Стоя на краю света

3:00. Андрэ позволил Кику занять свою комнату для тренировки. Кику знал, что прежде всего придётся орудовать пистолетом, но произойти может что угодно, и тогда катана будет его единственной надеждой. Последний час он натачивал её и сейчас практиковал атаки, будто бы не владел холодным оружием в совершенстве. Металл свистел так же, как и в день, когда она получил её. Кику закрыл глаза и навострил уши. Один за другим он наносил удары невидимому врагу, представляя, как тела падают на землю. Удар, и ещё удар, и ещё... — Аккуратно! — глаза Японии распахнулись, и перед собой он увидел Ивана, едва увернувшегося от лезвия катаны. Иван поднял глаза с оружия на лицо Кику. — Ты, я вижу, воодушевлён. Двумя пальцами он отодвинул от себя меч. Кику уставился на него в ответ. Иван улыбался — искренне, что было очень странно. — Я следил за тобой, пока ты был с закрытыми глазами. Уверен, что тебе нужна эта тренировка? Ты готов. Уже давно готов. — Иван усмехнулся. — Не буду тебя отвлекать. Даже спустя сто лет я бы не хотел столкнуться с тобой в бою. Я рад, что мы с тобой на одной стороне. — С этими словами Иван вышел. Кику стоял, смотря ему вслед. Он почувствовал тяжесть металла в руке и поднял меч, смотря на своё отражение в лезвии. Его лёгкие наполнились духом уверенности.

***

3:30. Чёрт возьми, хватит смотреть на него. Людвиг продолжал перематывать в голове эти слова, но каждый раз, когда его рука хоть на миг тянулась к бесценному предмету, он одёргивал её, отказываясь расставаться с чем-то настолько важным. Ему не стоило открывать сумку, не стоило проверять на всякий случай, нет ли там чего-нибудь, что помогло бы ему дальше. Вместо полезных вещей он встретился лицом к лицу с ностальгией, и его усталые глаза болели каждый раз, когда он перечитывал письма, которыми обменивался с братом. Он цеплялся взглядом за каждый изгиб букв и каждую кляксу на пергаменте. Людвиг думал: увидев письмо Гитлера после его смерти, увидит в нём вечную красоту — но в конце концов он видел лишь прежний ужасный, неряшливый почерк того же Гилберта. Его дыхание задрожало. Но что привлекло его внимание больше всего, что заставило его провести почти полчаса на коленях утопая в собственном горе, это предмет, выпавший из вороха страниц. Карманные часы были настолько изношены, что серебристое покрытие оставалось тонким слоем пыли на пальцах при каждом касании. Людвиг почувствовал, как лицо нагревается и глаза начинает болезненно щипать — пробоина в плотине перед потопом. Стрелки часов не двигались, упрямо показывая полночь. Людвиг несколько раз порывался нажать на кнопку сверху, запустить механизм, но опасался, что, нажми он её — останется навечно сидеть в углу и смотреть на эти часы. Часы были помяты и изрезаны царапинами — типичный внешний вид любой вещи, принадлежащей Гилберту. Людвиг усмехнулся — с его губ едва сорвался горячий воздух. Он думал о кармане, в котором лежали часы, о запахе ткани вокруг, обо всем местах где они побывали, и о руках, в которые неизменно возвращались. Он был так погружён в часы, что не заметил, как кто-то подошёл к нему со спины и обнял за талию. На плечо опустился чужой подбородок, и хорошо знакомая рыжая прядь защекотала шею. Феличиано молчал, за что Людвиг был ему благодарен. Даже упоминание имени Гилберта в этот момент сломало бы его окончательно. Вместо слов итальянец лишь крепче обнял его и прижался лбом к напряжённому месту между его лопаток. Постепенно, с его помощью, Людвиг возвращался в настоящее время. С глубоким вздохом Людвиг сложил письма обратно в сумку, а часы убрал себе в нагрудный карман. Когда он наконец был готов встретиться лицом к лицу с Феличиано, тот вложил в его руку что-то холодное и гладкое. Итальянец прижался к его лбу губами и удалился, будто его и не было. Несколько мгновений Людвиг смотрел ему вслед, а после посмотрел в свою открытую ладонь. В ней лежала простая металлическая цепочка. Немец прочистил горло от застрявшего в нём кома и пропустил цепь сквозь отверстие на часах. Поднявшись с места, он не оглядываясь решил, что пришло время собираться по-настоящему, с цепочкой Феличиано вокруг шеи и часами Гилберта над сердцем.

***

4:00 Его пальцы все время возвращались к шрамам на руке — тех, что хранили в себе столько потерянных возможностей. Что бы он ни делал, его пальцы рано или поздно оказывались на клочке ткани на предплечье, аккуратно гладя края и обводя причудливые узоры-огурцы. Таких прикосновений была достойна эта бандана, и их же заслуживал тот, кто когда-то принял её в подарок от Мэттью как знак его преданности. Мэттью покачал головой и продолжил перезаряжать свою винтовку опытными движениями. Бандана на руке напоминала о платках, которые дамы оставляли рыцарям во французских сказках, которые Франциск рассказывал ему на ночь в детстве. Но Мэттью не был рыцарем, и Садык уж точно не был хрупкой барышней. Он был готов засмеяться, но шершавая ткань напомнила ему, почему этого делать не стоит. В голове пронеслись строчки из Призрака Оперы, и пальцы снова оставили винтовку, возвращаясь к бандане. Чем дольше он касался её, тем легче было представить, что под его руками была чужая кожа, тёплая и мягкая, покрытая румянцем и тонким слоем пота. «Возможно, когда наша тысяча и одна ночь пройдёт, мы сможем быть вместе, в любви и счастье. А до тех пор, наша история будет продолжаться, и мы доверим судьбе решать, будет ли наш конец счастливым.» Судьба достаточно поиздевалась над ним. Где-то далеко от них солнце восходило на горизонте, и Мэттью твёрдо решил вернуть себе всё, что судьба отобрала у него с незапямятных времён. Какой бы жестокой и неприкосновенной судьба ни была, он знал, что сможет перехитрить её, как торговец в сказке, перехитривший джинна. Он поймает её, запечатает в лампе и будет нести в кармане, призывая к себе только в те случаи, когда она ему понадобится. Он затянет бинты вокруг своих рук потуже и будет надеяться, что больше никогда не оступится. Если бы никто из них никогда не брал контроль над судьбой, не было бы никаких стран, и никакой истории. Он был готов биться за свой счастливый конец, и плевать, что судьба об этом думает.

***

4:30 Её запасы табака закончились. Дожевав последнюю щепотку, она плюнула в два раза дальше, чем в прошлые разы. Табак ударился о стену и потёк вниз коричневой струёй. Она давно уже не жевала табак; она вообще много чего давно не делала. Вкус табака был хорошо знакомым и напоминал о жужжании цикад, тёплых летних вечерах и запахе свешескошенного сена. Она сидела на пороге своего дома, штанины её джинсового комбинезона были закатаны до колена, и одна из лямок упала с плеча куда-то на уровень пояса. С плетёного стула позади храпел старый толстый кот. Она почти ощущала чесотку от соломеной шляпы на своей голове. И шаги. Она слышала шаги в своём доме, слышала скрип половиц на крыльце, слышала, как эти шаги сопровождали её на прогулке между стогами сена и пасущимися коровами. Она чувствовала волосы, падающие на её голое плечо, руки, обвивающиеся вокруг её талии, звонкий голос, просящий её вернуться внутрь, подальше от комаров, безжалостно кусающихся в сумерках. В мгновение Ред перенеслась на столетия назад, далеко от её дома в тёплых югах, ближе к её второму дому, ближе к щекочущим волосам, сильным рукам, и голосу, нежному только для неё. — Вау… Они лежали в постели, пытаясь отдышаться. Ред слезла со своей партнёрши, укладываясь рядом. — Так тебе понравилось? Пенни устало засмеялась. — Если бы мне не понравилось, я бы не сказала «Вау», тебе не кажется? — Душнила. — Ред усмехнулась и наклонилась, чтобы поцеловать её. Пенни ответила с воодушевлением, раскрывая губы, чтобы впустить язык Ред. Пенни застонала, и рука Ред скользнула к теплу между её ног. — Джинни, нет. Мы уже трижды это сделали. — Надо пользоваться моментом, пока я в настроении. Или ты хочешь снова поссориться? Пенни закатила глаза. — Не я обычно начинаю ссориться. — Давай ещё поссоримся на тему того, кто начинает ссориться. — вздохнула Ред, взяв в руку одну из мягких грудей Пенни, — А может мне хочется поссориться? — Зачем? — Для примирительного секса. — Джин, у нас весь секс примирительный. — А это тогда что? — спросила Ред, проводя пальцем по красному соску Пенни. Её дыхание сбилось, но в глазах Пенни остался тот строгий взгляд, который Ред так ненавидела. — Успокоительный секс. В экономике сейчас полная разруха. Отец говорит, что делает всё возможное, но выглядит он измотанным. Дилан выглядит так, будто в любой момент упадёт в обморок от усталости. — Хватит об этом говорить, настроение сбиваешь. — Но это же и меня касается. — ответила Пенни, и Ред нахмурилась, — Уже несколько раз приходилось звать военных, чтобы прогнать протестующих у нас в штате и ещё много где. Чем больше людей сажают в тюрьму, тем злее становится толпа. Я не знаю, как долго мы сможем так жить, Джинни. Я так устала… — Я заметила. Обычно тебя хватает на пять заходов. — Джинни. — Да, малыш? — Я серьёзно. — В последнее время все такие серьёзные, что бесит. Мы можем хотя бы в постели забыть об этом? — Не могу я забыть, Джин. — рявкнула Пенни. — И ты не можешь. Нельзя просто игнорировать происходящее, будто всё в порядке. Нужно обсуждать, придумать план… — Обязательно придумывать планы сразу после секса? Ты слишком много думаешь. Пенни села на кровати, давая одеялу упасть с её обнажённого тела. — А ты не думаешь вообще! Ред села вслед за ней. — Хочешь это обсудить сейчас? Видишь, ты всегда начинаешь первая. Я знала, что если пересплю с тобой в этот раз, ты обязательно будешь всё усложнять! — Ты невыносима! — Пенни со злости швырнула подушку в лицо Ред и встала с кровати, — Разве ты не видишь? Это конец света, Джин! Ред отбросила подушку в сторону с рыком и тоже встала. — Хватит паниковать, когда ничего ещё не случилось! Из-за этой паники наши братья и сёстры находятся в постоянном страхе. — Им следует бояться! — Пенни начала натягивать одежду в спешке, — Им приходится волноваться не только о бунтующей публике, но и о слишком раслабленных родственниках! Ред раздражённо наблюдала, как Пенни надевает бюстгальтер и футболку. — Почему мы никогда не можем просто уснуть вместе и проснуться счастливой, нормальной парой? — Потому что мы не пара, Джинни. Ты думаешь, нормальные пары постоянно спорят, расстаются на несколько недель, и потом сходятся, чтобы переспать и снова разойтись через одну ночь? Джин, мы полтора века вертимся в этом чёртовом колесе сансары, а ты всё ещё удивляешься, почему мы не можем мирно провести вместе ночь? Ред села обратно на кровать, наблюдая, как Пенни одевается. Когда она закончила надевать обувь, Ред пробормотала: — Так что, слова «я люблю тебя» ничего для тебя не значат? Пенни развернулась в дверях. — Значат, Джинни. Только поэтому я продолжаю возвращаться к тебе столько лет. Но если ты правда любишь меня, попробуй относиться к тому, что я говорю, серьёзно, а не превращай всё в шутку. Прощай, Вирджиния. Она ушла, и Ред никогда больше её не видела. Волосы, руки, голос исчезли в мгновение, вытягивая Ред обратно в жестокую реальность. Она провела пальцами сквозь свои короткие волосы, так, как раньше делала это Пенни, когда они были вместе и влюблены, но никакое прикосновение не сможет вернуть ей прошлое. Впервые за много месяцев Ред позволила себе признать, что скучает.

***

5:00 Феличиано хотел немного побыть наедине со своими мыслями. И голосами. Непрекращающимися голосами. Падающие звёзды. Нет места. Держи небо. Кровавая голова. Они шептали без остановки, и что-то в глубине сознания Феличиано отвечало им Остановите их. Он лежал на своей койке больше часа, и даже призрачное воспоминание о губах Людвига не помогало успокоиться. Его мысли бегали будто по кругу, пытаясь найти ответ на вопрос — почему эти голоса преследовали его? С каждой минутой они становились громче, настойчивее, больнее. Его барабанные перепонки болели так, будто по ним без остановки ударяли ножами. Его мозг будто отекал в голове, готовый взорваться. — Удержите его… — прошептал Феличиано, зажмурившись, надеясь, что голоса скоро утихнут, если он будет произносить то, что они бормочут, вслух собственным голосом. Зайди кто-то в комнату в этот момент, и он бы не знал, как отреагировать. — Остановитесь, умоляю, прекратите. — Феличиано схватился руками за голову и потянул за волосы. Перестаньте, прошу, просто перестаньте. Я сделаю всё, что вы просите. Я пойму, почему. Я помогу, ладно? Просто замолчите. Вдруг голоса испарились, будто их и не было. Феличиано сел на месте, выдыхая от облегчения. Он повернулся, перекидывая ноги через край койки, и тут же вновь напрягся, когда хор голосов вернулся. Ты дал слово. Звёздам место на небесах. Голос Священной Римской Империи отозвался эхом в ушах. Вы сможете удержать их. Вместе. Ты дал слово. Вторили голоса Древних. — Да. — сказал Феличиано вслух, отталкиваясь от койки дрожащими руками. — Я обещаю. Он не был уверен, что именно обещает, но пути назад у него не было. Ради Священной Римской Империи, ради Дедушки Рима, ради Ловино, ради всех, кто ещё остался жив, он вернёт мир на планету. Они исправят это вместе, но в этой миссии Феличиано будет отделён от всех. Отделён, но не один. Ты дал слово. — Я дал слово. — ответил Феличиано, чувствуя, как новые голоса поддерживают его, дают ему силу поднять всё на свете, даже небо.

***

5:30 За несколько минут до утреннего сбора войск, страны собрались в главном зале бункера. Несмотря на тревогу, они были бодрее и решительнее, чем когда-либо, обдумывая в голове план «Шах и Мат». Мэттью почувствовал, как что-то коснулось его руки. Стоявший рядом Франциск прижался к его виску губами. «Будь осторожен, малыш.» Уместнее было бы сказать «не дай мне видеть твоё мёртвое тело», но Франциск не хотел это говорить, а Мэттью точно не хотел это слышать. Рядом с ними Людвиг наставлял Феличиано не теряться и не отставать от остальных, на что Феличиано монотонно отвечал «Я обещаю». Все были одеты в стандартную чёрную униформу Организации, с военными стрижками и масками, закрывающими лица. Никто не смел смотреть друг другу в глаза, слишком погруженные в воспоминания о мире таком, каким он был раньше — несовершенным, но всё ещё принадлежавшим им. Чем дольше они оставались в бункере, тем сильнее росло предательское желание остаться под землёй навсегда, умереть всем вместе, а не разбросанными по разным точкам. Ред громко сплюнула прежде чем войти в комнату. Она выглядела более усталой, чем обычно. — Ну что ж. — вздохнула она, — Начнём. Среди громко бьющихся сердец и тяжёлых вздохов, Людвиг завёл карманные часы на полночь и нажал на кнопку.

***

6:00 Контрольная панель мигала, будто в предвкушении. Камеры передавали на его экран движения в тоннелях. Он усмехнулся, наблюдая за тем, как два пьяных мужчины в седьмом отсеке споткнулись друг об друга в попытке добраться до своих казарм. Завтра он позовёт их на выговор. Они слишком много пили… и их еженедельные образцы генетического материала не соответствовали стандартам программы Размножения. Среди будущих солдат алкоголизма не будет — его офицеры будут следить за этим. Их зависимость должна идти ему на пользу, а не во вред его планам ради минутного удовольствия. Если, конечно, Верховный Владыка не позволит им. Он поднял взгляд на экран перед собой, занимавший почти всю стену. Часы на экране пробили ровно шесть утра. Этот день он запомнит надолго. День, когда он явит миру свою истинную силу. Когда всё кончится, у него в руках будет вся власть, которая была нужна ему для исполнения своей миссии. Ему воздастся по заслугам, и он проживёт остаток своей жизни в роскоши и достатке, пока его надрессированные букашки расползаются по свету в попытках угодить власти, которая в прошлом их не интересовала. Они тоже получат по заслугам. Вновь взглянув на часы, Верховный Владыка протянул пальцы к рычагу, который запустил бы утренний подъем и послал бы рой его покорных мух на службу. Он слышал их даже из своих палат, вдалеке от их непрекращающегося жужжания. Он наблюдал, как солдаты заполонили тоннели и направились к месту сбора. Мухам было самое место в канализации. Его палец переместился к другому переключателю, который он мечтал использовать много месяцев. Он поднял рубильник, и до его ушей донёсся изменённый помехами голос. В который раз он посетовал про себя, что позволил своим людям использовать столь примитивные технологии. — Да, мой Великий Верховный Владыка священного Братства Людей? Титул был определенно длинный, но в конце концов не ему приходилось его произносить. Он наклонился вперёд. — Время пришло. Это было всё, что ему требовалось сказать. Человек на другом конце провода ответил: — Слушаюсь, Верховный Владыка. Линия оборвалась. Владыка улыбнулся и откинулся на кресле, скрестив пальцы в ожидании. Настало время действовать.