Дай мне покричать

      По ночам в приюте номер тринадцать холодало до приступов соплей и кашля, изо всех спален раздавались простудные симфонии. Я там часто занимал почетное место: легкие зычно всхлапывали, поверх ложились все другие. Иногда прибеднялся и только тихо посапывал.       Эта ночь ничем не отличалась от остальных, кроме надвигающейся бури, пропажи Весны, моего первого за годы жизни здесь нежелания выбраться наверх. Разве что мне бы сказали, будто моя сестра где-то там. Свешникова...       Я окинул кабинет взглядом, хотел уже лезть обратно. Решил проверить ящики стола.       «...назначить воспитанников в возрасте до двенадцати лет...»       «...старше двенадцати по вашему усмотрению...»       «...осенних испытаний...»       В темноте читались отдельные слова, написанные врачебным почерком. Нина так не пишет. Нам давно говорили про воздушные города — я смотрел на улицы с земли, плевался. Знал, все лучшее парит выше.       «...травмоопасная...»       Что там травмоопаснее, чем прыгать с крыши? Да, летать в небе — не по земле ходить.       «...запланированные поломки...»       В коридоре послышались тяжелые шаги, я бросил письмо на место, задвинул ящик и полез на крышу. Дождь начал покрапывать, окно не вышло закрыть до конца. Вдалеке сверкали молнии, пока беззвучные на нашей улице. Кто-то курил на лестнице внутри.       Я никогда не спрашивал, как зовут эту девчонку — она же была днем в комнате с Мотылями. Укладывала младшим волосы, свои медные локоны словно никогда не трогала, держала в спущенном хвосте. На шее у нее то проходили, то снова расцветали бордовые пятна. Синяки она тщательно прятала, стыдилась. Со свежими я редко ее заставал. Сейчас она была в ночной рубашке, поверх накинула куртку. Она ей мала, не застегивается. Ее руки тряслись с такой силой, что еле удерживали скрученную зажженную папиросу. Щеки некрасиво розовели, она заканчивала плакать над собой. Я старался не подходить к ревущим людям, они сами меня искали. Я знал, почему она снова пыталась себя задушить, и что все удобно были не рядом, когда она нуждалась в них больше всего. Знал и то, что убить себя в нашем городе почти невозможно. Мало кто брался доказывать обратное. Подбивало спросить каждый раз: «Почему ты до сих пор здесь?» Но я вовсе не имел в виду, что ей нужно довести начатое до конца.       — Клара утром кричала, — почти шепотом заговорила она. — Никто не слышал. Я стояла за дверью, хотела разбудить, она опаздывала к завтраку. Она себе рот чем-то закрыла. Громко кричала так, но очень глухо.       — Че ей кричать?       Я понял, что никогда так не кричал.       — Тебя ждут, — напомнила она о назначенной при ней встрече. Быстро отвела глаза в пол. Видимо, просили передать напоследок. Я кивнул в ответ, будто и без этого собирался пойти к Мотылям. До этого разговора и не думал об этом. А теперь вдруг захотелось, хотя я знал, меня эти ублюдки угостят кулаками. В моем испорченном деле все же был толк: одной дракой больше, одной меньше, все равно.       Когда я выходил с лестницы, позади раздался сдавленный в трясущихся ладонях крик. Наверное, я видел бордовые пятна на шее в последний раз. Майские грозы запели, дом стих. Ливень расскажет, что делать дальше, — главное, не ослепнуть от сияния разрядов в вышине.       На улице все время скрипели воробьи. Три товарища явно пришли заранее: я вымок под дождем, они стояли в своих ненадолго сухих куртках под навесом у генераторной будки. Сигарета в моем приоткрытом кулаке плохо дымилась на влажном воздухе. Из головы не лезли синяки от удушья. Кривые улыбки делались шире, я смотрел на них, и ноги сами отвернули меня от мразей. Они все равно должны нагнать, а не ждать к себе в гости. Я пошел в сторону вокзала, подыгрывал — фонари по этой дороге почти не светили, с ударами грома все на секунду вспыхивало белым. Живи мы в небе, одна такая стрела запросто бы спустила на землю весь город. Кажется, я уже почти не мечтаю о нем.       Жидкий топот за спиной приблизился. Когда мне почти наступили на пятки, я развернулся к моим бывшим братьям и затушил сигарету о подставленную щеку одного из них. Не будь грозы, на песню его быстро бы слетелись дежурные. За углом скрипело. Двое других умели лишь танцевать и взяли меня под руки, — мы бы вспомнили вальс, выученный к Новому Году, если бы горло над моим правым плечом не забрызжило краской в тон синякам на шее безымянной. Кто-то сверху спустил якоря и задел насквозь. Якоря или нет — не знаю, но теперь я понял, почему нам запрещали выходить по ночам. Понял это, пока дрожал за дверями, куда меня увел неизвестный.       Мотыль, что держался слева, остался снаружи. В рот стекла капля червивой крови — лучше любого пойла, краденного из кладовки приюта. В сумерках я не мог хорошо разглядеть мужчину, он что-то высматривал в замочной скважине, редкие вспышки подсвечивали его короткую бороду. Подъезд странный: ни одной горящей лампы, будто нежилой. Отсюда кричать выйдет так же, как та девчонка вопит в ладони.       — Вы че?       — Они выпустили этих тварей, — сказал незнакомец и обернулся ко мне. — Задел?       — Не. Эт кто?       — Испытывают новую систему охраны. Они должны заниматься арестами, но крюки... которыми они размахивают как черти... проходят насквозь. Не всегда, но проходят. — бормотал незнакомец, метая распахнутые настежь глаза со скважины на меня и обратно. — Ты знал того?..       — Ага. Мы с одного приюта.       — Мне жаль.       — Да вы че, не надо. Падла еще та. А там че, прям насмерть?       Спрашивал я об этом просто, будто никто не умер, а притворился.       — С вырванной глоткой не поживешь особо. А те двое, с вами были, они, может, смогли сбежать.       — Да лучше б их тоже.       — Ты так не говори.       — Вы кто ваще?       — Идей.       — Сонар.       Мы посмотрели друг на друга тем взглядом, с каким обязаны обернуться люди, на лице одного из которых алеет еще горячая кровь.       — Скажи, Сонар, чего ты забыл здесь?       — Да пацаны погутарить хотели. Мне, наверное, идти надо.       — Не-е. До шести утра поторчишь тут, если жить хочешь.       А я вот не знаю, хочу или нет.       — Сколько тебе до выпуска?       — Следующей весной уже все.       — Наверх заберут, значит...       — Ага. Я просился. Только у меня сестра пропала.       Идей посмотрел куда-то вниз и наконец поднялся.       — Пойдем, нечего здесь говорить.       Ступени в этом подъезде никуда не годились — рытвины на них делили пополам каждый шаг. Путь наверх от этого казался намного длиннее, дольше, во мраке потолки почти что падали нам на головы; в зажженном огне «запавки» помещение совсем сузилось.       — А со светом че?       — Вырубает в бурю.       Квартирка была совсем тесной однушкой, зато с печкой. На плите кипел чайник. Идей повернул выключатель на газовой лампе, древнющей на вид, и по комнате разлился мерклый желтый — не тот блевотно-занавесочный, но согревающий даже больше мягкого тепла и треска поленьев. Я узнал одного из рабочих табачной фабрики. Мне впервые за день захотелось вымыть руки, когда никто об этом не просил. В свою очередь, меня не спрашивали, хочу ли я чай.       — Вы на табачке работаете?       Ничего не ответив, Идей поставил на стол стеклянную пепельницу с толстыми стенками, расстелил перед собой моток папиросной бумаги, насыпал табак и начал закручивать свертки. По глубокой поперечной морщине на лбу я вспомнил, как однажды мы виделись где-то на улице. Не говорили ни о чем, просто разминулись. Некоторое время мы так же молчали, потому что я хотел залепить вопросами свою последнюю картину перед исчезновением с улиц. Идей меня раскусил.       Он ждал правильного вопроса, какой я никогда не задавал себе ранее.       — Что за система охраны?       — То, что в газетах обозвали «расширением милицейского штаба за счет технических нововведений».       Перед папиросной бумагой положили сшитую папку, на развороте рыжели вырезки.       «...новые патрули позволят сдержать рост преступности...»       «...не рекомендует гражданам покидать дома в позднее время...»       — Раньше скрипело по ночам, нынче весь день. Но днем у них другой режим.       — Почему они не уберут это дерьмо? Люди же дохнут.       — Они считают это единичными ошибками. Убирают сломанную модель, ставят другую. Не часто они убивают, но убивают.       — Откуда вы это знаете? Вы рабочий с фабрики.       Идей беззубо улыбнулся, а глаза его только погрустнели. Я никогда не видел таких улыбок — когда человек знает все и что с этим всем нужно делать.       — Слишком долго ты воровал конфетки, пацан. Небо тоже скоро заскрипит, а вас... вас же туда хотят затащить, ну?       — Ну.       — Знаешь, почему они зовут детей из приютов, отчисленных студентов, работников с плохими рекомендациями для заселения первого запуска?       Я покачал головой, до сих пор не обращая внимания на то, куда мне теперь тычили. Никому не понравится думать о себе в первую очередь как о «человеке из приюта», а я не раз в мыслях отделялся от дома номер тринадцать и был где-то в небе.       — Им нужно увидеть, как будет жить «небесное общество». Неизвестно, сколько продержится. Время поджимает, многие уже подготовили свои города к запуску.       — Вы... — я почти зашептал, пока мою мечту топтали грязные подошвы обыкновенного рабочего с табачной фабрики. — Вы знаете, какие они?       — Города строят двух типов. Сеть островов или многоуровневые платформы, иногда мешают. Первые занимают больше места, но меньше тратят ресурсов. Вторые вмещают много, компактны по площади, но и строить их гораздо труднее. Наши выдумали составные блоки, легко отцеплять в случае чего и соединять обратно.       — В случае чего?       — Как думаешь, Сонар, надежную машину построят в спешке? Сейчас гонка на запуск. Проще собрать одну модель и наштамповать ее.       «...плановые поломки...»       — Если все, — я видел перед собой как наяву обитые металлом платформы, окна с ржавыми решетками, облака прямо под нами, блоки разделяются, люди пикируют, сотни взрывов шрамируют землю, — сорвется, то не от спешки. Они не просто знают, они запланировали, когда точно все выйдет из строя.       — Эт с чего?       — Читал документ в кабинете у нас. Там просили списки всякие по детям, еще эти «плановые поломки».       — Ну да, не дураки ж совсем. Хотя... порой кажется, парни вроде тебя намного умнее любого из них.       — Откуда вы знаете столько про летающие города?       — Слухи быстро расходятся, Сонар. Много ума тут не надо.       — И что вам с того? Ну, запустят, люди, может, погибнут. И че?       Идей смеялся сначала бесшумно, потом привык, разошелся. Мне тоже захотелось смеяться, но я не умею так же, по-идиотски выходит. Вокруг нас плескались в дрожащем дуэте огня газового фонаря, вспышек молний беленые стены — стучишь по ним, глухо выходит. А смех Идея звенел, переливался. Меня опять не покидало чувство, словно человек напротив меня знает все самое необходимое и запамятовал лишнее.       — Вот поэтому тебе нужно полететь туда, — он поднял палец к потолку и вдруг сказал это, когда смех уже давно прекратился, уступив раскатам грома.       — Не-не-не, то есть, вы грите, Сонь, все херня, а сейчас, мол, полный вперед? Знаете, какое слово можно сложить из «вперед»? В...       — Сонь?       Как же получается. Ненавижу это «Соня», но привык и сам себя иначе не слышу.       — Меня так называют иногда.       — Самое время проснуться. Нам нужны свои там.