто не запрещал свободно перемещаться по зданию — не то, что по зданию, часто мало кто знал, где мы, потому что кроме присмотра за детьми у немногочисленных сотрудников и без того хватало забот. Например, заполнять те же бесчисленные отчеты, ругаться с бухгалтерией, заниматься инвентаризацией по десять раз из-за одной ошибки. Не говоря о том, что самих работников никогда не хватало. Практически полностью женский коллектив во главе с Димкой-дворником так или иначе (вроде бы) справлялся со своими обязанностями. Детский дом номер тринадцать исправно пристраивал подопечных в благополучные (если верить архивам) семьи, выпускал образованных граждан общества, готовых стать достойным звеном цепи, прибитой к великому СССР будущего на дне реальности.       Женские комнаты все же отличались от тех, где проживали мальчики: девочки менее охотно расставались с мягкими игрушками, когда подрастали; их постели будто всегда застелены идеально. Часть воспитанниц тихо проводила время в подобии библиотеки в общей зоне, кто-то слонялся с парнями, желающие выбить особые привилегии вроде нового матраса или карманных денег ошивались у кабинета Кларочки в ожидании полезных и не очень поручений. Весна была спокойной, послушной и обыкновенно прибивалась к первым. Иногда она ходила за мной, а порой сбегала побыть наедине с собой. Ненадолго, быстро возвращалась, одиночество ей не нравилось. В этом недоме по-настоящему никто его не ценил: в окружении других хотелось спрятаться, без них же становилось тошно. Странное чувство это нависало над каждым липким облаком, которое бесконечно нагнеталось и никогда не разражалось накопленной желчью.       Я не был частым гостем в соседнем крыле и не знал в лицо тех, кто спит рядом с Весей и мог слышать ее уход ночью. Сбегали всегда через окна, по карнизу ползли, потом спускались с пожарки или прыгали на пристройки, оттуда к земле совсем близко. Зимой так вообще, прям с подоконников — в громадный свежий сугроб. Сейчас расцветал май. Вместо снежных одеял разбитый асфальт укрывали глубокие лужи, растертые о подошвы золотистые лепестки одуванчиков, бурые окурки, брошенные после дневной игры «наличные» — мертвые листья.       — Тебе чего?       Что тут делали семнадцатилетние здоровые лбы почти наедине с ровесницей — было бы неясно, будь это лбы не тройняшек Мотылей. Одни из приближенных к управляющим, они понимали близость выпуска из дома, выбивали себе рекомендации стукачеством и пристальным надзором. По большей части шатались без дела и раза три от силы в неделю докладывали о покурах на заднем дворе или бардаке в комнате. Неделимые друг от друга, постоянно вместе — никто не помнил их имен, так и звали Мотылями, обращаясь сразу ко всем. Они существовали как единый организм, хотя различить их можно было по скошенным чертам — у одного правый глаз уплывал немного вниз, у другого же кончик носа клонился влево, у третьего кривились губы. Сами походили они на личинок, подарившим им фамилию. Такие же длинные, верткие, с редкими усиками над широкими ртами; всевидящий взгляд прятался за челкой взлохмаченных соломенных волос. Окруженная троицей причесывала кроху с пышными черными кудрями, у занятой кровати ползали остальные малышки в ожидании своей очереди. Всех, кроме Мотылей, я видел редко и зашел очевидно не туда.       — Сестру твою забрали.       — Еще рано утром.       — Че пришел-то?       Одинаковые вкрадчивые голоса запели, выгоняя прочь заранее.       — По коридору до конца и направо, — протараторила девушка, за что тут же поплатилась — один из караульных крепко схватил хрупкое плечо, сжал до белизны в костяшках, а мне с беззубой улыбкой кивнул в указанную сторону.       Дверь за спиной плотно закрыли, оттуда донеслись глухие стуки, рокот гневного полушепота, заунывный хор хнычущих детей. Появление Клары Юрьевны из ниоткуда было бы кстати, а зная ее случайные перемещения и лабиринты здания, можно верить: она вот-вот придет. К той минуте, когда я исчез в спальне Веси, вдалеке снаружи верещало «этчткй», а Мотыли слагали сказки в оправдание. Я посмеивался про себя, с этим правильным наказанием привязалось и ясное убеждение в том, что ничего на самом деле не случилось.       Занятые разбором сваленной в кучу одежды, девочки молча встретили меня. Лицо каждой не выражало ничего, пока в следующую секунду не дошло, кто перед ними, почему я здесь и о чем буду расспрашивать. У всей толпы зашевелились губы, выдумывая несуществующие ответы. Я подумал, как же они похожи, все эти дети двенадцати-четырнадцати лет, как они одинаково нескладны, застенчивы, но дерзят хуже всех. Даже то, как они смотрят на меня. Я подумал, похожи они настолько, что пропажа одной из них незаметна, не имеет значения. Но Весну они знали.       — Когда Веся ушла?       — Ночь была. Она за печеньем полезла. Внизу ж кладовка. Подпереть петельку можно снаружи и...       — Печенье... она не могла уйти далеко?       Девочки переглянулись, пожали плечами и замотали головами на тонких шеях. Точно болванчики.       — Могла Клара проснуться, — прошипели из угла, чтоб случайно не приманить Юришну. — Тогда надо прятаться. А там еще кто мог выйти. Вот ей и пришлось сбежать.       — И че ей в городе делать?       — Там же...       — Может, ее в тюрьму взяли!       — Ты че несешь, Тань?       Беспорядочный хор осипших голосов — от затяжного кашля, рвущих связки криков, беззвучных надрывов в душе или по ночам в подушку. Как звучит чистый детский голос, уже все забыли. Чем старше становились, тем больше усилий прикладывали, чтоб выдавить из себя что-то помимо свистящего воздуха с хлопком под конец, похожим на тошнотный позыв.       — По докам ее забрали, — наконец обратил я на себя внимание, из говорящих теперь остались только самые голосистые.       — Да, нам тоже так сказали, но мы-то знаем...       — А если ее поймали и сразу, ну...       — Бред.       — Клара ниче не знала утром. Значит, не забрали.       — Куда она могла пойти?       — Да она вообще никуда без тебя не лезла.       Я не совался дальше ближайших кварталов и железнодорожного вокзала. С Весей мы часто ходили к платформам, провожали гудящие вагоны — я надеялся однажды уехать в аэропорт и устроиться в городе с хорошим университетом (его в СССР будущего тоже обещали), где Весна смогла бы получить образование. Вот так случайно изнутри выскользнули надежды как по своей сути лишнее, ненужное. Купили билет — нет, зайцем, — и прыгнули в последнюю секунду перед отправлением в (или под?) поезд, им-то глаза и глядели в затылок всегда, непременно всегда.       Не найдя в разговорах девочек больше ничего полезного, я направился к лестнице. Как раз дальняя, покурю и пойду бессмысленно болтаться по окрестностям, расспрашивая прохожих. Есть еще вариант допросить Клару, но ответы будут все те же — не надо быть гением. А можно...       Поздней ночью, пока все спят, прокрасться в кабинет Нины. Ладони в карманах, шершавые от мозолей и неизбавимой грязи, тут же вспотели от мыслей о задуманном предприятии. А пока день, можно сколько влезет бегать по улицам и спрашивать, спрашивать. От такого гладкого плана и сам я разгладился, повеселел: да все потерянное найдется. Только вот, где сейчас Веся? Где была она все часы, по-грубому длинные минуты с той секунды, когда вышла в окно? Могла она уйти не сама?       Шквал сносящих друг друга вопросов выступил на коже, срикошетил о жесткую от дешевого порошка ткань и вонзился обратно, оставив порожние ямы. Если их не затопит, точно соберутся в одну непроглядную бездну.       К тому времени с Мотылями расправились. Отпустили, как полагается, безнаказанными — хорошо хоть ушли из комнаты и побоялись прижать к стене наглую девчонку дважды. Она понимала, они когда-нибудь к ней вернутся, а звать на помощь будет бесполезно: слишком быстро умели сворачиваться и выставлять все как совершенно невинную сцену, что бы ни делали.       Я знал — с Кларой закончат, сразу примутся за меня. Может, потому и глушил сигарету так резво, чтоб поскорее прикончить? Не дадут же спокойно, ну.       — Нам из-за тебя досталось.       Приползли — обвили метровый квадрат у окна, не выйдешь.       — Многовато проблем от тебя, Софьюшка.       — В час ночи приходи во двор у седьмого, в порядок приведем.       — А не приду?       Переглянулись и в унисон засмеялись, только тона расходились натрое.       — Придумаем на тебя что-нибудь.       — Пф, тоже мне. Дело и так порчено.       Конечно, Мотыли были теми еще гадами, но не всесильными. Ничего хуже имеющихся записей на меня сообразить они не могли, я даже не дрогнул от червивых угроз. От чего дрожал и без этого — крадущееся из-под трещин асфальта медленное осознание реальности, где с единственной сестрой что-то случилось, потому что сбежать просто так она вряд ли хотела. Страшнее, если ушла нарочно.       — Всегда есть, куда падать.