Свалился

      Игорь ненавидит ссоры с Матвеем. Такие вот прямо Ссоры, с отвратительно большой буквы, когда послать друг друга на хуй – за милое дело, когда обещаешь себе больше никогда-никогда ни слова, когда «всё, это конец, баста». Ненавидит он их, потому что вот именно такая – первая.       Ведь каждый раз до этого всё их плохое настроение, неудачные матчи, непонятки в личной (их) жизни решались совсем по-другому. Пусть не сразу, пусть кто-то из них позволял себе немного подуться, пообижаться, посмотреть отрешённо в стену или даже что-то разбить в пылу негодования, но потом они говорили. Долго, основательно и со всей честностью. Каждый из них был свято уверен, что только на честности можно построить отношения любого рода. И только в таком случае можно решить проблему, а не спустить её на тормозах, оставляя слона в посудной лавке, который своим неосторожным движением мог похерить месяцы упорной работы над этими самыми отношениями. Было ещё проще, если они находились рядом: не через экран айфона последней модели, не голосом в красных наушниках, не на расстоянии в энное количество километров, а вот здесь, прямо на этом модном новом диване, тогда прикосновения говорили лучше всяких слов.       Вот Сафонов, например, был по своей природе кинестетиком, и ему не очень-то в этой жизни нужны были разговоры. Да, он был не прочь потрепаться о чём-то совершенно обыденном и неважном, посмеяться, послушать глубокий голос Игоря и его очередную историю о том, что натворила Мира, но когда ситуация вокруг накалялась и чувствовалось, будто вот-вот и черта, ему было вполне достаточно крепкого плеча рядом и переплетённых в замок пальцев. Это было вместо тысячи «извини», «был неправ», «погорячился», «мы вместе», «ты всё сможешь», «завтра будет лучше». И Игорь прекрасно знал об этой черте, знал о том, что просто нужно быть рядом. Безмолвно окутать своей уверенностью, обнять, даже когда у Матвея напряжены плечи и руки сложены на груди в защитной/закрытой позе. Уложить его буйную голову на своё плечо, даже если Мотя делает вид, что сопротивляется и что о-оочень возмущён. Потрепать по волосам, если всё же этот кошак, гуляющий сам по себе, в руки не даётся, а только фыркает да кусается.       Правда, иногда и сам «кот» был виновником сложившейся ситуёвины (не всё же Дивею отдуваться). В таких случаях Матвей включал несвойственную ему замурчательность и всеми силами выпрашивал ласки. Притирался сбоку, стараясь поднырнуть под руку, бодал лбом подбородок или кусал за сильное плечо. Игорь честно старался играть в «отстань, я злюся», но его хватало ненадолго. Ну, это же его родной любимый Мотя, тут хмурься, не хмурься, а оттаять приходилось моментально.       Все эти манипуляции были их бессловным, молчаливым «мирись-мирись». Потому что через прикосновения, ощущения, тепло тела гораздо проще передать свои чувства и эмоции, заставить прочувствовать, понять другого и осознать смысл неозвученных, висящих на периферии фраз. Да и нет у них так много времени на обиды и тыняния по углам. Моменты, когда вместе, они и так собирают по крупицам, коллекционируют и берегут, томясь в ожидании новой встречи.       На расстоянии же в сотни километров «больше не дерись» организовать гораздо сложнее. Но на выручку уже приходят слова через рот. Не банальное «прости», потому что были виноваты оба. Скорее детское и наивное «я рядом» в голосовом.       Но это помогало, когда бытовая перебранка, когда просто устали от расстояния и отсутствия тепла, когда накопилось раздражение, и уже просто не было сил его держать внутри себя. Но они затухали так же быстро, как и вспыхивали, не оставляя после себя даже дыма. Так было обычно.       Сегодня же Дивеев понимает, что с первой секунды разговора что-то идёт не так. Матвей очень дёрганный и взвинченный, на любой вопрос агрессивно зыркает и отвечает односложно, и всё время хмурит свои светлые брови. Игорь неосознанно сам начинает заводиться, а лёгкое негодование уже зудит под кожей, но Дивеев понимает, что так неправильно, что оно того не стоит. Пытается даже себя отрезвить, остановить, кидает казалось бы совершенно мирное:       – Моть, ты успокаивайся, а я пока Миру пойду выгуляю.       Но Сафонов будто меняется на глазах, поджимает пухлые губы и практически выплёвывает:       – Ну и вали.       На этом звонок обрывается. И будь Игорь чуть-чуть рассудительнее, умнее или, может быть, взрослее, он бы правильно оценил ситуацию и не дал бы себе снова набрать номер Матвея. Переждал бы, сходил бы действительно на прогулку с собакой, преданно ожидающей его у двери. Но незаслуженное, обидное даже «ну и вали» звоном стоит в ушах.       Что они говорят друг другу дальше – запомнить не получается. Дивеев на сто процентов уверен, что он бросает упрёки в истеричности и «капитаны такими не должны быть». Последнее, кажется, бьёт Матвея больнее всего. Он отворачивается от экрана, словно получил оглушительную пощёчину и практически шепчет в пустоту:       – Желаю найти себе другого.       За секунду до того, как сбросить вызов, Матвей поворачивается, и Игорь видит его грустные, наполненные болью глаза.       Дивеев весь вечер мечется по квартире как раненый зверь. Он знает, что был неправ. Знает, что много чего из того, что было сказано им – не должно было прозвучать. Не в адрес его Моти точно. Но внутренний голос твердит, что такого к себе отношения он терпеть тоже не должен.       Всю следующую неделю в «эфире» тишина. Никто не пишет друг другу первым, никто даже не думает извиняться. И если в перепалке по поводу Миры Игорь чувствовал свою вину (хоть и не понимал, в чём конкретно виноват), то сейчас он осознаёт, что слова Сафонова очень сильно ударили по нему. «Ты думаешь только о себе, о том, чтобы тебе было комфортно, о том, чтобы тебя поддерживали, о тебе волновались, тебя уговаривали. Я не нянька тебе, чтобы подтирать за тобой сопли», – бьёт под дых. Игорь даже не думал, что для Матвея их отношения выглядят именно так. Что он легко и просто забудет, как Игорь убеждал его, что все неудачи, даже такие нелепые, как в матче с Зенитом – это тоже своеобразный опыт. Что в матче со Спартаком он точно сыграл бы надёжнее, чем Егор. Забыл Сафонов и о том, как был счастлив и горд Дивеев, когда узнал о его капитанстве. Ведь Игорь видел прекрасно, что вратарь практически грезил об этой заветной повязке. А вот, в пылу ссоры оказалось, что Игорь – подлый эгоист, думающий только о себе.       О словах про капитана Дивеев начинает жалеть только через пару дней. Как и положено тугодумным защитникам, до него не сразу доходит, что он, похоже, ударил по самому больному. Ведь именно капитан вывозит на себе все неудачи команды. А когда капитан мало того, что вратарь, и каждый пропущенный гол – на его совести, так ещё и молодой вратарь, который ещё не успел обрасти бронёй, способной спрятать его от мнения окружающих или научить жить с ним, но не придавать ему значения. Даже Акинфеев иногда сбоил. Даром, что опытный и слышал за свою карьеру много всякого. Матвей же проводит этот и следующий день за стенами квартиры, практически не контактируя с внешним миром. Отбивает короткое «понял» о переносе тренировки на час позже и напоминает себе хоть иногда есть, потому что Ганчаренко не очень понравится, если он свалится без сил прямо в воротах на ВЭБ-Арене.       Игоря видеть абсолютно не хочется. Потому что фраза, брошенная вскользь, промежду прочим, ударила очень больно. Почему-то именно вчера все решили указать ему на то, какой из него вышел хреновый капитан. Казалось бы, команда должна была успокоиться после матча с Сочи, переварить этот проигрыш и идти дальше, но Саша Мартынович так не считал, когда на Ионовское: «Главное – не пропустить первыми», он повернулся к Матвею и процедил:       – Капитану нашему об этом скажи.       «Капитану» звучит с ядом и иронией, будто во всех бедах Краснодара реально виноват только Сафонов. Матвея это задевает, но он понимает, что сейчас правильно – смолчать, чтобы не накалять обстановку ещё больше. Да, через несчастные полчаса Мартынович извинится перед ним, скажет о том, что просто слишком огорчён тем, как складывается у них эта часть сезона, раздосадован результатами команды и их неспособностью взять себя в руки. Потреплет Мотю по светлым волосам и станет убеждать, что Матвей – хороший капитан.       Только сам Сафонов уже не может гордиться своей новой ролью в команде. Ему начинает казаться, что он совершенно не достоин этой повязки, что правда виноват во всех проигрышах и пропущенных голах. Что виноват в декабрьской травме и плохом выступлении Краснодара в Лиге Европы. В этот самый момент здравомыслие полностью покидает его, заменяясь на самокопание, такое привычное для одного небезызвестного защитника. Всю дорогу до своей квартиры Матвей накручивает себя, забывая обо всех спасениях и сейвах, оставаясь один на один с нелепыми голами Зенита и Сочи.       Поэтому совершенно не удивительно, что к моменту созвона с Игорем он едва ли способен полноценно участвовать в разговоре. Но катализатором становится Дивеевское «успокоишься». Матвей что-то рычит в камеру (даже если постарается – не вспомнит) и сбрасывает. И в этот момент он совсем не думает, что ему реально нужно успокоиться и взять себя в руки. Понять и осознать, что Дивеев не сказал ничего смертельно оскорбительного.       Как же жаль, что Игорь решает перезвонить.       Так громко и яростно вратарь не ругается даже на поле и даже на Кайо. Пелена злости настолько застилает глаза, что он видит на экране не любимого человека, а чуть ли не злейшего врага, которого хочется укусить побольнее, задеть, зацепить. Только он не замечает, что переходит черту, и Дивеев кусает в ответ. Один раз, но точно и очень больно. На глаза наворачиваются предательские злые непрошенные слёзы, и он отворачивается, чтобы выдать само собой разумеющуюся вещь: если он всем не такой – найдите другого.

***

      Неделя до матча в Москве пролетает стремительно и до отвратительного быстро. Сафонов впахивает на тренировках, каждый раз твердит себе, что он достоин капитанской повязки, что ему она досталась не за красивые глаза, и не потому что это была прихоть Мурада Олеговича. Выстраивает по крупицам внутреннюю уверенность в собственных силах и возможностях, пытается доказать себе, что он может всё и даже немного больше. Алексей Валерьевич видит то, с какой убойной самоотдачей работает один из самых способных вратарей (которых ему доводилось тренировать), и не понимает, радоваться его такому стремлению или наоборот стоит бить тревогу и приглашать главного тренера. Только Виктора Михайловича никуда звать не нужно. Он сам видит, с каким бараньим упорством работает Матвей, и только тяжело вздыхает, понимая, что эти уже, казалось бы, взрослые лбы, на самом деле такие ещё дети. Подверженные влиянию и косым взглядам окружающих, стремящиеся всё время кому-то что-то доказать, иногда наступая на горло здравому смыслу. Его, конечно, не может не тешить то, с каким рвением готовится к принципиальному (больше для самого Ганчаренко) матчу его лучший вратарь и капитан, но ощущение, будто не всё так просто и столько приложенных сил, отнюдь, не связаны напрямую с грядущей встречей с грозным, хоть и подбитым, соперником. Эта мысль не покидает его даже когда он переступает порог родного чужого стадиона. Он хмурится и обещает себе, что если на следующей тренировке Сафонов продолжит себя так вести, то должен будет состояться не очень приятный разговор о том, кто они и чего они хотят от своей карьеры. Но Виктор Михайлович надеется, что этому разговору не суждено состояться. Да и не маленький Матвей уже, чтобы ему читать нотации и рассказывать, что нужно делать со своими (лишними) эмоциями.       Сафонов же и сам всё прекрасно понимает, но готовится к этому матчу так, будто сегодня решится вопрос чемпионства. Только для него такие тренировки ещё и способ выбросить всё лишнее из головы. Он же ведь, на самом-то деле, жуть как сожалеет об этой до смешного глупой ссоре. Понимает, что сам спровоцировал Игоря, понимает, что нужно было с самого начала рассказать о том, насколько хуёвым и неудачным выдался тот день. Выразить словами свою неуверенность, свои страхи и принять поддержку, на которую Дивеев никогда не был скуп, ему вообще проще было отдавать, чем брать. И он никогда не просил ничего взамен, потому что для него главное – спокойствие близких и важных людей. Сколько раз Игорь был опорой и сильным плечом для родителей, для ребят по команде, для того же Чала, который не мог вылезти из своих загонов два года. А он, Матвей, его ещё и в эгоизме обвинил с чего-то вдруг. Эх, хреново ведь, что сказанные слова нельзя вернуть, отмотать обратно время и переиграть всё по-другому. Теперь вот приходится вариться в ожидании встречи и надежде, что «ещё можно же как раньше, да?». И он не совсем уверен, как в таком полярном состоянии (когда тебя швыряет из крайности в крайность) будет с Дивеем разговаривать. Если вообще защитник захочет его слушать, если он всё ещё готов его слышать, потому как обоюдное молчание нехило так подкосило уверенность в их отношениях. В том, что не придётся начинать все практически сначала, выстраивать по кусочкам просранное утраченное доверие. Поэтому когда команда приезжает на стадион ЦСКА, Матвей совершенно не понимает, как себя вести.       Традиционная прогулка по полю и неформальный обмен приветствиями превращаются во взаимные переглядывания с Игорем. Сафонову до покалывания в кончиках пальцев хочется наплевать на всё, просто подойти и обнять Игоря, почувствовать ответные объятия с прижатыми к пояснице сильными руками. Но нельзя. «Нельзя, Матвей», – твердит себе вратарь, понимая, что думает совсем не о том. Сейчас ему нужно взять свои мысли и чувства под контроль, закрыть на замок все сожаления, и просто сыграть в матче на том уровне, на который он действительно способен. А после игры они обязательно поговорят, если Игорю это, конечно, нужно.       А Дивееву ещё как нужно. Он буквально готов сожрать взглядом Мотю, или прижать к себе, вплавить, никуда не отпускать. Кажется, что он стал ещё красивее за то время, пока они играли в молчанку. Или просто невозможность увидеть и услышать его на протяжении целой недели дала такой результат. И Игорь плевать хотел, что у Матвея залегли синяки под глазами, весь он выглядит уставшим, напряжённым и несобранным. Это ничего, это мелочи. Ведь за целую неделю Дивеев много чего передумал и надумал. Было такое странное и непонятное состояние, на грани апатии, когда хотелось завернуться в одеяло и послать нахуй весь мир. Казалось бы, обычная ссора, ну позвони первым, или напиши. Но нет, апатия апатией, а упрямство же с убеждением в своей правоте никто не отменял. Если бы не Мира, Игорь хрен бы вообще куда-то из дома выходил (кроме тренировок). Но пушистая малышка не давала окончательно закопаться в себе, шкодила раза в три больше обычного, перетягивала всё его внимание на себя.       Даже на тренировки хотелось забить, ведь без поддержки Моти и его общения, улыбки, даже любимый футбол перестал быть таковым. Это вызывало бессильную злость на самого себя, за глупость, бесхребетность и бесхарактерность. И голос разума возвещал о том, что это нормально – чувствовать себя так, когда ты в ссоре с любимым человеком. И не важно, парень ты, или девушка, если тебя от тоски раздирает, и просто хочется хотя бы услышать голос. Спасало только то, что за тренировками и прочей повседневной суетой, которой загрузил себя Игорь, времени на «повтыкать в потолок» и поварить в башке неприятные мысли просто не было. Хотя Дивеев был даже рад такой круговерти дней, ведь неделя пролетела практически незаметно, если не учитывать тот факт, что без постоянных переписок с Матвеем, глупых шуток и мемов было тоскливо, без его голоса, задорного хриплого смеха хотелось лезть на стену. И он бы обязательно влез, если бы это помогло нарушить холодное молчание в их переписке.       И вот сейчас они просто обмениваются взглядами, в которых и «прости», и «был неправ», и «мне без тебя уже никак», и «я слишком к тебе привязался», и ещё много-много из того, что хотелось бы сказать. Но нельзя, сейчас уж точно нельзя. Потому что игра, важная, принципиальная, которая позволит доказать, что ЦСКА ещё поборется, что ЦСКА ещё жив, хоть и ранен. Есть даже какие-то еврокубковые задачи, которые, по правде говоря, никому не нужны (но об этом не принято говорить вслух). У Краснодара же никаких задач на этот сезон нет, но все игроки понимают, что этот матч очень важен лично для их нового главного тренера, поэтому они будут стараться, они будут биться. И Матвей будет. Именно поэтому он делает над собой усилие, отворачивается и уходит вслед за Шапи с Даней в подтрибунку, чтобы уже через двадцать минут выйти на разминку и сосредоточить всё своё внимание на летящем в створ мяче. На десятом, кажется, ударе, он полностью абстрагируется от мыслей и эмоций, но понимание того, что матч будет тяжёлым, не покидает его.

***

      Матвей ни на секунду не теряет концентрации, и ему кажется, что всё идёт по плану. Он старательно вводит мяч, надеясь отрезать часть игроков ЦСКА и вывести на ударную позицию хоть Берга, хоть Вандерсона. Да кого угодно. И из этого что-то начинает получаться. Сначала сами армейцы, с подачи не совсем собранного Дивеева, чуть ли не заколачивают мяч в свои ворота. Игорь сбрасывает мяч вроде как на угловой, но мяч летит левее. В последние секунды спасает штанга, которая будто бы вопит: «Ты чё делаешь, одумайся». Сафонов наблюдает за этим практически с центра поля, внутренне даже радуясь, что «не забил». Не нужны ему сейчас пиздастрадания из-за несчастного автогола, пусть это будет и эгоистично в отношении своей родной команды.       А потом ЦСКА снова совершают грубую и непростительную ошибку, за которую их быстро наказывают. Классон делает обманное движение, заставляя Игоря (который Акинфеев) завалиться на газон раньше времени, а затем наносит удар по воротам. Мячу ничего не мешает прошелестеть по сетке и поменять счёт на табло. Капитан ЦСКА только раздосадовано разводит руками, ругаясь то ли на защитников, которые будто бы не здесь, то ли на самого себя. Вот теперь Сафонов радуется, сжимает кулаки в победном «ес», совершая главную ошибку в своей жизни – празднуя триумф раньше времени. Потому что дальше на поле начинается хаос. Газинский делает что-то «невероятное», отдавая мяч практически без борьбы этому шустрому цээсковскому нигерийцу. Защита Краснодара заметно сыпется и теперь настаёт очередь Матвея раздосадованно высказывать нелестные слова в адрес своих. Как залетают ещё два гола, он бы предпочёл не вспоминать вообще никогда. Детский сад Краснодарского края или как я столкнулся с Мартыновичем, и Чалов спокойно нам забил. Краснодар лихорадит, и на стандартах защита рассыпается полностью, оставляя ворота практически пустыми. Когда залетает третий мяч, Сафонову хочется содрать со своего плеча повязку и швырнуть её куда-нибудь подальше. Проигрывать ведь всегда обидно, ещё обиднее – когда ты прикладываешь все возможные усилия для достижения цели, отбиваешь мячи из последних сил, но всё равно остаёшься буквально у разбитого корыта.       В голове предательски пусто, хочется просто уйти, согреться чем-нибудь и проспать целую вечность. Об Игоре, который провожает слегка ссутулившуюся фигуру обеспокоенным взглядом, Матвей забывает напрочь. Потому что хочется быть немножко не здесь.       Напряжение отпускает Дивеева только после финального свистка, потому что перед глазами стоит момент, когда он практически занёс мяч в свои же ворота. Да, он умудрился пробить и по чужим, но только слегка и совершенно нехотя. Благо, он – защитник, и в его задачи не входит забивание голов, потому что расстраивать своего Мотю таким вот образом кажется настоящим свинством. То, что Матвея успели огорчить другие, он видел и понимал, но от взгляда на расстроенного, вымокшего и похожего на утёнка вратаря, решительность поговорить, всё прояснить только усилилась.       Игорь отбил необходимые аплодисменты трибунам, пожал руки друзьям и практически сбежал с поля. Оставалось только надеяться, что преданные фанаты отнесутся с пониманием к такому поведению. Они ведь все устали, да и после того, как в крови упал уровень адреналина, стало значительно холоднее, и Дивеев добросовестно начал клацать зубами. По дороге в подтрибунку кто-то из штаба успевает накинуть ему на плечи плед, чему защитник был безмерно благодарен, потому что времени практически не было. Краснодаровская команда давно покинула поле и шанс выловить Матвея был мизерным или вообще равнялся нулю. Ну не вламываться же в раздевалку соперника в самом-то деле. Но что ещё придумать Игорь просто не знал.

***

      Сафонову кажется, что только он мог забыть перчатки на скамейке запасных (когда успел туда подойти – вообще не понятно), хорошо, что хоть голова на месте, да и возвращаться было не очень далеко. Несмотря на убеждение, что лучше ни о чём не думать, мысли сами влазили в голову с особым упорством. Первое огорчение схлынуло, уступая место рациональному, поэтому он так погружается в себя, что не слышит ни стука шипов бутс, ни тихого, но настойчивого «Мотя». Когда его плеча касается сильная рука, он вздрагивает всем телом и оборачивается. Игорь выглядит обеспокоенно (не по результату матча точно) и просто преданно, а главное – молча заглядывает в глаза. Сафонов не успевает ничего сказать, когда его затаскивают в какой-то глухой коридор стадиона и прижимают к тёплому, хоть ещё и слегка влажному телу, заботливо кутая в объятия и плед. Матвей тяжело выдыхает, будто выпускает всё накопившееся напряжение, и роняет голову на чужое плечо. Игорь нежно гладит его затылок и плечи, прижимаясь губами к виску. Говорить – вообще не хочется, ведь можно и так, просто быть рядом, просто делиться теплом и спокойствием, просто быть частью чего-то, чему сложно дать название. Но Сафонов говорит, правда всего одну фразу:       – Игорь, как же я устал.       И Дивеев понимает, что это не о сегодняшнем матче, не о вечных проигрышах и даже не о клубе и тренировках. Это о них. И слова о «всё наладится» здесь не прокатят. Может быть они слишком поспешили, подумали, что всё смогут, что им всё по плечу, но, наверное, это не так. Видеться от силы раз в месяц, общаться через экран телефона, жить в ожидании и постоянном напряжении – они не были к этому готовы.       Игорь до слёз не хочет отпускать Мотю, потому что правда любит, потому что уже не может без него, но если Матвей вот прямо сейчас добавит, что «давай на этом закончим, потому что слишком тяжело», он отступит и не будет настаивать ни на чём. Ведь не каждая пара способна вынести отношения на расстоянии, вот такие вот ссоры, когда ты не сможешь до конца понять, что с человеком, пока он сам тебе не расскажет. Ведь можно спокойно отвести взгляд от камеры на телефоне и сказать, что всё заебись.       Дивеев продолжает наглаживать плечи и напряженную спину, прокручивая в голове сотни вариантов и тысячи решений, но всё равно вздрагивает, когда Сафонов обхватывает его за пояс и заглядывает в глаза:       – Я устал от молчания. Извини, что сорвался тогда, был очень неудачный день, всё так навалилось, а сорвался я, в итоге, на тебя. Мне правда жаль, – Матвей неуверенно целует в уголок губ и прижимается теснее, утыкаясь носом в Игореву холодную щёку.       Защитник почти беззвучно выпускает воздух из лёгких, сдуваясь, как воздушный шарик и тихо предлагает:       – Останешься? Хотя бы до завтра.       Он чувствует, как Матвей пожимает плечами:       – Если Михалыч разрешит, – а потом переводит строгий взгляд на едва улыбающегося Игоря, – но ты просить не будешь. У меня и так впечатление, будто он всё знает.       – Ладно-ладно, решай тогда эту проблему сам.       Сафонов улыбается, слегка приподнимая уголки губ, и осторожно выворачивается из объятий:       – А вот и решу.       Он отходит на несколько шагов, но останавливается и, щёлкнув пальцами, возвращается назад. Игорь не понимает, в какой момент он оказывается прижат к стене, а на губах чувствуется настойчивый поцелуй. Его руки сразу же обхватывают чужую талию, но тут же сползают ниже на упругую задницу, когда Матвей решает углубить поцелуй, кусаясь и сжимая волосы на затылке.       Мотю хочется невероятно сильно. Раздеть, отмочить в горячей ванной (чтобы не дай бог не заболел), а потом прижимать к широкой кровати, слушать выдохи и тихие стоны, когда поцелуи спускаются ниже по животу, а пальцы обхватывают внизу, где всё горячо и твёрдо.       Сафонов чувствует своим бедром, что им пора остановиться. Он снова делает шаг назад, не стесняясь, поправляет начавший твердеть член и машинально облизывает губы. Весь его вид говорит об обещании.       Напоследок он протягивает руку и спрашивает:       – Мир?       А как Дивеев может сказать что-то другое кроме как:       – Почти заслужил.