V. Вечно семнадцать
3 апреля 2021 г., 12:05
— «Нам»?
— Нас немного. Мы хотим спасти людей, которые не заслуживают разбиться в лепешку. Никто не заслуживает. Сегодня они устраивают этот цирк в небе, а что завтра? Нужно взять все в свои руки, пока не стало поздно.
Я не должен сейчас сидеть на этой маленькой кухне — клочке крохотной чужой однушки. Пить горячий чай с лимоном и тремя ложками сахара, жевать хлеб. Когда кто-то близкий тебе пропадает, а все кругом врут, что тот не пропал, когда на твоих глазах тает кровь из глотки напротив, голод чувствуешь только по нормальному вчера, если оно вообще было. Но я слушал бурю, удивительно тихую за плотно закрытыми ставнями. Опять она отдалилась. Мешал ложкой чай в чуть липкой кружке, петлял взглядом по хмурым бровям Идея. Говорили мы с ним о чем-то страшном, а у меня лишь плечи потрясывало, задышать ровно так и не смог. За окном мерещился зловещий скрип.
— Вы останетесь здесь? — я вывел в воздухе круг, на самом деле безграничный. Главное, смотрящий вниз.
— Ну да. Я не плохой работник, меня не поймут, если вызовусь туда. Зато надежный земной связист кому-то очень поможет.
Уже представляю себя сжимающим трубку телефона за передачей крайне важных сведений с небес товарищам.
— Мутно все как-то.
— А ты не торопись, подумай. Слышал, запуск опять отложили. Время есть.
Не знаю, есть ли еще у меня время для Весны. Сколько я упустил за последние сутки, можно ли сделать что-то кроме этого трусливого распития чая на кухне у едва знакомого человека за разговорами о спасении совершенно левых людей. Если я туда все же отправлюсь, кто-то из них станет мне близким, Идей так точно заделается моим верным другом. На словах все выглядит просто и хорошо — Соня, сгоняешь туда-сюда, героем будешь. Мне бы с сестрой разобраться сначала.
— Почему вы спасли только меня?
— Да я и тебя не спешил спасать. Машина могла цапнуть. Я ведь не разбирался, схватил и все.
Крюк обнимает мое горло, резво потрошит его, а я чувствую ту же горечь, словно хочется плакать. Наверное, по-настоящему это гораздо больнее. Я вспоминал синяки на шее девушки, заплетающей косы младшим, и где-то рядом с этими воспоминаниями радовался смерти. Пусть в сотню раз меньше ее — она бы заплакала ненадолго (двое же выжили, вроде) от счастья, — радовался. Лицо убитого Мотыля застыло передо мной невнятно, и мне кажется, рот его перестал кривиться лишь тогда. Зато мой подергивало. И будет подергивать. Каждое невыпущенное слово (я не мог все рассказать Идею) протыкало губы и смыкало их чем-то густым, до ужаса едким, укрывало собою веки. Мы давно плещемся в этом безымянном болоте.
— Сколько тебе лет, Сонар?
— Семнадцать.
— Я в твоем возрасте начал работать на фабрике. Скоро тридцать лет стажа стукнет. Курю больше.
Вдавленная паутина морщин расплелась, наждачная кожа сгладилась, проплешина на черепе заросла. Я видел, как мой ровесник изо дня в день меняет дом на школу, школу на фабрику, фабрику на дом. Потом школа исчезает, и все ограничивается домом и фабрикой. Тридцать лет. Как две жизни. Теперь он крутит папиросы в грозу майской ночью и спасает одного из трех.
— Как вы нас заметили?
— Курил у окна. Машина где-то внизу была. Скрипела.
— Как она выглядит?
— Никто не видел. Только крюк... его не забудешь.
Это не то заостренное оружие, но блестит совсем так же. Тупое. Твердая рука, как угодно. «Не рассчитал силу», — всплывали во мне строчки милицейского рапорта за драку, где я готовил кулаки с мыслями, что просто припугну одного дурака. Он сказал что-то еще, что мне не понравилось, и я приходил в себя уже в кабинете Нины. Пацан провалялся в больнице не один месяц и начал заикаться. Мне хватило в тот раз размахаться так, что пробило ребра — машина вырвала глотку. Человек настолько хрупкий, ломается хуже паршивых спичек. Мне впервые показались колонки об имплантах не такими глупыми, хотя металла на себя наверняка не напасешься.
— Что думаете об имплантах?
— Знаешь, пришить себе новую руку ты сможешь, а старую не вернешь. Херня это все. Инвалидам разве что поможет. Как они там говорили... — Идей перелистнул половину страниц с вырезками, остановился и обвел статью о протезах. — «Советский человек будущего», ага. Город в небе, люди в железе, на земле п... Ляпота-а.
Руки-то ладно, а что с... что, если можно будет однажды поменять себя в принципе?
Идей кривился, говоря о том, что будет вверху, когда внизу все не так. Но быть может, здесь нет ничего неправильного. Небо — другой уровень.
Вот идешь по нашим грязным тротуарам, топчешь траву, примятую к грязи в слякотный четверг. Разносишь эту грязь повсюду. Она везде, ты к ней привыкаешь. Птицы летают где-то над тобой, снежные кудри растворяются еще выше, а ты — всегда внизу, и под ноги смотришь. Нам бы, по-хорошему, зарыться поглубже, куда-нибудь возле рядов камней с именами забытых.
Вот идешь по блестящей на солнце плитке, каждое растение здесь под учетом и за ним бережно ухаживают — новое достать проблематично. Грязи так мало, что сводится она к сточным трубам, невидимым нигде снаружи. Облака редко заходят вровень, крики птиц отсюда почти не слышны. Воздух струится свободным порывом, его не сдерживают бетонные опухоли.
Кричать больше не нужно. Почему-то именно так.
И мне кажется, если бы та девушка с изрисованной кожей раскрыла свои ладони, ее вопль снес бы дом на Розенгольца тринадцать, седьмую улицу, меня вместе с Идеем, все. Город не успеет взлететь и никогда не станет воздушным.
— А если я останусь?
— Кто тебя заставляет. Оставайся.
Весне там понравится. Все лучше, чем гнить здесь. Найти бы ее...
За окном все мерцало, громыхали сливовые тучи, стекла дрожали от десятков прикосновений ледяных капель. Стало еще темнее. Кружка передо мной остыла, где-то наполовину опустела. Уйду на рассвете.
— И как вы людей хотите спасти?
— В идеале — эвакуируем. Всех. Как там получится, никто не знает.
— Почему нельзя остановить запуск?
— Поздно что-то делать. Это ты мне на слово веришь, а как другим донести? Нас всех пропитывали этой сказкой про небо. Двадцать лет назад мы смеялись, и вот, уже не посмеешься, время упущено.
Завтра в приюте объявят что-то вроде прощального дня. На неделе одного из Мотылей похоронят в закрытом гробу, другой будет ходить с пластырем на щеке, третий размажет меня, как завидит. Может, хотя бы теперь они научатся ходить порознь, и мы вспомним их имена.
Я попросил свежую папиросу, поджег ее и задышал едким, дерущим дымом — в руках почти не выходило крепко держать. Стол из моих снов наяву распадался на деревянные плашки, облетал пахнущей стружкой. Кружево скатерти рвалось. Невкусный суп с лавровым листом выкипал, вязкие облака пара приставали ко лбу.
— Мне бы сестру найти. Пропала прошлой ночью, выдают за удочеренную.
— С чего ты взял, что она вообще жива?
Тогда я подумал, гроза сегодня не кончится.
