Взять или отдаться?

      Сердце так часто стучит, что Илье приходится схватиться за ближайший столб, удерживая себя на ногах. Живой. Живой. Живой.              Илья не спускает с него глаз, пока пытается справиться с дыханием и вернуть ногам твёрдость. В этот момент к столику подбегает черноволосая девчушка лет трёх-четырёх в воздушном платьице и виснет на шее у мужчины, потом целует в щёку девушку и усаживается на свободный стул. Придвигает тарелку с пирожным, и Илья различает, что накрыто на троих и что девушка беременна.              Семья. Обычная австрийская семья на субботней прогулке.              Илья выпрямляется. Мужчина, что-то с лёгкой улыбкой говоря жене, бездумно оглядывая посетителей и прохожих, скользит по нему безразличным взглядом, как и по всем.              Илью будто окатывает холодным душем. Иллюзия была сладка, но Соло мёртв. Ты никогда не увидишь его, надо принять это как неизбежное.              Тоска впивается в сердце тонкими шипами, Илья разворачивается и, втянув голову в плечи, спешит по улице, куда шёл. В ушах шум, перед глазами плывёт. Сердце отчаянно ноет.              «Взять или отдаться?» — твердит он, заслоняясь от боли.              Взять или отдаться?              Взять или отдаться? Взять или отдаться?              Взять или отдаться? Взять или-отдаться? Взять-или-отдаться-взять-или-отдаться-взять-или…              Он сворачивает в первый попавшийся дворик — уютный, с яркими красками цветочных дорожек — и выплёскивает боль воплем. Кричит в обрамлённое листвой небо, зажимая ладонями виски. Из окон выглядывают жильцы, кто-то ругается, кто-то выливает воду. Горячие мыльные капли попадают за ворот, и Илья отшатывается, сбегает, как пьяный, бредёт ещё какие-то метры, ничего не видя перед собой.              На какую-то секунду он подумал, что снова обретёт Соло, свою любовь. Боже, невыносимо… Как найти и снова потерять. Второй раз пережить чёртов взрыв. Второй раз сойти с ума, только что показав подвижки в лечении.              Но ведь тело Соло не обнаружено, гибель подтверждена лишь словесно.              Мир возвращает фокус. Курякин опять видит мощёную улицу, здания со ставнями, расслабленных туристов и юрких торговцев, цветы в вазонах и глиняных горшках, близкие горы. Слышит гомон, оклики зазывал, разномастную музыку. Ощущает тёплый ветерок и солнечные лучи. Люди обтекают его, тактично отворачиваются.              — Вы в порядке? — влезает единственная женщина, её немецкий с итальянским акцентом.              — Да, — кивает Курякин, — спасибо.              Женщина уходит, а он разворачивается и идёт к кафе, где видел «Соло». Он должен убедиться, что там был лишь двойник. Они агенты, смерть Соло могли инсценировать, чтобы обеспечить ему легенду в другом задании. Например, здесь, в Зальцбурге. Отправили его изображать отца семейства, и спутница с детьми — простое прикрытие.              Почему не передал весточку? За два года мог найти обходной способ связаться.              Страшная мысль сдавливает горло, на спине, несмотря на тёплую погоду, выступает холодный пот. Вдруг Соло сам подстроил свою кончину, чтобы выпасть из поля зрения всех спецслужб и… его? Пожалел о поцелуе, о чувствах, привязанности и исчез по-английски?              Маловероятно. Причин найдётся миллион.              Илья выдыхает. В любом случае, он должен выяснить, кто тот мужчина. Если это Наполеон, он возблагодарит бога за чудо и перестанет оплакивать, а что делать со своим знанием — решит потом. Живой Соло — уже счастье, даже если придётся любить его на расстоянии.              Илья запрещает себе загореться надеждой, но в груди волнительно, и повлажнели ладони. Он уже достиг кафе, и нужная семья ещё там. Ест только девочка, а родители ждут, когда она закончит, переговариваются. Девушка подкрашивает губы перед миниатюрным зеркальцем.              Свободные столики есть, Курякин занимает один в противоположном от «Соло» углу. Наугад делает заказ подоспевшему официанту — кофе и пончики и украдкой смотрит на мужчину, отыскивая отличительные черты. К сожалению, не может видеть его целиком — загораживают постоянно мельтешащие посетители и сам стол.              Улыбка уголками губ похожа, но нельзя с точностью судить из-за усов и бороды. Взгляды мягче: на девчушку глаза смотрят с лаской, на жену с теплотой. Кошачья, присущая Наполеону, грация в движениях. Мускулистый торс с ярко выраженными грудными мышцами точно его.              Уверенности всё же нет. Этот человек уловимо разнится с ковбоем. Илья оценивает шансы шестьдесят на сорок в пользу своего бывшего напарника, но сорок процентов сомнений — достаточно много. Впрочем, они возрастают до семидесяти, когда мужчина снова ведёт по залу взглядом и проскальзывает его, как пустое место. Ни капли удивления, ни капли испуга или радости. Ни капли узнавания.              Не может Нап так превосходно контролировать себя при внезапной встрече спустя два года.              Подобраться бы ближе и рассмотреть особые приметы — радужку, родинки, шрамы, ногтевые пластины, зубы. Хотя бы зубы — у Соло они очень приметные. Илья смотрит на рот, но как назло, он открывается недостаточно широко. Подойти под надуманным предлогом и проверить приметы с близкого расстояния ему мешает нежелание слишком явно и навязчиво демонстрировать Соло свою осведомлённость его переездом в Зальцбург. И свою потребность в нём. Если это, конечно, он.              Сердце подсказывает, что он, однако истосковавшейся душе легко поддаться самообману, Илья привык к голому рационализму.              Пока он борется с эмоциями, девочка доедает пирожное, и семейство уходит. Верховодит девушка, муж исполняет её указания, берёт пакеты с покупками в одну руку, за другую его хватает дочь. Они идут, протискиваясь между столиками, и снова никакого внимания к неожиданно возникшему человеку из прошлого. Походка с таким количеством поклажи лишена элегантности, но зад подтянут и упруг как у Соло.              Соблазн последовать за ними велик, но Илья остаётся на месте, пьёт кофе. К чему тешить себя надеждами, питать мечтами, если после них в груди зияющая рана? На свете много похожих людей, недаром при видных политических деятелях сразу по нескольку двойников на замену. Жестокое совпадение. Соло не мог пройти мимо него равнодушно.              И всё же червячок надежды подтачивает прагматизм. Вечером, ночью и утром Курякин изматывает себя мыслями. Даже мантра плохо помогает остудить воспалившийся ум. Приходит к двум выводам: «Соло умеет быть безупречным актёром» и «Необходимо осмотреть его родинки, иначе всю отпущенную жизнь будет корить себя за бездействие и страдать от неопределённости».              Днём он идёт на ту же улицу, к тому же кафе. Удача ему не сопутствует. Безрезультатно расспросив официанта, методично обследует соседние заведения, парки, крупные магазины. День воскресный, людей словно ромашек на лугу, искать Наполеона — как иголку в стоге сена.              И всё же он ищет. В воскресенье большая вероятность, что семья пойдёт гулять, как вчера.              Упорство вознаграждается в девятом часу. «Соло» и его девушка вдвоём. В шестом ряду на площадке летнего театра, где сейчас играет струнный квартет. Илья покупает билет на самое близкое свободное место — девятый ряд, правее. Садится, заранее настраиваясь на провал, на жгучую боль. Он не любит ни скрипок, ни виолончелей с альтами, но прилежно слушает, аплодирует со всеми, сверля взглядом затылок, спину, а иногда и профиль объекта.              Анфас мужчина оборачивается всего один раз, когда сидящий сзади ребёнок случайно задевает его плечо, и улыбается на извинения его симпатичной матери, а у Ильи сердце начинает биться так, что едва не выскакивает сквозь рёбра. На короткий миг он видит зубы, и это зубы Соло! Совершенно определённо! Милая щербинка в ровной линии сверху!              Илья больше не может сидеть спокойно. Сдерживается, но ёрзает, отвлекая соседей. Облегчение волна за волной проносится по организму, бросая то в жар, то в холод. Хочется кинуться к Соло, перемахивая через кресла, сгрести его в объятия и никуда не отпускать, чтобы любимый не исчез как фантом или галлюцинация.              Жив! Жив! Жив! Жив! Господи, возможно ли это? Молитвы услышаны.              Гул крови в ушах смолкает вместе с музыкой. Квартет раскланивается, и зрители поднимаются с мест, длинными струйками стекаются к выходу, где смешиваются в толпу. Илья идёт за парочкой, сохраняя дистанцию, ведёт себя непринуждённо. Соло оглядывается, взгляд цепляется, но как за самого высокого человека в веренице, не более.              — Матиас, поймаем такси? — за дверями на немецком спрашивает спутница, для убедительности огладив скрытый складками юбки округлый живот.              — Да, дорогая, — отвечает Соло своим неповторимым бархатистым голосом и, сбившись с шагу, вертит головой вдоль дороги. Наконец замечает жёлтую машину. — Идём?              Они берутся за руки и устремляются к такси, хохоча. На безымянных пальцах золотятся полоски обручальных колец.              Илья прирастает к месту. Его охватывают странные чувства. Будто его обокрали. Будто призрак он. И будто с Соло что-то не так.              Матиас… Всё-таки легенда?              Илья на автомате выдвигается к автобусной остановке, по пути перебирая в памяти, какие долгосрочные интересы есть у западных спецслужб в Зальцбурге и в Австрии вообще, у А.Н.К.Л. или ЦРУ, да ещё такие, чтобы напрочь скрыть их от КГБ. Навскидку ничего в голову не приходит.              К тому же разногласия контор никогда не влияли на личные отношения внутри их международного дуэта.              Не разбирая дороги, Илья возвращается в отель, но ни есть, ни спать не может. Меряет комнату шагами, рискуя стоптать лак с паркета вокруг кровати. Четыре стены безбожно давят, и он спускается на территорию к свежему альпийскому воздуху. Гостиничный комплекс погружается в сон, с танцев расходятся последние подвыпившие постояльцы, умолкает музыка, и тишина только на руку.              Мозг кипит. Илья быстро перебирает ногами, сворачивая на случайные дорожки, имея единственной целью само движение. Адреналина скопилось много, надо выпустить пар.              Соло жив! Жив! Жив! Был перед ним во плоти! Слава небесам! Слава кому угодно! Хоть КПСС, если бога нет! Соло жив! Жив! Жив! Пусть он Матиас, но он жив!              Мысли бегут, перескакивая одна другую, как игроки в чехарду. Про секретные миссии, про безучастные взгляды. Курякин уверен, у Наполеона найдётся объяснение, почему тот обрёк его скорбеть. И не два прошедших года, а неопределённо долгое время, может, всю жизнь, если бы не чистое совпадение.              Илья не злится, не собирается предъявлять счёт. Счастье — единственное, что вызывает тахикардию. Под грудой догадок и размышлений робким росточком вьётся сладкое томление — он всё-таки настанет…              Момент выбирать — взять или отдаться?              Настанет теоретически, потому что Наполеону явно не до любви. Страдает ли он в разлуке? Трепещет ли его сердце после двух встреч? Терзается ли он сейчас желанием увидеться, нарушая запреты, прикоснуться, поговорить?              Илья в растерянности, пустить дело на самотёк и молча ждать дальше или взять его в свои руки и прояснить ситуацию. Сон беспокойный, то райские видения, то чудовищные кошмары. Наутро Илья решает, что разговор нужен.              Наплевав на связного, он шатается по городу, смотрит, задаёт осторожные вопросы, проверяет детские учреждения, магазинчики, мастерские, фабрики. Привычная для агента работа по сбору информации, нудная и часто проходящая впустую. Два дня не увенчиваются успехом, только туфли истоптаны. Курякин не позволяет себе отчаиваться — чтобы найти золотой самородок с горошину, на приисках надо перемыть горы песка. Соло вряд ли турист, никуда не денется, Илья продолжает искать.              В сумерках третьего дня Соло находит его сам. Он так хорош на невидимом фронте, что Илья замечает одетую в чёрное фигуру только в последнюю секунду и боковым зрением. Он идёт по тёмному парку вдоль кирпичного, увитого диким виноградом забора в сторону туалета и видит стремительную тень, метнувшуюся от кустов. Не успевает блокировать, вскрикнуть, испугаться, как сталкивается щекой и животом со смягчённой зеленью стеной, а напавший припирает всем весом сзади.              Отбить атаку легко, но тяжесть привалившегося тела такая родная, и такие родные габариты. И ещё родной естественный запах. Смешанный с другим одеколоном, но Илья не спутает — так пахнут подушки, рубашки, халат.              Даже не скашивая глаз Илья расслабляется. Наслаждается плотным трением тел через ткань.              — Кто ты такой? — требовательно спрашивает родной голос, и Илья, растворившись в приглушённом баритоне, не сразу сознаёт, что вопрос на немецком и саму его суть. Смысл обескураживает.              — То есть, Соло?.. — от неожиданности по-русски выдыхает Илья, пробует повернуться лицом к нему, но сильное предплечье давит поперёк лопаток, а бёдра и колено притискивают нижнюю половину тела. Илья выкручивает голову до предела и натыкается на поблёскивающие в отсветах фонарей глаза Наполеона без какого-либо лучика теплоты.              — Тише, — предупреждает он, и внезапно в поясницу у правой почки упирается круглое и твёрдое — ствол пистолета. — Думал, я не замечу, как ты возле меня пятый день крутишься, расспрашиваешь? Говори, кто ты такой и кто тебя подослал, что им от меня надо.              — На тебе жучок? — одними губами по-немецки интересуется Курякин. — Не можешь свободно общаться?..              — Не назовёшь сейчас же своих хозяев, продырявлю шкуру, — дуло впивается сильнее. — Последний шанс: кто ты такой?              У Ильи наступает прозрение, слитое с удивлением и растерянностью.              — Ты меня не узнаёшь? — он снова пытается вывернуться и снова даёт придавить себя к кирпичной кладке. Калечить и обезоруживать Напа ему не резон, он чувствует, что понимания можно добиться словами. — Это же я, Илья, твой… друг. Я считал тебя погибшим. Пожалуйста, выслушай…              — Ты меня знаешь? — В голосе появляется дрожь смятения, глаза взволнованно опускаются, хотя давление дула не ослабевает.              — Знаю. Мы были напарниками, пока ты не погиб. Ты вообще ничего не помнишь? Что с тобой случилось? Как ты выжил? Почему ты в Зальцбурге? Я искал тебя.              — Искал… — задумывается Соло, будто подвергает анализу на детекторе лжи. На лбу образуются такие знакомые складки. — Зачем искал, если я погиб?              Курякин мысленно чертыхается на свою опрометчивость, но радуется, что цэрэушник всё такой же наблюдательный, не растерял навыков вместе с памятью.              — Тела не нашли, а ты… ты слишком изворотлив, чтобы дать себя убить. Я всё расскажу, но давай пойдём в более удобное место? Я тебе не наврежу.              — Почему я должен тебе верить?              Вопрос вероятно относится к последнему замечанию. Илья хочет рассказать про чувства, но вспоминает про беременную спутницу и обручальное кольцо.              — Потому что у тебя пистолет, — говорит он полушутя, не уточняет, что способен дать отпор голыми руками. Соло замирает на несколько секунд, которые Илья использует, чтобы насладиться близостью его тела.              — Логично, — резюмирует Наполеон, затем отстраняется. Опускает руки, оружия не убирает. — Учти, у меня много вопросов. И первый — как меня зовут? Хотя нет, молчи, я хочу услышать всё целиком. Тут в парке есть кафе, пойдём.              Соло предусмотрительно пропускает его вперёд. Илья не ропщет, идёт, даже затылком ощущает присутствие Соло. Соло! Подумать только! Сердце ликует, а улыбка сама растягивает губы до ушей. Память — ерунда, главное — вот он, здесь, во плоти.              Впереди сверкают жёлтые огни летней террасы кафе. На эстраде музыканты играют бит. Людей благодаря буднему дню мало, а свободных столиков достаточно. Илья идёт к самому уединённому, под раскидистым дубом. Занимает место так, чтобы свет падал ему в спину, а Наполеону в лицо. Лампочки тусклые, поэтому нестрашно, просто хочется лучше его рассмотреть, каждую черточку.              Наполеон не придаёт значения этой хитрости, отодвигает стул, садится. Брови хмурятся, над переносицей вертикальная морщинка. Его сбитый с толку вид кажется Илье забавным. Илье сейчас всё кажется забавным, светлым, будто два года заслонявшие небо тучи разошлись, брызнули солнечные лучи и засияла радуга. Чернявая бородка, через которую просвечивается кожа, длинные воздушные волосы в крупных завитках, сжатые до полоски губы. Непривычный в таком образе, но это он. Зато ни свежих шрамов, ни ожогов.              Они смотрят друг на друга через стол, и Соло явно в замешательстве. Не замечает направленного на него влюблённого взгляда, мечтательной улыбки. Немое созерцание обрывает официантка. Они заказывают кофе и яблочный десерт. Алкоголь оба считают неуместным.              У Ильи ощущение, что слова из него хлынут потоком, но Соло открывает рот первым. Наклоняет голову набок, чуть прищурив глаза.              — Тебя зовут Илья? Это славянское имя, а ты говорил по-русски…              — Я русский, — кивает Илья, настраивается на серьезный лад. Почти не удивляется, что первый вопрос теперь не про собственное имя, но Нап всегда любил оставлять сладкое на потом. В том числе их первый секс.              — Как русский попал в Зальцбург?              Соло осторожничает, и у Илья возникает дежавю, словно они перенеслись на годы назад, в берлинский «Густав». С той лишь разницей, что тогда он ненавидел американца, а сейчас любит.              — По работе, — отвечает Илья. — Слушай, я вижу, ты мне не доверяешь, но на самом деле из всех людей в мире для тебя я самый надежный, ты это поймёшь. Давай я уже тебе всё расскажу? Начну с твоего имени, пойдёт?              — Ты назвал меня «Соло», — даёт согласие Наполеон. Рядом опять возникает официантка, ставит чашки, блюдца и десертные ложки. Чай горячий, с дымком, а от штруделей вкусно пахнет выпечкой и яблоком. Илья подвигает свою порцию, поднимает глаза.              — Тебя зовут Наполеон Соло, — произносит он и замолкает, отпивает чай, давая американцу время примерять имя, попробовать на язык. Наполеон и вправду подвисает, брови изгибаются орлиными крыльями. Штрудель его не интересует. Наконец чуть подаётся вперёд, сощуривается, вскидывая правую бровь.              — Наполеон Соло… Я… итальянец?              — Ты и этого не помнишь? — охает Илья, давясь крошкой пирога. — Нет, ты американец. Живёшь в Нью-Йорке. То есть там твой дом.              Соло прикусывает губу, кивает. Медлит, обдумывая информацию, как и предыдущие разы. Курякин не торопит, даёт ему вести разговор и определять его темп. Наоборот, счастлив возможности подольше побыть возле Соло и любоваться им.              — Мы напарники? — опять проявляет недоверие Соло. — Русский и американец? Я слушаю радио, читаю газеты, смотрю телевизор, и, знаешь, отношения наших стран далеки от партнёрства.              — Мы тоже не сразу стали партнёрами, — бесстрастно отвечает Илья. — Нас вынудили сотрудничать друг с другом во имя общего блага. Сначала нас это не приводило в восторг, а потом мы стали друзьями.              И даже больше. Но этого Курякин не договаривает, всё время держит в голове беременную девушку. Собирается прежде выяснить про неё и про настроения Соло. У него хватит терпения не рубить сгоряча и не испортить всё на корню.              — Как я погиб? — внезапно перескакивает Наполеон. Придвигает чай и штрудель, будто собирается выслушать крайне занимательную историю. Для Ильи воспоминания страшные, горло сдавливает, хотя он ещё рта не раскрыл. Он глубоко вдыхает и прячет волнение за помешиванием ложечкой в полупустой чашке.              — Взрыв здания.              Наполеон вскидывает брови, замирает с ложкой в штруделе, и затем усмехается. Весело и облегчённо, словно второй раз избежал смерти в тротиловом аду.              — Ух ты! — изрекает он.              — Потом произошёл пожар, — продолжает Илья, скрепив сердце, напоминает себе, что кошмар позади, он проснулся. — От здания ничего не осталось, живых не было. Даже их тел. Всё обратилось в прах. Тебя сочли погибшим. Это случилось два года назад в Дижоне во Франции, где мы были на задании. Есть какие-нибудь проблески?              Наполеон смотрит на него, потом беспомощно опускает глаза, принимается интенсивнее ковырять в пироге, выискивая яблочные дольки. Если до этого момента у Ильи были подозрения, что американец его дурачит или проверяет, то теперь отпали — тот действительно был растерян. И всё же быстро взял себя в руки.              — «Задание во Франции», «дружба Америки и Советов», «общее благо»… Чем мы занимались?              — Разведка, — отвечает Илья без колебаний. — Ты служишь… служил… в ЦРУ. Спецагент.              На лицо Соло вылезает неподдельное ошеломление. Он даже забывает про кусок во рту и перестаёт жевать, как-то весь вытягивается.              — ЦРУ? Само ЦРУ? Чёрт, у меня проявились кое-какие навыки, я догадывался что-то подобное… но думал, что служил в полиции, а ЦРУ… это…              Слишком невероятно, усмехается про себя Илья. Соло прекрасен в своём неверии и радости от достигнутых высот, ошалелая улыбка его невероятно преображает и очень ему идёт.              — Ты был лучшим, — Курякин не прочь раздуть его гордыню до небес. — Да что там, в управлении и сейчас никто тебя не превзошёл. Во всём мире. Ты самый продуктивный агент нашего времени.              Наполеон ещё несколько секунд светится, переваривая информацию, потом брови снова вопросительно сдвигаются. Он оглядывается по сторонам.              — Если я американец из ЦРУ, то ты русский из… КГБ?              — Совершенно точно. А начальник у нас британец. Ещё в команде есть немка, но она ни в счёт. В основном мы с тобой работали вдвоём, только в Дижон ты поехал один, а я ждал результата в Париже. Как ты спасся из здания? Как оказался в Зальцбурге? Ты помнишь хоть что-нибудь?              Соло прислушивается к себе, не донеся чашку до рта, и виновато машет головой.              — Только как очнулся с пустотой в мозгах… У меня была семья? Родственники, жена, дети?              Повисает короткая пауза, в которую Илья отходит от того, что Соло идентифицирует себя гетеросексуальным.       — Ты не был женат, детей нет. Нет, никого, к кому бы ты был привязан.              Кроме меня, но этого ты не помнишь.              — Отлично, — веселеет Соло, — а то Грете не понравится. Который сейчас час?              Он тянет руку через стол и дотрагивается до запястья, на котором неизменные отцовские часы, отодвигает манжету, чтобы полностью видеть циферблат. Его пальцы скользят невесомо и мимолётно, обжигая всего в нескольких точках, но этот огонь ласковый и мягкий. Илья растворяется в ощущениях, перестаёт дышать, еле удерживается, чтобы не захватить тёплую кисть в свои ладони.              — Ого, одиннадцать! — не видит напряжения Соло и убирает руку. — Мне пора домой, иначе Грета будет беспокоиться.              Он отодвигает чашку и встаёт, поправляет одежду. Курякин подхватывается, будто сработала тревожная кнопка, суетливо роняет ложку.              — Уже уходишь? Не расскажешь, что происходило с тобой?              — Расскажу, — бросает Соло, сосредоточенно похлопывает себя по карманам, — но сейчас мне некогда. Встретимся завтра. Ты где живёшь?              — Отель «Беллависта». Как турист.              Наполеон кивает, принимая к сведению. Достаёт из кармана и кидает на стол банкноту в двадцать шиллингов.              — Завтра в семь. Здесь же. Не опаздывай.              Последнее Соло бросает уже на ходу, и Илья с сожалением смотрит ему в спину, сердце заходится небывалым приступом тоски, словно снова отпускает его в тот чёртов Дижон, из которого он обещал вернуться. Однако Илья сидит, не догоняет, судьба и так преподнесла ему самый невероятный и дорогой подарок, не стоит её дразнить, пусть всё идёт своим чередом.              Дорогу в курортный комплекс он преодолевает окрылённым, вспоминает глаза Соло, губы, прикосновения. Постоянно трогает запястье, где скользнули пальцы Наполеона. В голове никак не укладывается, что ковбой жив, как раньше не укладывалось, что он умер. Душа рвётся к нему, рассказать остальную часть правды. Поцеловать. Взять или отдаться.              Соло отдалился, у него крепкий брак, но Илья упорно блокирует мысли о грустном. Ему с лихвой хватает чудесных впечатлений. Он задумывается, чтобы поделиться счастьем с Габи, Джонсом или даже Уэверли, и холодным рассудком решает держать язык за зубами. Скажет, и у него отберут счастливую находку. Разберётся в ситуации сначала сам, поможет Наполеону вспомнить — пока у того амнезия, он лёгкая мишень для врагов и своих.              Ночью Курякина качает от сладких грёз до кошмаров, от которых он просыпается с ледяной испариной на лбу. Но плохие сны сейчас другого рода, в них Наполеон не разлетается на куски в адском пекле. В сегодняшних снах американец сбегает из Зальцбурга. Прямо сейчас собирает вещи, берёт жену и ребёнка и растворяется в непроглядной тьме — свищи ветра в поле.              Илью смущает ребёнок, трехлетняя девочка. Она не от Наполеона? Или у Наполеона была связь с Гретой четыре года назад, как раз перед их знакомством в Берлине? Не просто интрижка, а чувства. Потом он узнал, что от той любви родился прекрасный кудрявый плод, и уехал. Подстроил взрыв, чтобы не объясняться в новых предосудительных отношениях, чтобы его не искали.              Поверить в такую историю Илья мог только во сне, наяву он знал, что цэрэушник никогда не был столь жестоким, только не с ним. К тому же Курякин помнит его беспомощный и ранимый взгляд, какой притворяющий человек никогда не сымитирует, даже будь он самим Наполеоном Соло. На этом основании он запрещает себе негативно мыслить или бояться и погружается в кремово-ванильные фантазии о втором поцелуе и первом занятии любовью. Кажется, все постояльцы замечают блуждающую улыбку на его лице и удивляются непривычной приветливости, а столько комплиментов он не раздавал крайне давно.              В шесть вечера Илья одет в свою лучшую курортную одежду, волосы зачёсаны набок, как всегда нравилось американцу. Сердце трепещет в предвкушении встречи и замедляет ритм, стоит подумать, что сборы впустую.              Он выходит из номера и вдруг натыкается на связного. Мужчина средних лет в теннисной кепи запинается ногой о ковёр и падает прямо в объятия. Поддерживая его, Илья чувствует, как в узкий карман бриджей протискивается записка.              — Осторожнее, — на автомате говорит он, ставя мужчину в вертикальное положение. — Вы в порядке? Помощь нужна?              — Я плохо понимаю немецкий, — бормочет он в ответ со славянским акцентом. — Мне надо в мой номер, вероятно, я сломал маленький палец.              Незнание языка не такое уж убедительное, можно было бы изображать получше, однако не всем ведь достигать уровня агентов «А.Н.К.Л.»              — Обопритесь на меня, — предлагает Илья и по пути выслушивает устные указания на смеси языков, уточняет некоторые из озвученных данных. Связной идёт медленно, хромает, Илья матерится про себя и смотрит на время, у двери они расстаются. Потеряно драгоценных двадцать минут, пешком не успеть. Илья вызывает такси, но на одной из улиц они попадают в затор из-за похоронной процессии. Илья выскакивает из автомобиля и бежит, выжимая из организма всё, на что тот способен.              В ворота парка он проскакивает в семь двадцать пять. Здесь светлее и люднее, чем вчера, много детишек. Курякин переходит на шаг, одёргивает рубашку и старается поскорее выровнять дыхание, убрать румянец со щёк. Сердце колотится уже от волнения — дождался ли Соло, приходил ли вообще?              Народу в кафе битком. Столик под дубом, где они беседовали вчера, занят пожилой парой с двумя непоседливыми внуками. Что-то внутри Ильи обрывается, но, чуть сместив взгляд, он видит чёрную копну волос в завитках и вожделенные широкие плечи. Теперь Соло сидит затылком к солнцу, пьёт кофе из маленькой белой чашечки. Внутри всё встаёт на место и воспаряет в облака, живот наполняется бабочками.              Курякин идёт к столу и садится. Наполеон ещё издалека машет ему рукой, как в старые добрые времена.              — Я просил не опаздывать, — говорит он беззлобно и даже немного с издевающейся ухмылкой. Илья жадно ловит каждое мимическое движение, улыбается в ответ.              — Извини, как назло — работа в самый неподходящий момент. То, зачем я приехал в Зальцбург.              — Теперь уедешь?              Илья распахивает глаза: второпях, в беготне, он не успел сообразить, что миссия завершена и пора возвращаться в штаб.              — Нет, я не уеду, — смаргивает он, — у меня ещё несколько дней.              Четыре, подсчитывает он, но знает, что не уедет без Наполеона уже никуда. Нарушит приказ. Все приказы мира.              — Это хорошо, — произносит Соло, и губы расходятся в довольной усмешке, являя кромку чудесных верхних зубов.              От любования приходится оторваться из-за прихода официантки, другой, что вчера, более длинноногой и молодой. Соло ощупывает её взглядом, но не флиртует, делает заказ по меню — рыбное филе на углях, овощной салат, хлеб, кофе и штрудель, только вишнёвый.              — Извини, после работы не успел поужинать — сразу сюда, — бросает он.              Илья не глядя в брошюрку просто удваивает заказ. Он не голоден, но рядом с Соло готов есть без остановки, лишь бы продлить пребывание вместе.              — Где ты работаешь? — спрашивает он, снова не пытаясь ускорить разговор и перейти к «воскрешению». Осаживает любопытство.              — В школе, — говорит Соло и в ответ на искреннее удивление добавляет: — Уроки физкультуры и секция по рукопашному бою.              — Тебе подходит, — правдиво сообщает Курякин.              — Да уж, не ЦРУ, — усмехается Наполеон, совсем без сожаления о престижной и увлекательной работе. — Я ничего не помню о ЦРУ или тебе. Проворочался всю ночь, напрягал извилины, но всплыло только одно имя — Сандерс. Оно что-нибудь значит?              — Он был твоим куратором. Та ещё сволочь. Но после нашего знакомства был создан отряд «А.Н.К.Л.» в Лондоне. Командует некто Александр Уэверли, англичанин. Тоже скользкий тип. Я не сообщал, что ты жив.              — Тебе виднее, — вздыхает Соло. — Моя жизнь началась год и десять месяцев назад…              — Не два года и месяц?              — Нет. Я очнулся на порожках больницы для бедных, здесь, в Зальцбурге. Была осень, и это единственное, что я понимал. На мне была приличная одежда — брюки, туфли, пиджак. Серого цвета, в узкую, почти невидимую полоску…              — Ты ушёл из дома в другом костюме.              — Я не узнавал улицы, не помнил, как туда попал и даже кто я такой. В голове было шесть языков, и я не знал, какой из них мой родной.              — Родной тот, на котором ты думаешь.              — В том-то и дело, что я думал на всех языках сразу, — Наполеон прикусывает губу. На лоб вылезают морщинки. — Потом подошли люди, спрашивали меня на немецком, и я подумал, что я немец. Меня поместили в больницу, но кроме истощения и амнезии, я был здоров, поэтому через неделю меня выписали. Грета, мой врач, забрала меня к себе… Мы с ней поладили.              Наполеон нежно потирает кольцо на безымянном пальце, а у Ильи ком встает поперёк горла. К счастью, атмосферу разряжает официантка, деловито расставляет блюда, кидая кокетливые взгляды на Соло. Американец заинтересовывается не ими, а салатом.              — Грета рано осталась вдовой с грудным ребёнком на руках. Находила утешение в заботе о ближних и сама в ней нуждалась. Ну а я не так уж и плох, чтобы выставить меня на улицу, да?              Соло шутит! Боже правый, он шутит! Илья готов смеяться над его шутками вечность и ещё столько же. Ты неплох! Ты самый великолепный!              Из болтовни Илья вычленяет и рациональное зерно — происхождение девочки. Но беременность остаётся беременностью, ей шесть-семь месяцев. Он старается представить Наполеона отцом, но не может — сердце не хочет.              — Мы разыскивали моих родных, — продолжает Соло, щипля кусочки рыбы вилкой, — здесь, в Зальцбурге, обращались в полицию, давали объявление в газету. Теперь понятно, почему не нашли… Потом успокоились, перестали искать. Выправили документы на имя Матиаса Штейнера, зажили обычной жизнью. Грета лечит пациентов, а меня взяли в школу тренером — я обнаружил у себя навыки боевых искусств. Через полгода мне доверили ещё и физкультуру в старших классах. Сейчас каникулы, только секция работает.              — Ты изучал ушу и дзюдо.              — Теперь мне это пригодилось, — хмыкает Наполеон и серьёзнеет. — Я уже не надеялся узнать о своей прошлой жизни. Спасибо, что не прошёл мимо, Илья.              — Я не смог бы пройти: у нас была настоящая дружба, — Курякин тянет руку через стол, но на середине спохватывается и берёт хлеб из стоящей там плетёной корзиночки. Уходит со скользкой темы: — За тобой не следили? Подозрительные люди на улицах? Автомобили? Прослушка в доме?              Наполеон перестаёт жевать, напрягает лоб и вдруг единым движением сменяет задумчивость на озорство.              — Из подозрительных людей только ты. А про прослушку не знаю, не думал, что я такая важная птица.              Усмешка у Соло открытая. Он весь открыт нараспашку. Смеётся и шутит. Принял в близкий круг. Доверяет. Это проливает бальзам на истерзанную душу Ильи — значит, они смогут снова стать друзьями. Он готов ждать бесконечно.              — Надо как-нибудь проверить, у меня есть аппаратура, — отражением его улыбки улыбается Илья, но боится, что смотрит неоправданно нежно. Стирает улыбку. — Откуда тогда пистолет?              — Купил по случаю, — отмахивается Соло, отодвигает пустую тарелку с размазанным по ней соусом и берётся за кофе. — Наверно, чутьё. Подкоркой чувствовал какую-то опасность. К тому же тут у многих оружие, легальное и нелегальное. И я откуда-то умел с ним обращаться.              — Ты был на войне.              — О! Ещё и это? — изумляется Наполеон, уходит взглядом в себя. Видно, что подсчитывает в уме. — Сколько мне лет? Я выгляжу моложе.              — Ты ушёл на фронт в шестнадцать, — подсказывает Илья, — приписал себе два года. Тебе тридцать семь. Ты родился девятого марта двадцать девятого года. Я с тридцать первого.              Соло обдумывает. Вскинув брови и держа чашку у рта. У него и раньше была такая привычка. Илье приятно находить знакомые черты, жаль только, ужин американца подходит к концу. У него самого тарелка почти нетронутая.              Соло отставляет чашку.              — Я пока не говорил Грете. И уже в растерянности, что сказать. Про ЦРУ, наверно, не стоит, как думаешь?              — Лучше промолчать, — одобряет Илья. — Мы не знаем, кто тебя вытащил, с какой целью, где держал три месяца, почему выкинул в Австрии, так что опасность существует. Организаторы взрыва неизвестны. Я вычислял их всё это время и впустую. Не рискуй собой. Я не перенесу, если потеряю тебя второй раз.              Соло молчит. Пытается что-то прочесть в глазах. Илья раскрывает себя перед ним как лёгкую книгу — букварь, в котором всё просто и понятно. На главные страницы выносит искренность, симпатию, надёжность, заботу, готовность прийти на помощь в любую минуту. Любовь и нежность убирает на дальние, однако, кажется, Соло на них натыкается. По крайней мере он сразу поднимает уголки губ и одним глотком допивает кофе.              — Я не потеряюсь, Илья, — говорит он по-русски и снова возвращает немецкий. — Мне пора идти, извини.              — Так скоро? — пугается Илья. Мозг срывается с места в карьер, ища повод продлить встречу. — А штрудель?              — Похоже, я переоценил степень своего голода, — иронизирует Наполеон и встаёт. Одёргивает футболку, протягивает руку. Илья смотрит на этот жест благонамеренности и как во сне распрямляется над столом, тянется к раскрытой ладони, соединяет со своей. Кожа у Соло приятная, сухая. Соло сразу крепко сжимает пальцы и чуть встряхивает получившийся замок.              — Если не уезжаешь, жди моего звонка, — как бы между прочим добавляет он, а у Ильи в уме транспарантом одна лишь шалая мысль: «Взять или отдаться?» Вот он ковбой, здесь, на расстоянии поцелуя, со своими непостижимой глубины глазами, с яркими припухлыми губами, мужественной линией подбородка, с флюидами, тестостероном и феромонами. Он — чистый афродизиак.              В себя приводит сладкая тяжесть в паху.              — Уже жду, — шепчет Илья и смущается, потому что собирался сказать громко, но подвело наждачное горло. Получается завороженно, интимно, американец улыбается, и Илья решает, что повторять, прокашлявшись, не надо. Наполеон забирает руку и уходит. Илья провожает его взглядом до ажурной двери и только тогда замечает, что в кафе полно галдящих детей и чопорных взрослых, что в кронах деревьев сгустилась темнота и загорелись фонарики. Он собирается уйти следом, но ноги не слушаются, дрожат, и лучший выход сейчас — сесть.              На столе неожиданным образом лежат две купюры и монеты. Курякин садится, раздумывая, когда американец успел их положить. После смотрит на штрудели — свой и Соло. Без колебаний берёт тот, к которому притрагивался Наполеон, и с наслаждением съедает. После расплачивается и покидает кафе.