Свалился

      Игорь собирается со скоростью звука. Или света (что там быстрее). Засовывает шмотки в рюкзак, толком не разбираясь и ничего не складывая, и хлопает Чала по плечу, безмолвно поздравляя с таким важным и нужным ему голом. Принимает слегка укоризненный взгляд от Акинфеева (Дивеев бы и рад выглядеть виновато, но не получается), треплет Ваньку, сидящего на скамейке, по светлым волосам (не как у Моти), и, наконец, утекает в душ. Потому что нужно быть собранным и готовым к выходу как можно скорее. Откуда такая уверенность, что Матвея куда-то отпустят, он не знает, но у стадиона стоит пригнанная заранее машина, будто подтверждение тому, что на другой результат этого вечера он, как бы, не рассчитывает. В крайнем случае, он реально готов идти к Михалычу. Свой же человек, как-никак. Правда, этот свой человек и послать может на три весёлые буквы. Знаем, проходили.       Но, как говорится, надежда умирает последней, поэтому Дивей отбивает короткое: «Жду тебя у выхода», и поправляет съезжающий с плеча незастёгнутый рюкзак.       На улице продолжает накрапывать мелкий противный дождь, а температура воздуха заметно становится ниже, поэтому, когда дует даже лёгкий ветер, Игоря пробирает ознобом до костей. Ума же ещё хватило не досушить волосы, хотя он логично отметил для себя, мол, пока до машины добегу – снова намокнут.       Запоздало приходит мысль, что Сафонов может не знать, какой из выходов имел ввиду Игорь. Он устало бьёт себя по лбу и достаёт телефон. Именно в эту секунду тишину нарушает ненавязчивая айфоновская мелодия, а на экране появляются фото вратаря, сверкающего белозубой акульей улыбкой.       «Не, я, конечно, всё понимаю, но какой выход – не понимаю», – звучит на том конце ехидный голос.       «Ну, вот как ты к автобусу выходишь, только не та дверь, а немного дальше по коридору. Там ещё надпись «Парковка» будет», – рапортует Дивеев, пиная маленький камушек носком новых кроссовок.       «Вот щас заблужусь, что ты делать будешь?» – потрунивает Матвей, видя через прозрачную стеклянную дверь защитника, который практически вжал голову в плечи. «Замёрз, небось».       «Пострадаю немного...»       – Ах, вот как, – звучит из-за спины и эхом разноситься в трубке, – немного значит?! Сафонов складывает руки на груди и пытается выглядеть хотя бы каплю возмущённым. У него, к слову, ничего не получается. Игорь подходит практически вплотную, оглядывается по сторонам в поисках случайных свидетелей, и когда таких не находит, чмокает Мотю в кончик слегка вздёрнутого носа. Вратарь фыркает и закатывает глаза, но улыбка на его губах становится только шире.       – Вообще-то, я за прошлую неделю настрадался на год вперёд, хватит уж, – Дивеев слегка дёргает Сафонова за руку и практически тащит на буксире к машине. Холодно же, ну.       – Не ты один, – выдыхает Матвей, чувствуя как за шиворот стекает крупная капля дождя. По коже бегут мурашки, и он неосознанно ёжится, поглубже засовывая свободную руку в карман и прибавляя шаг.       В машине Игорь сразу же врубает печку, потому что велика вероятность подхватить простуду, а оно им ну никак не надо.       – Горь, – обращение звучит почти привычно. Не то, что первый раз. Тогда они о чём-то оживлённо болтали в WhatsApp-е, обменивались хахашечками и, параллельно, умудрялись обсуждать предстоящий матч ЛЧ. Кажется, Бавария – ПСЖ. В порыве эмоций, что-то яростно доказывая, у Матвея вырвалось это странное «Ну, Горь». Кажется, тогда зависли оба. Мотя мысленно дал себе по лбу за такое обращение, а Игорь, почему-то, ощутимо залился краской. Сафонов попытался оправдаться, мол, извини, вырвалось, если не нравится, то я... Что он, Дивеев так и не узнал, потому что:       – Моть, мне нравится.       Потому что ему и правда понравилось. Да, очень странно и непривычно, но явно не неприятно. Скорее даже наоборот. Что-то особенное, только их и только между ними.       Сейчас же это стало почти привычным, хоть и редким явлением в их общении. Дивей даже подумать не мог, что из его имени можно слепить ещё что-то, кроме пресловутого и всем известного «Гарика».       Игорь поворачивает голову к Сафонову (пробка на дороге позволяет) и ждёт продолжения фразы. Да, он тоже собирается кое-что сказать, но раз Матвей смелее, значит, так тому и быть.       Вратарь прикусывает щёку изнутри, пытаясь собраться с мыслями, и тоже поворачивается. В полутьме салона с трудом можно рассмотреть глаза напротив, но он думает, что это даже к лучшему.       – Помнишь, я тогда злой был и... – все слова резко заканчиваются, и он будто не знает, как правильно сказать. Как сказать, чтобы Игорь его понял, чтобы не злился и простил, но когда он чувствует чужую тёплую ладонь на колене, то понимает, что «правильно» не нужно. Нужно так, как чувствует, как видит и понимает.       Дивеев безмолвно выражает поддержку, не перебивает и не настаивает. Как всегда, когда он нужен, он просто рядом, чтобы подать руку, подставить плечо или просто обнять.       – Горь, прости меня. Всё так навалилось резко, капитанство это ещё. И мне же казалось, что я справляюсь, а Сашка иногда так смотрит, что понимаю – нихуя не справляюсь.       – Будто он справлялся лучше, – бухтит себе под нос Дивеев, сворачивая на другую улицу и переключая взгляд на дорогу – здесь пробка чуть рассосалась и нужно быть более внимательным и сконцентрированным. Но он всё ещё здесь и всё ещё внимательно слушает.       Матвей прекрасно слышит его слова и невесело хмыкает:       – Да кто знает, может и лучше. Вот знаешь, он мог сказать что-то такое, что раз – и ты прямо в себя поверил. А я так не умею, не знаю, что говорить, чтобы придать уверенности, чтоб вышли и никого не боялись.       – Моть, Акинфеева знаешь?       – Дурак что ли?! – даже как-то оскорбляется Сафонов. Игорь не обращает на это никакого внимания, пропускает пешехода и давит на газ.       – И ты ж знаешь, сколько лет он уже капитанит, правильно? Так вот. В большинстве матчей он не говорит вообще ничего. Мы выходим на поле и пока другие в кружке чего-то слушают/говорят, мы расставляемся по позициям. Игорь когда-то сказал, что если мы сами в себя не верим, то его слова ничего не изменят. И нам хватает просто посмотреть на него. Когда он спокоен и собран, мы сами как бы успокаиваемся. Иногда да, он решает высказаться, но чаще всего это связано с незапланированными перестановками, и он просто ещё раз напоминает, кто, как и чё делает.       Матвей не перебивает, слушает внимательно и с особым интересом. Игорь Акинфеев лично для него никогда не был кем-то вроде кумира, но его заслуги и мастерство не могли не восхищать. Дивеев очень редко что-то рассказывал о вратаре ЦСКА, только смеялся и говорил, что однажды Акинфееву надоест на них орать, и он напихает им уже в физическом смысле этого слова.       – Так что пусть Мартын не трындит, – тем временем заканчивает свою речь Игорь и бросает взгляд на панель. Время ещё детское, но усталость так ощутимо сковывает мышцы, что ему становиться даже обидно: они так редко видятся, но завалятся тупо спать. Спросить, когда Матвей улетит, отчего-то даже страшно.       – Да ну я понимаю, что он прав в чём-то. После травмы не могу набрать прежнюю форму, злюсь на себя из-за этого.       – А смысл?       – Что? – Сафонов действительно не понимает вопроса.       – Смысл, говорю, злиться на себя. От этого форма быстрее не наберётся. Ты ж сам втирал, что всякое бывает, что нужно жить сегодняшним днём и тэдэ, и тэпэ. А теперь что, что-то изменилось?       – Нет, но...       – Моть, всё у вас будет. Михалыч все силы положит.       Матвей как-то неопределённо пожимает плечами, стараясь смолчать и не сказать, что это не Виктор Михайлович сегодня три гола пропустил. Но подсознательно чувствует, что его совсем чуть-чуть, но отпускает. Будто кнуты, сдавливающие грудь, немного ослабляют свою хватку, и становится легче сделать вдох.       Он видит, что Дивей увлечён дорогой, поэтому аккуратно кладёт руку ему на плечо и благодарно сжимает. Даже в темноте видно, что Игорь улыбается.

***

      До момента, когда они заваливаются в квартиру, по ощущениям, проходит целая вечность, хотя Игорь живёт от стадиона относительно недалеко, но московские вечерние пробки – та ещё беда. Матвей испытывает стойкое дежавю, потому что в Красе от пункта А до пункта Б добраться быстрее тоже не получается. Как только Дивеев открывает дверь, под ноги им вываливается лающий рыжий комок, который одновременно пытается обнюхать нового человека (и понять, почему от него так пахнет хозяином), и оббежать вокруг ног Игоря, выпрашивая порцию лакомства и погулять. Дивеев наклоняется, трепет за ушами нетерпеливого щенка и обречённо тянется к полочке с поводком и ремешками шлейкой (он специально гуглил). Матвей присаживается на корточки и протягивает к Мире руку, желая погладить. Собака отпрыгивает в сторону, пугаясь такой перемены, но когда видит раскрытую ладонь и слышит тихое ласковое «Мирочка», неуверенно делает шаг вперёд. Игорь не шевелится, чтобы не спугнуть момент, и просто заворожено наблюдает. Он сам помнит, как впервые ему «посчастливилось» встретиться с Мотиным Вольтом. Он так же почти на коленках сидел и руки тянул, только собака Матвея оказалась с таким же непростым характером, как и её хозяин, так что заживал укус пару недель. Но это было будто посвящение в рыцари. После того случая Вольт, конечно, не воспылал к нему любовью, но предпочёл просто игнорировать человека, которого, почему-то, иногда приглашал к себе его хозяин.       Но Мира была более покладистой и дружелюбной, поэтому уже после второго «Мирочка, иди сюда, маленькая», сдалась и дала себя погладить. Сафонов восторженно перебрал пальцами мягкую короткую шёрстку и уже хотел взять щенка на руки, когда ему помешали:       – Моть, с ней надо пойти погулять, – Игорь наклоняется и застёгивает шлейку на её спине, а уже к ней пристёгивает ярко красный поводок, – мы ненадолго. А ты набери пока ванну, пожалуйста. Чувствую я, что если нормально не согреемся, то точно заболеем и тогда пипец нам и от Олича, и от Ганчаренко.       – Резонно, – задумчиво проговаривает Матвей, пропуская Дивеева с Мирой и стягивая кроссовки. За спиной хлопает дверь, и он неспеша проходит в комнату Игоря, которая у него была и за спальню, и за гостиную.       «А смысл мне снимать двухкомнатную, если из гостей у меня бываешь только ты и пацаны из ЦСКА. Они с ночёвкой не остаются, а нам с тобой разложенного огромного дивана – с головой». Сафонов на это аргументов не находил, хотя мысленно отмечал, что заниматься сексом на кровати ему нравится гораздо больше. Правда, потом, всё также мысленно, добавлял, что секс с Игорем ему нравится вообще везде.       Да и преимущества в этой квартире, безусловно, были: огромная ванна, в которой даже они вдвоём могли, наверное, поместиться. «Вот и проверим».       Матвей заткнул пробкой сток и крутанул сразу оба вентиля, настраивая температуру воды и осматриваясь. Над ванной была прикреплена полочка с суровым мужским набором рыльно-мыльных принадлежностей. Игорь предпочитал постоянство, поэтому всё время покупал одно и тоже. Будь то шампунь, гель для душа, туалетная вода или смазка. Сафонов это постоянство даже ценил, потому что таким образом Дивеев уравновешивал его самого. И это касалось как бытовых, так и глобальных вопросов. Чего стоит сегодняшняя холодная решительность во взгляде. Ведь самого вратаря после проигрыша швырнуло в «не хочу, не сегодня». Уже по дороге в Краснодар он бы жутко жалел, но сделать не мог бы уже ничего. Поэтому и так ценно было Игорево постоянство, его вечная решительность и способность в любой ситуации переть напролом.       Сафонов понимает, что он слегка завис, когда из коридора раздаётся шум и приглушённое дверью «Мира, стой, а лапы мыть».       – Она, конечно, тебя так и послушала, – Матвей высовывается из ванной и не может сдержать смех: собака сидит у Игоря на руках и усиленно пытается вырваться, а он продолжает её уговаривать успокоиться.       – Мы прошлёпали все лужи вокруг дома, – бубнит Дивеев, пытаясь придумать как и Миру не выпустить, и самому не натоптать. На помощь приходит Сафонов:       – Давай её сюда, а сам разувайся и неси полотенца, я воду уже набрал.       Защитник благодарно угукает и передаёт Матвею свой ценный груз. Вратарь скрывается в комнате, но уже оттуда кричит:       – И дай мне сменную одежду!       Игорь на эту просьбу зловредно ухмыляется, готовя всё, кроме трусов. Они вообще ни к чему!

***

      – Мира как-то подозрительно спокойно отреагировала на мытьё лап, – задумчиво тянет Дивеев, расплываясь желешкой в тёплой воде. Матвей устраивается спиной на его груди и неопределённо хмыкает, а потом добавляет:       – Она просто меня ещё боится. Вольт вот маму боится, поэтому даже не крутиться, когда она его купает, стоит смирно, только смотрит жалобно, зато если пытаюсь это сделать я, вся ванная, пол и моя одежда оказываются в пене.       – Ммм, – тянет Игорь, – ты и в пене, – рукой оглаживает Мотину грудь и легонько щипает за сосок. Матвей тихо шипит и ловит его за запястье, сразу же переплетая пальцы.       – Дива, держи себя в руках, – смеётся Сафонов, когда чувствует, что чужие губы прихватывают за ухо, а язык длинно лижет шею. Хочется откинуть голову на широкое плечо и подставляться под поцелуи. Растечься по чужой широкой груди и получать ласку в неограниченных количествах.       Дивеев второй рукой обнимает его за пояс, прижимая ещё ближе к себе, и закрывается носом в потемневшие от воды влажные волосы. Такие моменты хочется продлить на подольше. Вот так вот просто лежать в тёплой воде, сжимать в своих руках жилистое тело и чувствовать как его (Игоря) бедро нежно глядят и трогают.       Матвей устало прикрывает глаза и погружается в эти ощущения. Спокойствия и умиротворения ему очень и очень не хватало. Не хватало этой нежности и просто человеческого тепла рядом. Как же сложно быть так далеко, и нет никаких гарантий, что в ближайшее время они снова смогут встретиться. Молодёжку он уже точно перерос. Как, собственно, и Игорь. Но у Дивеева хоть есть шанс попасть в основную сборную России, а вот о себе Сафонов старается не думать. Он вместе с Краснодаром провалил весенний отрезок чемпионата, не набрал форму, поэтому надеяться на вызов практически не приходится. Вот и снова они будут порознь. Ни о каком совместном отпуске не может идти и речи, и нужно наслаждаться здесь и сейчас. Поэтому он щипает Игоря за бедро и поворачивает к нему голову, чтобы встретиться взглядом. Дивеев, не раздумывая ни секунды, наклоняется и по-детски звонко чмокает его в губы. Матвей провокационно облизывается и подаётся вперёд, чтобы оставить такой же чмок на Игоревом подбородке. Они оба ехидно улыбаются и, не сговариваясь, тянутся за поцелуем. У Матвея быстро затекает шея от неудобной позы, но выше его сил прервать один поцелуй и не потянуться за следующим. Игорь забавно сопит, когда прихватывает его губы и проводит по клыкам Матвея языком, но Сафонов не готов это променять ни на что. Ведь так правильно ладонь Дивеева ерошит волосы и гладит шею, а губы спускаются по челюсти и целуют за ухом.       Сафонову надоедает это поза, и он выворачивается из чужих рук, чтобы полностью развернуться и навалиться всем своим телом на Игоря. От таких манипуляций немного воды проливается на пол, но им на это глубоко плевать. Главное – не навернуться на образовавшейся луже, а остальное – такие пустяки. Ведь до ужаса сильно хочется целоваться. Дивеев устраивает руки на чужой красивой пояснице и чуть задирает голову вверх – Матвей сидит на коленях между его разведённых ног и кажется немного выше. Сафонов, в свою очередь, оттягивает волосы на чужом затылке и, не раздумывая, целует с языком.       Жар проходит по груди и спускается вниз живота. Хочется ближе, сильнее, теснее. Хочется всего и побольше. Игорь гладит крепкое бедро и дёргает Мотю на себя. Он чувствует, как ему в живот упирается крепкий вставший член и жарко выдыхает Матвею прямо в рот. Сафонов хочет его всего себе, в себе без остатка. Спускается рукой по подтянутому животу и оборачивает пальцы вокруг его головки. Дразнит, зараза. Игорь на эти манипуляции распахивает глаза и нетерпеливо толкается бедрами вверх, сжимая Мотю в ответ. Основательно проходится ладонью по его члену и рвано дышит в губы. Ему все ещё мало. Игорь практически хнычет, выпрашивая:       – Моть, пожалуйста, – Сафонов расплывается в своей акульей улыбке (таки добился своего), и уже нормально разворачивает ладонь и принимается надрачивать. Дивеев кусает покрасневшие тонкие губы, сжимает у основания чужой член и нежно перебирает поджавшиеся яички. В эту игру можно играть и вдвоём. Мотя недовольно хмурится, одной рукой продолжая движения, а другой сильно сжимая затылок. Но даже если останутся синяки, Дивееву будет плевать. Ему по кайфу. Всё это по кайфу. Целовать шею и выпирающие ключицы, сжимать упругую ягодицу и жестко водить рукой по крепко стоящему красивому члену.       Вода в ванной уже еле тёплая, но это создаёт такой нереальный контраст для разгоряченного, плавящегося изнутри тела, что Мотю начинается ощутимо потряхивать. Он утыкается лбом в Игорев лоб и не может оторвать взгляда от его глаз. Сейчас они цвета жженной карамели, в них отражается и страсть, и похоть, граничащая с животной, и безмерная любовь. Матвей целует в губы и убирает руку Игоря, чтобы в следующий миг притереться к его члену своим и обхватить сразу два. Размер у них обоих немаленький, поэтому приходится постараться, но ему приходит на помощь Дивеев, мозг которого из-за затапливающего тело наслаждения, соображает натужно и медленно. Он не сразу понимает, почему он больше не может доставлять наслаждение своему Моте, почему не может довести его до оргазма и хриплых стонов. Но когда Игорь видит старания Сафонова, до него доходит, что нужно делать, и он обхватывает их внизу.       Матвей ритмично подаётся бёдрами, выстанывая тихое: «Горь» и двигая хаотично рукой. Дивеев хрипло выдыхает и прикусывает так удачно подставленное плечо, срываясь первым. Оргазм мощно простреливает тело, и он выгибается, запоздало думая, что явно оставит синяк от своих зубов.       Сафонову хватает ещё пары движений, чтобы его выбросило следом. Он смотрит на свои мелко подрагивающие руки и только сейчас замечает, что они ещё и поморщились от долгого пребывания в воде. Матвей переводит взгляд на закрывшего глаза Игоря и гладит его по плечу:       – Игорь, – Дивеев только морщит нос, но глаза не открывает, – Горь. Пошли спать.       Защитник реагирует на обращение и расплывается в улыбке.       – Сейчас пойдём, Моть, – и наклоняет его голову к себе, чтобы оставить нежный поцелуй на подбородке с ямочкой.

***

      Когда они укладываются, наконец, в кровать на улице уже поздняя ночь. Руки и ноги сковывает приятная усталость от матча и пережитого яркого оргазма. Игорь ценит такие моменты, когда может просто обнимать Матвея со спины, уткнувшись губами в затылок, и ощущать его мерное дыхание всем своим телом. Дивеев не хочет засыпать, потому что ему кажется, что стоит только уснуть, и проснётся он уже в пустой холодной кровати в полном одиночестве, потому что у Сафонова тренировки/игры/капитанство/Краснодар. И ведь даже не спросил, во сколько он уедет. Не до того было. А сейчас вот Мотя уже спит. Не будить же его в самом-то деле.       – Игорь, ты слишком громко сопишь, – внезапно раздаётся в тишине, – и сто процентов хмуришься, как обычно.       – Чё не спишь? – Дивеев задаёт самый глупый вопрос. Вместо ответа Матвей поворачивается к Игорю лицом и пытается рассмотреть его черты, но сделать это практически невозможно. Хоть они и не зашторили окна, но на улице продолжает идти мелкий противный дождь, который тихо стучит по карнизу, а небо затянуто тяжёлыми тучами и никакого лунного света естественно нет. Как и света от фонарей, который, не добивает до двенадцатого этажа. Поэтому Сафонов протягивает руку и кончиками пальцев проводит по крыльям чужого носа, высоким скулам и щекам, кожа на которых пока ещё нежная, не огрубевшая от постоянного бритья. Дивей притирается к протянутой руке, как бездомный кот, который выпрашивает ласки. Матвей касается пальцами его тонких губ, а потом придвигается ближе и трепетно, почти невесомо целует. Как же отличаются каждый из их поцелуев, но от любого из них Игорь теряет голову. Ему до одури сильно нравится сминать пухлые мягкие губы в ответном движении, чувствовать на своём языке жаркое дыхание и тихие, едва различимые стоны.       Сафонов отрывается и гладит осторожно за ушами, обхватывая голову       – Я вот книжку прочитал, «Единственный» называется, – охрипшим голосом начинает Матвей.       – И о чём она? – Дивеев выворачивается из ладоней и устраивает голову на чужой груди. Под ухом гулко стучит самое дорогое сердце. Он утыкается носом в ключицы и готовиться слушать. Потому что ему интересно. Интересно всё, что Сафонов готов ему рассказать и чем готов поделиться.       – О том, что при помощи всяких анализов, типа ДНК, люди могли найти свою идеальную пару. Вот ты живёшь, строишь отношения, ни о чём даже не подозреваешь, а потом появляется человек, который говорит, что он что-то типа твоей родственной души и только с ним ты можешь быть счастлив. А ты же в шоке. Ты же и так, вроде, счастлив. Там-то в книге ещё много чего написано, и как отношения в таких типа «идеальных», – Матвей показывает кавычки пальцами, но Дивеев это не видит, а, скорее, ощущает, – парах складываются. И я вот задумался. Как ты думаешь, было бы проще, если бы мы могли спокойно найти своего человека при помощи какого-то теста?       – А для чего его делать, если ты уже нашёл человека, с которым тебе вроде как хорошо? – Игорь мимолётно касается губами Мотиной шеи и посильнее сжимает руки на его поясе, вдобавок подныривая ногой под его ступню. Практически окружает и оплетает его собой.       – Ну, – Сафонов на секунду задумывается, машинально перебирая волосы на Игоревом затылке, – чтобы прям идеально все было. Чтобы вот таких глупых ссор не было, чтобы понимали друг друга с полуслова.       – То есть, – Дивеев опирается на локоть и нависает над Матвеем. По-прежнему ничего не видно, поэтому Игорь нашаривает рукой выключатель ночника и клацает кнопкой. Комнату заливает слабый желтоватый свет, который разбивает мрак и позволяет защитнику заглянуть в лазурные глаза и закончить вопрос, – если сейчас кто-то явился бы и сказал, что вот он я, твой идеальный человек, ты бы, типа, развернулся и ушёл?       Сафонов задумывается, зависает на долгие секунды, что-то даже анализирует, а Игорь просто терпеливо ждёт. Матвей понимает, что даже когда они с Дивеевым посрались, когда он не хотел его не видеть и не слышать, это же был, по сути, секундный порыв, потому что у него не возникало мысли закончить всё. Не возникало мысли на самом деле отказаться от редких встреч, переписок по телефону и ежедневных созвонов. Даже в голову не приходила мысль прекратить эти вот полуночные неважные разговоры о важном. Ведь как можно отказаться от этого хмурого, но наполненного теплом взгляда, от этих рук, губ, широких плеч и вечных мемных ситуаций. Без тепла, заботы и иногда грубоватой нежности Матвей уже не представляет свою жизнь, практически не помнит, как было до. И ведь даже страшно признаться, что так, как он любит Игоря, Настю он никогда бы не смог полюбить. Да, он всё ещё помнит, что будет только сложнее, что расстояние будет их продолжать надламывать и калечить, но он уже не способен добровольно отказаться от всего, что может Дивей ему дать.       Игорь внимательно следит за тем, как Матвей прикусывает губу и бездумно гладит пальцами его плечо. Такое впечатление, будто сейчас момент истины, когда они в полной мере осознают, всю сложность их отношений, всю неидеальность, а для общества – ещё и неправильность. Но Дивеев не готов отступить. Он наклоняется и легонько кусает за подбородок, переключая внимание вратаря снова на себя. Тот тихо хехекает и обхватывает Игоря за плечи, заваливая на себя. Обнимает крепко-крепко и шепчет:       – Горь, ты ещё сам будешь хотеть от меня избавиться.       Дивеев широко улыбается и пробегается пальцами по худым бокам, вызывая приступ смеха у Сафонова. Они выключают свет, возятся, щекочут друг друга, смеются и целуются. Когда они снова укладываются и собираются спать, уже в полудрёме, Дивеев бухтит в пустоту:       – Не дождёшься.       Матвей ничего не отвечает, только солнечно улыбается и притирается теснее.