Рождённые в Пламени

Было холодно, очень холодно и этот адский холод был единственным моим ощущением. Холод пронизывал насквозь, пробирал до костей в буквальном смысле. Он был таким сильным, что ощущение находилось далеко за границей болевого порога. Хотелось потерять сознание, а ещё лучше – умереть сразу. Казалось что вместо органов тело набито кусками льда, охлаждёнными до температуры замерзания углекислоты. Хуже всего было то, что холод шёл не снаружи, а вырывался изнутри. Такое ощущение бывает, если залпом проглотить стакан спирта из морозилки – только у меня оно было не в желудке, а по всему организму сразу, и усиленное в десятки, а может и тысячи раз. Пронзительный холод парализовал всё моё тело. Мускулы закоченели словно кусок мяса в морозилке – сил не было даже на дрожь или стук зубов. От холода хотелось кричать и плакать, но ни того ни другого я сделать не мог – тело было как будто не моим, словно мой мозг вынули из черепной коробки и положили внутрь ледяного манекена. Очень хотелось согреться – найти одеяло, одежду, или хотя бы просто пошевелиться, чтобы разогреть застывающую в жилах кровь. Я пытался пошевелить руками в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать в целях обогрева, но руки тоже меня не слушались. Никаких ощущений кроме сковавшего тело ледяного холода не было. Некоторое время я пытался понять, кто я и где я нахожусь, прежде чем в сознание ворвалась ещё более ужасная мысль – я не просто замерзаю, я даже не дышу! Я почувствовал подкатывающие к горлу липкие приступы паники – я умираю… Руки по прежнему не слушались, а остального тела я и вовсе не ощущал... Нет, я уже умер! Но вместе с паникой от удушья пришло и осознание того спасительного факта, что у меня, по крайней мере есть горло. Я зацепился за эту мысль, подобно утопающему, что хватается за соломинку; и повёл сознание на неё, как бывалый морской волк ведёт свой корабль в шторм на неверный свет далёкого маяка. Задавив в себе липкий страх я попытался сосредоточится на ощущениях в гортани, а потом и грудной клетке и вспомнить каким образом работает диафрагма. Собрав всю волю в кулак мне, наконец, удалось сделать первый судорожный вдох… потом ещё один… и ещё… Тело моё содрогнулось и согнулось пополам в конвульсиях мучительного кашля… и одновременно с этим вернулись ощущения звука и света. Розовый свет сочился через [закрытые веки?] – или это моя собственная кровь? Что такое кровь? Она ведь красная и прозрачная? Нет? Это веки! Свет сочится через закрытые веки! …значит у меня есть глаза. Как ими пользоваться? Я вообще вижу? Как управлять глазами? Я не помню… «Системное оповещение. Аварийное срабатывание системы прерывания гибернации. Системное оповещение. Аварийное срабатывание системы прерывания гибернации. Системное оповещение…» донёсся до моих ушей приглушённый невидимой преградой голос динамиков. Звук шёл как будто издалека, он вязкой массой продирался через влажную паутину окружающего пространства… Гибернация… слово казалось смутно знакомым… это что-то типа сна… я спал? Но почему так холодно? Наконец я смог пошевелиться – пальцы не подчинялись, но я смог протянуть руку вперёд и упёрся внешней стороной стиснутых фаланг в твёрдую тёплую гладкую поверхность. Моя спина всё ещё ощущала ледяной холод, но руки уже чувствовали обжигающее тепло невидимой поверхности. Вместе со способностью чувствовать в мозг ворвалась дикая душераздирающая боль, от которой останавливалось сердце. Боль – это хорошо, боль означает, что я всё ещё жив. Представьте что вы обморозили руки и теперь они нестерпимо болят от прикосновения даже к холодной воде, которая кажется вам обжигающе горячей – только это ощущение я испытывал по всему телу сразу. Я пытался заорать от боли, но из гортани вырвался лишь едва слышный жалобный скулёж. Несмотря на дикую разрывающую мышцы боль, я всё же ощупал пространство вокруг себя и убедился, что нахожусь в гладкой замкнутой камере, стенки которой окружают меня на расстоянии полусогнутой руки… От боли на глазах непроизвольно выступили слёзы, и только по присутствию влаги на коже смог ощутить собственное лицо – оно горело так же как и всё остальное тело, но теперь в паутине страшной боли мне удалось распознать сигналы управления веками, и я попытался открыть газа… ничего не вышло, но теперь я хотя бы вспомнил как ими пользоваться... Плача и скуля от страшной боли в горящих руках я всё же умудрился разжать пальцы и ощупать преграду, ограждающую меня от внешнего мира: стенки были тёплыми, почти горячими, или это так кажется из-за по-прежнему расходящегося изнутри ощущения лютого холода? Гибернация… Я вспомнил! Гибернация – это длительный сон, сон в переохлаждённой камере… как в древности, когда космические полёты к далёким звёздам ещё не стали обыденностью… Но почему я…? Почему со мной…? Ведь сейчас гибернацию не используют… её не используют вот уже много столетий, с тех пор как научились разделять массу и момент импульса, что позволило космическим кораблям двигаться через физический вакуум быстрее скорости света… Или всё же… используют? Используют! Ещё одно воспоминание пронзило оттаивающий мозг: гибернацию используют в аварийных системах боевых кораблей… Это последний рубеж аварийных систем. Так сохраняют то, чем нельзя пожертвовать ни при каких обстоятельствах. Я нахожусь в аварийной гибернационной капсуле военного корабля… значит я кто-то важный… но кто? Что я помню о боевых кораблях Космической Федерации? На современных кораблях стоит временной шпиндель, нивелирующий релятивистские эффекты при прохождении Трубы Красникова. Что позволяет превратить эффект Энштейна-Подолького-Розина из забавного умозрительного эксперимента в реальную технологию. Но таким кораблям не нужны камеры гибернации… в штатном режиме не нужны. Однако в военном корабле все критические системы многократно дублируются на случай поломки основных… в том числе дублируется работа временного шпинделя – если выйдет из строя тахионный привод остаётся одна надежда – на аварийную команду в гибернационных капсулах… Если сломается временной привод… Но чаще всего этого не происходит. Да, чёрт подери, этого вообще ещё ни разу в жизни не происходило! Однако на каждом боевом корабле есть один или несколько инженеров ремонтников, как таблетки для гигантского космического организма, вшитых в его плоть до той поры, пока его не подкосит смертельное для выполнения миссии заболевание… Правда бывает и по-другому – если с кораблём случилось несчастье, критическая поломка систем жизнеобеспечения, или внезапное нападение врага, словом что-то, что вывело из строя всю или большую часть команды; тогда таблетка тоже сработает. Таблетка… гибернация… инженерия… Я борт-инженер? Да, я – борт-инженер. Меня зовут Ричард Глор, я капрал инженерной службы Ковчега ОЭГ. В обычных условиях моя работа сводится к тому, чтобы тихо лежать в гибернационной капсуле десятками лет, пока мои товарищи убивают всё живое, что только может иметь враждебные или просто не достаточно дружественные намерения в отношении Космической Федерации. Мой контракт был подписан на 36 стандартных земных лет. 36 лет которые должна была длится эта боевая экспедиция… В голове разрослась и заполнила собою всю мою память когнитивная карта гигантского корабля. Нас должно быть трое. Мы лежим замороженные в отсеках аварийной гибернации. В нормальных условиях вся моя капсула не должна быть активирована. Моё дело – пролежать в ледяной коробке срок контракта, вернуться на Землю и жить долго и счастливо на свой гонорар, многократно увеличившийся за десятилетия хранения в этой консервной банке. Не пыльная работа… одна проблема, за это я должен заплатить жизнями всех кого я когда-либо знал. Когда я вернусь, все мои родные и близкие будут стариками, многие будут мертвы. А я буду богат… и одинок. Но это в нормальных условиях. А сейчас что-то пошло не так. Система аварийного прерывания гибернации сработала, значит корабль повреждён, причём повреждён достаточно серьёзно, чтобы команда не могла исправить поломку самостоятельно. Либо повреждена команда – что-то случилось с людьми и ремонтный взвод не может справится со своей работой… а их в команде, на минуточку, почти сто пятьдесят человек. Экипаж корабля более пяти тысяч – целый дивизион. Самое боеспособное подразделение вооружённое самым смертоносным оружием, когда-либо созданным на Земле – Имперским Экооинженерным Линкором ОЭГ, или как его ласково называет экипаж Корабля-Сеятеля. Мы – пожиратели миров. Мы можем опустошить целую планету… или подарить ей жизнь. Экологический Инженерный корпус создан для ведения биологических войн и для терраморфирования чуждых миров… чаще всего это оказывается одной и той же задачей: если на планете предназначенной для заселения есть собственная цивилизация – а пригодные для жизни миры заселены, не тешьте себя иллюзиями что где-то в космосе вас ждёт новый дом, который не имеет собственных хозяев – наша задача её уничтожить. Под корень. Вывести с планеты как тараканов из квартиры предназначенной на продажу. Наверное, в отдельные времена и эпохи наша работа именовалась бы геноцидом… но чтобы твою военную службу назвали геноцидом – тебе надо проиграть войну. А ОЭГ не проигрывает. ОЭГ побеждает. Всегда! Вместе с воспоминаниями начал возвращаться и контроль над телом. Гибернационная камера прогрелась до рабочей температуры в сорок два градуса по Цельсию. И ледяной холод наконец-то стал отступать – только сейчас меня начало колотить крупной дрожью, а зубы вдруг вздумали отбивать чечётку с такой силой, что казалось, грозили сломать челюсти. Теперь я мог не только пошевелить руками, но и открыть глаза. Как я и предполагал снаружи мерцал оранжевый аварийный сигнал, недвусмысленно намекающий на критические повреждения в главных системах корабля. Заметив движение в гибернационной камере, система автоматически открыла крышку – стеклянная стена передо мной съехала вниз с тихим шипением, и в камеру ворвался вой аварийного оповещения. Теперь, когда меня не отделяла от динамиков стеклянная стена, звук буквально разрывал мозг. Ухватившись руками за край камеры я попытался сесть, но вместо этого просто вывалился наружу… «слово-то какое мерзкое – наружа», – подумалось мне, пока я, изображая замороженную тушу, мешком опадал на пол. Конечности меня не слушались – хорошо ещё что пол был мягким и тёплым, а то и сломать чего-нибудь при таком падении не долго. Я прислушался к собственным ощущениям – вроде ничего не сломано, всё на месте… Но какой же мерзкий звук… Только теперь я заметил, что был совершенно обнажён – тёплая поверхность пола приятно грела замороженные члены, сглаживая дискомфорт от холода всё ещё исходящего изнутри. Противный сигнал занудно давил на уши. Перевернувшись на спину, я уставился в потолок, по которому бегали сполохи оранжевых огней. Хорошо бы выяснить, как отключить систему оповещения… Я пытался вспомнить устройство гибернационного отсека, но в этом месте памяти меня встретила оглушающая пустота. А если так? – Отключить звук! – скомандовал я. Точнее хотел скомандовать, но у меня ничего не получилось – язык не слушался, из горла вырывался лишь невнятный булькающий хрип. Кроме того неудачная попытка отдать команду вызвала новый приступ выворачивающего наизнанку кашля. Сжимаясь в харкающих судорогах, я сжался в комок и перевернулся на бок, и как только мучительный приступ отступил, дав мне нормально вздохнуть, мой взгляд упал на небольшую сенсорную панель управления, чуть дальше подножья моей капсулы. Встать я не мог, поэтому медленно пополз в сторону пульта перекатываясь с боку на бок и немного помогая себе руками – ноги я уже чувствовал и даже мог согнуть их в коленях или пошевелить ступнями, но управлять ими в полной мере пока не получалось. Достигнув гладкой шершавой поверхности пульта, плавно переходящей в стену отсека, мне удалось, согнув ноги и подтянувшись на руках, опираясь животом на приборную доску принять почти что вертикальное положение. На панели прямо перед моим лицом горела оранжевое окно уведомления: «Системное оповещение. Аварийное срабатывание системы прерывания гибернации». Под надписью висели варианты возможных действий: «принять», «отклонить», «напомнить позже». Поскольку я решительно ничего не соображал, пришлось нажать «напомнить позже», в надежде на то, что позже, я смогу понять чего от меня хочет бортовой компьютер. Оглушающий вой стих, аварийные огни перестали мерцать и замерли, сменив яркий оранжевый свет на тускло-голубой, что было значительно лучше – мозг прямо физически ощутил спадающую с него шумовую тяжесть. Однако предупреждающие надписи на этом не закончились: «Критическое повреждение транспортной магистрали данных» – «принять», «отклонить», «напомнить позже». Пусть будет «напомнить позже». «Критическое повреждение тяглового реактора» – «принять», «отклонить», «напомнить позже». Жму «Напомнить позже» «Критическое повреждение маршевых двигателей» – «принять», «отклонить», «напомнить позже». «Напомнить позже» Да сколько же их тут? Ага, вот оно: всего 476491 системное уведомление… эдак я всю жизнь буду кнопку нажимать – я смахнул окно с оповещениями в угол экрана и передо мной предстал интерфейс гиберанционного отсека. Захожу в основное меню: Так, вот оно: «Разблокировать отсек». Жму сенсорную кнопку, и её сменяет следующая: «Открыть дверь»… Ну что ж, посмотрим, что тут у нас творится… Я рефлекторно тянусь к кнопке и почти успеваю её нажать прежде чем в мозгу вспыхивает спасительная мысль – а кто сказал что снаружи безопасно? С чего я взял что там хотя бы есть воздух? Система активировала свой последний шанс на спасение – меня. Коли так, значит с кораблём всё очень плохо, а я стою тут голый, на ногах которые меня почти не держат и хочу открыть дверь во внешний коридор… Э, нет. Сначала надо очухаться, освоится, и вообще прийти в себя. Уверенно нажимаю «вернуть», и тыкаю на оранжевую кнопку «Заблокировать отсек» – только ещё незваных гостей мне сейчас не хватало. Зачем тут вообще такие кнопки? А если бы я нажал? И тут же в памяти услужливо всплывает ответ: ничего бы не произошло. Дверь отсека осталась бы заперта, несмотря на нажатую кнопку. На дверной панели есть своя кнопка, которая её и открывает, как только я подойду и прикоснусь к ней своей живой ладонью. А эта, на этой панели, всего лишь включает функционал дверной – двойная защита. Идти я не могу. Да и куда я пойду в таком виде, и таком состоянии? Надо найти одежду, и, желательно, вспомнить как ходят ноги. Я вновь опустился на пол и на руках, лишь немного помогая им ногами, пополз обратно к гибернационной капсуле. Здесь должно быть всё необходимое, и скафандр, и запас воздуха и еда. Я пока ещё не вспомнил все подробности прошлого и устройство именно этого отсека, но в общем карман с аварийным содержимым должен быть где-то в основании капсулы. По-хорошему он, как и крышка капсулы, должен был открыться автоматически, как только человек внутри пришёл в себя. Надо лишь внимательно осмотреть разбудившую меня капсулу и я его найду. Тем не менее на то, чтобы обнаружить еле заметную щель аварийного кармана с необходимыми мне вещами, пришлось потратить не мало времени. Проблема осложнялась ещё и тем, что я почти ничего не видел – глаза застилала мутная пелена, через которую я мог разглядеть кнопки на панели управления, но не едва заметную щель на корпусе камеры. Это, конечно не на всегда, это всего лишь последствия гибернации: когда лежишь в холодном сне больше десяти лет отдельные органы и ткани отключаются полностью или частично, может пропасть слух, зрение или осязание, или даже отдельные функции внутренних органов. Когда организм начнёт разогреваться, чувства и функциональность органов восстановятся… по крайней мере должны вернуться… теоретически. Всё это я знал из учебного курса о гибернационных системах, но лично пока не сталкивался – ещё ни одна моя миссия не длилась больше десяти лет… Да, точно. Это ведь не первый мой вылет. Но предыдущая миссия не длилась так долго. Тогда я заснул только на 10 лет и проснулся уже на орбите Земли после успешного выполнения миссии. Тогда я ещё думал что меня на Земле кто-то ждёт… Потом были ещё миссии, но они были короче, и я был в основном командном составе, а не в резерве… Вспоминать всё это было неприятно, но я решил не противиться воле ассоциативных рядов и позволить мозгу развернуть всю картинку целиком – сейчас даже болезненные воспоминания помогали прийти в себя и вернуть телу функциональность. Она была очень красивая. Я никогда ни до ни после не встречал столь красивых девушек. Помню тот день, когда я впервые её увидел – она шла по пустому коридору офиса и я просто перестал видеть что-либо кроме неё. Знаете… всё было именно так, как показывают в романтических фильмах – все звуки вокруг меня смолкли, а время растянулось так, что, казалось, даже световые частицы замерли в воздухе. Забавно, но я даже не могу сейчас её вспомнить, как она выглядела – в памяти остался лишь смутный силуэт, но даже он вызывает во мне такие сильные эмоции, что по всему телу прокатывается сладостная дрожь. Она прошла мимо, наверное, даже не заметив меня – хотя может быть просто сделала вид, я никогда впоследствии не расспрашивал её о нашей первой встрече, так что до сих пор не знаю этого наверняка – а я так и остался стоять с открытым ртом провожая её глазами и даже слова сказать не мог. Её силуэт, её запах не отпускали меня много дней. С тех пор я видел её каждый раз закрывая глаза… да и сейчас вижу. Я не могу вспомнить цвет её глаз, но силуэт и запах не смогу забыть никогда… Мы встретились снова всего через пару дней – отдел собрался отмечать какой-то видный прорыв – учитывая специфику нашей работы можно наверняка утверждать, что речь о каком-нибудь выдающемся достижении, которое теперь можно найти в учебниках… но я даже повода не помнил, я помнил только её: она зашла не одна, вместе с ней была подруга – девушка, от которой в моей памяти не сохранилось даже имени – и весь мир для меня в буквальном смысле перестал существовать. До нашей встречи я думал что такое бывает только в кино, ну знаете когда показывают героиню, наводят камеру крупным планом, а весь остальной мир замедляют спецэффектами, размазывают, заретушовывают, чтобы зрителю казалось что в кадре нет ничего, кроме её прекрасного силуэта… а оказалось так бывает на самом деле! Для меня весь мир буквально остановился! Кто-то говорил со мной, меня спрашивали о чём-то, возможно я даже что-то кому-то отвечал, но на самом деле кроме этой девушки я не видел и не слышал абсолютно ничего. В тот вечер я так и не нашёл в себе сил подойти и заговорить с ней, хотя скромность никогда не принадлежала к числу моих многочисленных пороков. Я нашёл её уже потом, через друга, который тоже был на том корпоративе. Я узнал где она работает, точнее учится – она была на несколько лет моложе меня, а я ведь и сам в те времена был совсем зелёным юнцом – и встретил её с цветами возле колледжа. Я готовился к долгой осаде и основательно накручивал себя, что такой красавице не может прийтись по душе скромный биоинженер, пусть и подающий большие надежды. Мне казалось, что её судьба – это миллионер из верхнего мира, или на худой конец рекламный агент или богатый доктор, но… она улыбнулась, когда увидела меня, и сказала что я понравился ей ещё в тот самый вечер, когда таращился на неё так, будто она была должна мне денег и отказывалась отдавать. Нет, бастион не пал в первую же ночь, но осада была не долгой и победа была сладостной… но что я мог дать ей? Той кто была несравненно прекраснее всего, что я не только когда-либо видел в жизни, но и вообще мог себе представить? Я ушёл из института. И пошёл работать на Армию – в Общество Экологической Генетики, которое только-только перестало быть гражданской структурой и стало основой Адской Армады Космической Федерации. Это были первые годы Хранганийской Войны, когда вялые стычки с хруунами казались лёгкой забавой для сходящих со стапелей один за одним громад Крейсеров-Ковчегов. И тогда мне пришла в голову эта идея – согласиться стать аварийной таблеткой – правда на Тришу эта мысль впечатления не произвела: – Ну зачем тебе это? Мне не нужны деньги, мне нужен ты и сейчас, а не через 10 лет! – говорила она, едва скрывая раздражение. – Я не могут так, – честно признавался я, – ты достойна лучшего, а этот контракт позволит нам жить в достатке после моего возвращения! Она отговаривала меня, но я настоял, а она обещала ждать – за полёт платили целое состояние, в первую очередь потому, что желающих выпасть из жизнь на долгие годы в принципе было не так уж много, а уж экоинженеров среди них и вовсе были единицы. Зато армия никогда не жалела денег на необходимые ей проекты. Это вам не исследовательский институт – когда ты представляешь армию ты просто говоришь правительству сколько нужно денег, и тебе их дают – всё просто. Мой контракт стоил целое состояние, а работа выглядела не пыльной и безопасной. – Ты будешь моложе меня на пять лет, когда вернёшься… – говорила она, обнимая меня на прощание. – Это не важно, – я гладил её по душистым волосам пытаясь вселить уверенность которой и сам-то толком не имел, – ты самое красивое существо, которое я только мог себе представить, я всегда буду любить тебя… Она обещала ждать… …но не дождалась: – А на что ты рассчитывал? – спросила она со злостью в голосе. Она поправилась, стала старше, но для меня была всё такой же прекрасной, как и в первый день знакомства. Но теперь она больше не была моей. – Да, я вышла замуж, он долго ухаживал, а я была одна, совсем одна! – Я понимаю… – проговорил я. И с тех пор больше не искал с ней встречи. Пройдя дополнительное обучение я побывал во множестве миров, принял участие в нескольких крупных и значимых операциях уже находясь за пультом этого летающего концлагеря… но каждый раз возвращаясь на Землю я чего-то ждал… я ждал что она… даже не знаю… останется одна? Её муж погибнет? Уйдёт к более молодой? Как я собирался это проверить? У меня не было плана… я просто боялся покинуть Землю снова более чем на год... я возвращался снова и снова... но это уже не помогло. Она действительно бросила своего агента ради полковника Астроинженерных Войск – я узнал об этом после возвращения с Саргона 16 – и только тогда осознал, что надежды больше нет. Это была сложная, тяжёлая миссия. Я чуть не погиб там… На первую космическую вахту заступал Малыш Ричи, а с последней вернулся Саргонский Палач. Мои Ночные Кошмары опустошили целый мир… но для чего было это всё, если моя любимая девушка предпочла другого? Несколько недель я не находил себе места пропивая нажитое состояние и пытаясь забыться в обществе случайных женщин... а потом плюнул на всё и согласился на этот долгосрочный контракт. Не знаю о чём я думал... наверное о том, что когда вернусь, её уже может не быть в живых. Эта миссия должна была длиться тридцать шесть лет. К моменту старта дела у старушки Земли шли уже не так хорошо, как прежде. Три десятилетия непрерывной войны стали подрывать экономику Космической Федерации, которая и в лучшие-то годы была федерацией только по названию. Теперь Федерация стала именоваться Союзной Империей. Однако после изменения структуры у Империи возникли и имперские проблемы: по мере усиления боевых действий обострились и проблемы в колониях, которые не хотели идти ко дну вместе с развязавшими войну землянами. И вместо взаимопомощи Союзный Блок всё больше стал превращаться для Земли в обузу. Да, славные деньки Великой Земли похоже миновали. И вина в этом лежала на тех самых тупорылых яйцеголовых академиках, которые никогда не нюхали пороха в поле, а свои толстые умные книжки написали не выходя из кабинетов – начитавшись других толстых умных книжек… Эта чудовищная пропасть между академическим знанием – на основе которого политики принимают свои решения – и реальной работой с реальными объектами как никогда проявилась в хранганийской войне, которую к началу моего последнего боевого дежурства уже называлась Великой. Всё началось за несколько лет до моей первой миссии – когда люди столкнулись с хруунами – антропоморфной примитивной расой с техническим развитием на уровне XXIго века нашей собственной истории. Я, конечно, в той первой операции не учувствовал, но знал о ней из адаптационного курса – после каждого длительного путешествия бойцы тратили несколько недель, а то и месяцев на изучения новейшей истории и современных технологий – того, что пропустили за годы в спячке. Так вот, на колонию хруунов Космическая Федерация наткнулась в секторе Лебедя. Хрууны казались не слишком опасными соперниками. То есть яйцеголовые понимали что подобно землянам – это космическая раса, что уже само по себе было редкостью – но оценили этих антропоморфов как весьма примитивных. И они были правы – земляне, разгромили колонию за пару дней – эти хилые, похожие на людей существа не смогли противопоставить нам ничего кроме примитивных ракетных кораблей и допотопного ядерного оружия… Вот только никому из лобастиков не пришло в голову поинтересоваться – как отсталая раса, с ракетными кораблями, смогла заселить ту далёкую звезду… А ведь боевые специалисты, не вылезающие из боевых походов по дальним звёздам, предупреждали академиков – не может эта планета быть для них родной! Ну не может и всё! Я потом читал протоколы и служебные записки военных и инженеров. Все они в один голос вопили: эта планета – колония. Они-то видели настоящие миры-прародители разума. Там культурные слои повсюду: где не копнёшь – признаки цивилизации; куда не высадишься – поселения, действующие или брошенные… а на Хро Джоносе всё было иначе – заселён один только материк, животные настолько различны по строению и биологическому составу, что их общее эволюционное прошлое под большим вопросом, и так далее… В общем, так в итоге и оказалось. Земляне довольные победой заселили этот мир, и ещё две соседние системы… а через 10 лет на планету опустились межзвёздные корабли с вооружением на голову превосходящим всё, что было нам известно. Федерацию вынесли из двух звёздных секторов прежде чем политики осознали всю глубину произошедшей катастрофы: за самостоятельную цивилизацию они приняли дактилоидных колонистов, причём не просто колонистов, а колонистов подчинённой расы. Настоящими хозяевами спорного мира оказалась далёкая рептилоидная цивилизация получившая названия по имени Хрангана – звезды, где люди столкнулись с ними впервые. Ошибка была тем обиднее, что этих самых хранганийцев люди впервые встретили ещё на Джоносе. Хрууны кормили и содержали каких-то странных ящероподобных животных, зачем – непонятно. В отличии от всей остальной живности этих ящеров они нигде не использовали, поэтому академики посчитали их чем-то вроде наших собак или кошек – ну конечно, их кормят, поят, одевают, а пользы от них никакой! – и поэтому земляне просто вырезали всю популяцию – несколько миллионов лупоглазых пушистых зверюшек с очень большим мозгом и весьма развитыми передними конечностями… и настоящих хозяев этого мира. Разумеется узнав о произошедшем геноциде хранганийцы пришли в ярость и принялись выносить людей из одного сектора за другим. Тогда-то учёные и создали эти корабли – на одном из которых я находился сейчас – Адский Флот Ковчегов-Сеятелей – а Общество Экологической Генетики превратилось в грозную боевую организацию. Поначалу люди довольно быстро вернули себе разгромленные сектора, пока не столкнулись с основными силами противника у Сигмы Лебедя. Тут-то и стала понятна вся боевая мощь рептилоидов – их военные корабли превосходили земные на голову, хотя у них и не было ничего равного нашим Биоинженерным Линкорам. Война стала позиционной и перманентной, она длилась больше четверти века к тому моменту как я подписал второй контракт. Наша миссия была очень важна – мы должны были обойти ядро галактики с другой стороны, основать форпост за секторами контролируемыми хранганийцами, и ударить с тыла по их основным производственным мощностям, пока остальные Сеятели будут взламывать систему за системой и стагивать на себя передовые силы противника. Это был самый долгий боевой контракт, который я когда-либо подписывал. И один из самых долгих в новейшей армейской истории – тридцать шесть лет. Тридцать шесть лет холодного сна в аварийной гибернационной капсуле. За это время люди должны были основать колонию и развернуть производственную базу в системе Стигай – жёлтого карлика с массой чуть больше Солнечной. Нашей целью была третья планета системы, которую мы так и назвали – Стигия. Это суперземля на 20% больше нашей праматери по массе и почти вдвое по площади поверхности в самом разгаре жизненного цикла, постоянной вулканической активностью – как следствие довольно плотной атмосферой (почти втрое плотнее Земной) и развитым парниковым эффектом. Планетка так себе, но главной её ценностью было то, что в обычных условиях стало бы главным доводом против колонизации – колоссальная удалённость от всего цивилизованного мира: почти на сотню световых лет вокруг Стигая вообще не было звёздных систем с планетами способными поддерживать жизнь земного типа – как вы понимаете хранганийцам тоже нужны были условия похожие на земные, иначе мы бы с ними вообще никогда не пересеклись. Планета не излучала ни в одном из известных нам информационных диапазонов (ни радио волн, ни лазерного излучения, ни туннельного расширения), так что люди не должны были столкнуться здесь с серьёзным сопротивлением – после истечения контракта я собирался уйти в отставку, а ещё лет через пять-десять война должна была закончится нашей победой… но видимо что-то пошло ни так. Немного освоившись в глубинах собственного прошлого, я решил освоиться и в пространстве – и с новыми силами продолжил поиски аварийного схрона, обшаривая основание гиберанционной капсулы практически на ощупь: зрение моё ещё до конца не восстановилось. Сколько времени ушло на поиски сказать трудно, периодически я уставал и валился на тёплый пол чтобы тупо потаращиться в слабо фосфоресцирующий потолок. Устройство гибернационного отсека я так и не вспомнил, хотя наверняка должен был его знать: в этот раз выход из гибернации вообще давался мне очень тяжело – после десятилетнего сна предыдущего контракта я просто вылез из камеры, встал, и пошёл по своим делам… ну может отлежался чуток, да вкус отсутствовал несколько часов – но сейчас мне было тяжело даже ползать. Видимо я провёл в холодном сне значительно больше времени – истёк мой контракт или нет, но с момента заморозки точно прошло гораздо больше десяти лет. Аварийная камера отыскалась в итоге с другой стороны – противоположной той, с которой я вывалился. Тонкую чёрную полоску щели и с нормальным-то зрением рассмотреть было трудно – могли бы и подсветку сделать – хотя, наверное, предполагалось что я буду помнить устройство капсулы и отсека… однако пока мозг подводил меня также как глаза и ноги. В боксе нашлась одежда, силовой скафандр и несколько упаковок с едой – водным раствором каких-то высокоэнергетических соединений, необходимых минералов и белков… кстати… вода, белки, сахар… мне же должно было вводится это и во сне? Я прислушался к ощущениям внутри организма, в котором ледяной холод уже окончательно отступил – ничего: ни пить не есть не хочется. Ладно, это ещё ни о чём не говорит, кто его знает, как будут восстанавливаться ощущения после столько долгого сна, да ещё и при аварийном пробуждении, так что хотя бы одну упаковку стоит выпить. Откупорив пачку, я не отрываясь выдавил всё её содержимое себе в рот – совершенно безвкусная дрянь, как будто выпил раствор мела, может у неё и питательная ценность такая же? Я осмотрел упаковку и внимательно прочитал состав – белки, жыры, углеводы, минералы, витамины… вот надо же, мне ведь раньше не доводилось пить этой дряни, может она такая и должна быть? Не поднимаясь с пола, я натянул на себя бельё и что-то похожее на матерчатый комбинезон, по ощущениям неожиданно приятный. Одеваться лёжа было неудобно, но я всё-таки справился; после чего, наверное не менее получаса, просто лежал на полу созерцая потолок – небольшое физическое упражнение вымотало меня невероятно. Дальше настала очередь силового скафандра, на удивление с ним дело пошло гораздо проще – ведь это был не обычный скафандр. Для нас, аварийщиков, армия разработала специальные боевые машины, сходные с силовыми экзоскелетами штурмовиков. Только гораздо более подвижные, компактные и потому намного более лёгкие. Всё-таки штурмовику не нужно пробираться по узким техническим ходам между переборками, а из инструментов его руки должны справляться лишь с автоматическим бластером. Наши же костюмы были вариацией на тему снаряжения спецназа – легкие и подвижные, они, тем не менее, – насколько это возможно для такого объема и веса оборудования – увеличивали силу мышц и обладали колоссальным запасом прочности. Пластичные элементы конструкции подстраивались под форму тела, а активная защита была в состоянии нарастить броню и изменить структуру корпуса для отражения внезапной атаки за тысячные доли секунды. В общем костюм наделся практически сам собой, более того – о чудо военной инженерии – в нём я смог не просто подняться на ноги, но и довольно успешно на них стоять. Приняв форму моего тела, костюм зарастил стыки на крепежах и только шлема не доставало мне, чтобы выйти куда угодно: от жерла вулкана до открытого космоса… хм… а это мысль, корабль-то повреждён, кто вообще сказал что за дверью есть воздух? Хорошо что я её сразу не открыл чтобы посмотреть… Я выпил ещё один питательно-энергетический коктейль. Снова попытался встать опираясь на гибернационную капсулу – в силовом скафандре это удалось без труда. Я неуверенно отпустил руки и попытался сделать несколько шагов на трясущихся ногах… С первого раза это у меня не вышло, хотя мне и удалось сохранить равновесие – точнее за меня его сохранял скафандр, я прямо чувствовал как масса перетекает по корпусу делая из неуклюжего человека подобие гироскопа. И всё же не смотря на поддержку скафандра эти упражнения сильно меня измотали. Я тяжело опустился на пол, с намерением немного отдохнуть и прийти в себя, но незаметно для себя свернулся калачиком и задремал на тёплой мягкой поверхности провалившись в нормальный, обычный, человеческий тёплый сон.