Взять или отдаться?

      На следующий день Илья безвылазно торчит в номере — читает Агату Кристи, слушает радиопередачи, глазеет с балкона на ясное небо и разморённых туристов. Часто поглядывает на стенные часы и стоящий на прикроватной тумбочке телефонный аппарат красного цвета. Червячок сомнения успевает сточить двадцать процентов уверенности, когда тишина разрывается дребезжащим звоном.              В мгновение ока Илья проскакивает от окна к кровати и срывает трубку с рычажков. На линии Соло, но после дружеского приветствия он предлагает то, на что нет никакого желания соглашаться.              — Илья, придёшь к нам сегодня на ужин? Грета хочет познакомиться с тобой. Я рассказал ей про тебя.              Голос его звучит жизнерадостно и воодушевлённо, с убеждённостью в непременном положительном ответе. Илья борется между страхом увидеть семейное счастье и потребностью находиться рядом с Соло в любом виде. Битва неравная.              — Приду, — в тон сообщает он, — спасибо за приглашение.              — Есть, на чём записать адрес?              Илья находит в тумбочке старую газету и огрызок синего карандаша и записывает под диктовку. На этом разговор заканчивается.              Адрес в трех кварталах от кафе, где они столкнулись в первый раз. Илья надевает кремовую рубашку с коротким рукавом и брюки на оттенок темнее и выходит из отеля заранее. Едет на троллейбусе, потом ходит по магазинам. Покупает букет лилий, плюшевого медвежонка и торт. Ищет «Наполеон», но такого десерта в австрийских кондитерских нет. К трёхэтажному дому подходит за пять минут до обозначенного времени, сверяется с клочком газеты и прячет бумажку в карман. Заходит в подъезд, поднимается на второй этаж и звонит в обитую дерматином дверь.              Открывает Соло.              — Ты пунктуален. Заходи.              Он тоже в рубашке и брюках, и таким нарядным его видеть привычнее.              Илья секунду любуется и проходит. Снимает обувь, отдаёт игрушку и торт. Глаза ищут хозяйку. Квартира крупногабаритная, в прихожую выходит пять дверей, и какие-то звуки слышатся из одной из них — по всем признакам из гостиной. Соло ведёт его туда.              — Грета, милая, иди знакомиться — Илья пришёл.              Посреди гостиной накрыт круглый стол с белоснежной скатертью. Яствами заставлена вся поверхность, и столовые приборы явно фарфоровые. Бормочет телевизор, цветной, и мебель вся новая, ковёр на полу из дорогих, в серванте много хрусталя, на окнах изысканный тюль. Илья отмечает всё это механически, намётанным взглядом, который, чуть смущаясь, устремляет на Грету. Старается не выказывать негатива.              На девушке весёленькое ситцевое платье. У неё красивые смеющиеся глаза, вздёрнутый нос и полные губы. Чёрные с рыжинкой завитые волосы и тонкий стан даже при обозначившейся беременности, стройные ноги в ажурных домашних тапочках. Она опускает на стол тарелку и, улыбаясь с нескрываемым любопытством, идёт навстречу.              — Добрый вечер, Илья.              Имя у Греты получается скомкано, как и у Наполеона в начале сотрудничества, но она искренне старается. Останавливается напротив, смотрит кокетливо, и вид у неё такой чудесный, что Илья почти понимает Соло, пошедшего с ней под венец. В нём жгучей лавой вспенивается ревность, и её немедленно приходится погасить.              — Илья, это моя жена Грета, — говорит Соло, обнимая девушку за осиную талию, — она в буквальном смысле спасла меня от голода и нужды.              Илья спохватывается и протягивает букет.              — Это тебе. Рад познакомиться. И спасибо за Наполеона, у меня нет друга дороже.              — Мне не стоило труда — я благодарна судьбе за такой щедрый подарок. — Грета смеётся и чмокает американца в губы, тот крепче прижимает её и отпускает. — Поставлю цветы в воду, а вы садитесь за стол. Матиас, наливай вино.              Она уходит, и Илья радуется этому. Чужое имя царапает, но Соло охотно откликается на него, предлагает стул и садится напротив, берёт бутылку. Илья смотрит на него во все глаза, пока внимание не оказывается неприличным. Соло не возражает, так же смело рассматривает его, расправляясь с пробкой.              — Понравилась Грета? — спрашивает он.              — Да, — вежливо кивает Илья, — видно, что приличная девушка. Вы прекрасная пара.              — Ты попал в точку, — Соло льёт вино по бокалам. — У нас полное взаимопонимание.              Илье больно. Он рад за напарника, но что-то остро жжёт в грудине. Семейное счастье будто стёрло их полтора года пути друг к другу, их поцелуй и обещание продолжить через два дня. «Взять или отдаться?» — заклинает Илья и переводит разговор со сколькой темы. Обводит взглядом окна и серванты.              — Уютная квартира. Не знал, что врачам и тренерам в Австрии хорошо платят.              Соло лукаво усмехается.              — Платят плохо. Но у меня обнаружились… ловкие пальчики! — Наполеон отставляет бутылку и шевелит пальцами. — Расскажешь? Это входит в подготовку ЦРУ? Кстати, надеюсь, ты не осуждаешь? На зарплату в этой стране действительно с голоду умереть можно.              — Не осуждаю, — светится Илья: он никогда в жизни не был так доволен, что американец применяет воровские навыки. — Расскажу, позже.              Он бы рассказал прямо сейчас, но в гостиную возвращается Грета. В её руках большая ваза синего стекла, отлично гармонирующая с матовой белизной лилий. Австрийка водружает букет на одну из тумбочек, где уже разместился медвежонок, и садится за стол.              — А где девочка? — запоздало спрашивает Илья, оглядываясь.              — Бетти у бабушки, любит у неё бывать по вечерам, — поясняет Наполеон и поднимает бокал. — Давайте выпьем за встречу, за то, что Илья вернул мне моё прошлое. Милая, тебе совсем каплю, чтобы не навредить ребёнку.              Они чокаются и выпивают, потом накладывают по тарелкам еду. Наполеон ухаживает за женой. Илье не по себе от их семейной идиллии.              — Матиас думал, что у него никого нет, переживал по этому поводу, — говорит Грета, — а у него оказался замечательный друг. Знаю, его зовут Наполеон — красивое редкое имя с императорской историей, но я уже привыкла к Матиасу.              — Я не возражаю, — вставляет Соло.              — Америка — так далеко, трудно представить, что Матиас оттуда… Преодолел океан, чтобы очнуться на пороге моей больницы. Воистину, для провидения нет границ. Илья, ты ведь не увезёшь Матиаса обратно в США?              — Я прижился в Зальцбурге, — заверяет Соло, намазывая для неё гусиный паштет на хлеб.              — Не увезу, — лукавит Илья, он просто ещё не знает, где Наполеону будет безопаснее. Они дружно смеются над его словами, как над шуткой, выпивают ещё. Разговаривают про прошлое Соло, вмещающееся в полтора года совместной работы. Курякин обходит запретные темы, американец ему в этом помогает. Обсуждают международную политику, погоду. Грета интересуется модой в Советском Союзе и восхищается Гагариным.              Илья ест и улыбается, но над каждым кусочком жульена или печёной телятины гадает, колдовал ли над ними Наполеон, не растерял ли тот своих кулинарных навыков.              — Правда, вкусно? — читая его мысли, спрашивает Соло.              — Изумительно, — мычит сквозь набитый рот Илья.              — Мы с Матиасом готовили вместе, — говорит Грета. — Сложные блюда — его рук. Он всегда был хорошим поваром?              — Сколько его знаю! У него непревзойдённый гастрономический талант.              Курякин смотрит на Соло, и тот явно польщён. От его сияющего вида сердце наполняется радостью.              Единогласно решив, что наелись — так и не добравшись до торта, — они убирают со стола. Илья носит блюда с остатками угощения в новенький холодильник, помогая в этом Соло, потом вытирает посуду, которую моет Соло. Он готов провести за домашними занятиями всю жизнь, лишь делать их вместе или для него. Не сводит глаз, когда Соло стоит к нему спиной или боком, и сразу отводит, стоит тому повернуться лицом. Илье это напоминает их прежние отношения — молчаливую любовь, проявляемую в робкой заботе.              Но ведь их чувства прорвались, и был поцелуй. Но так уж получилось, что Илья помнит его один. Несколько раз он порывается забрать у Наполеона тарелки, развернуть к себе и поцеловать, напомнить то, что его заставили забыть. Положить ладони на поясницу, поверх узелка завязок фартука, между лопаток, прижать ягодицами к раковине в потёках воды, губами накрыть губы. И пусть Наполеон от неожиданности раскинет мокрые руки и чуть отклонится назад — он его не отпустит. А потом от поцелуя истинной любви, как у спящей красавицы в сказке, память пробудится, и Соло толкнёт его к стенке, всем весом втиснет в неё, просунет язык…              Взять или отдаться?              — Илья? Ты в порядке?              Взять или отдаться?              — Илья?              Илья смаргивает, мотает головой, понимая, что застыл с тарелкой и полотенцем в руках.              — Это от вина. Я редко пью.              — Извини, забыл, — каламбурит Соло и улыбается так искренне и мило, что на него нельзя сердиться. Да и совершенно не хочется.              — Вспомнишь, — поддерживает Илья, отставляет просушенную тарелку на стол в стопку таких же. Наполеон даёт ему другую.       — Надеюсь. Пока ничего не выходит. Опираюсь на твои сведения, на имя, место работы — глухо. Чернота.              — Но Сандерса же ты вспомнил.              — Похоже, действительно был козёл, раз даже через амнезию меня достал.              Илья громко усмехается. Встречается с Соло взглядом, и оба прыскают со смеху. Ниточка дружбы между ними прочнеет. Не возродят старые, так построят новые отношения.              С этой мыслью Илья собирается домой, когда требуют приличия. Чета Штейнеров отправляется за дочерью, и в голове не укладывается, что у Соло теперь есть тёща. Соло теперь домашний, семейный, уютный, улыбчивый. На его челе складками не отражаются груз мировых проблем, короткий поводок начальства и годы унижений. Он свободен и счастлив. У него умница-жена и в скором времени родится ребёнок.              Стоит ли отнимать у Соло всё это?       Илья думает об этом в автобусе, на дорожках гостиничного парка, который обходит три раза, в лифте и душе. Он хочет любить, хочет наконец узнать, что он выберет — взять или отдаться. Хочет простого человеческого — чтобы их первый раз состоялся. А за ним — второй, третий. Хочет просыпаться и засыпать рядом с Соло. Хочет чувствовать Соло живым. Втрахивать его в матрас и прогибаться под ним.              Но Соло уже любит. Девушку, как нормальный мужчина. У него мирная профессия, спокойная жизнь и нет поводка ЦРУ.              Укладываясь в постель, Илья решает, что не имеет права вмешиваться. Будет любить Соло на расстоянии, будет ему другом. В конце концов он поступал так всю их общую жизнь, все полтора года с самого Рима, напрактиковался до совершенства. Пусть Соло будет счастлив и беззаботен, дышит полной грудью и воспитывает ребёнка, не разрываясь между семьёй и любовником. Пусть станет образцовым отцом.              Илья твёрдо намерен следовать принятому решению, однако оставляет крошечную лазейку: «Если Соло не вспомнит сам».              Илья знает, что выдюжит любить на расстоянии. Слушать новости о взрыве, оплакивать и принимать смерть было куда сложнее, а зная, что Соло жив, здоров, нянчит малютку и тренирует детей в Зальцбурге, колесить по континентам будет — словно на крыльях летать. Достаточно помнить, что можно набрать номер и услышать его голос. Будет слушать рассказы о пелёнках и школьных уроках и мечтать: «Взять или отдаться?»              Успокоенный, Курякин засыпает. Ему ничего не снится, но сквозь сон чуткое ухо разведчика улавливает посторонний шум. Шорох со стороны двери. Тихие щелчки в замочной скважине. Он немедленно и максимально беззвучно выскальзывает из-под одеяла на ноги и, подхватив из тумбочки пистолет, распластывается по стене у двери, так чтобы, открывшись, она загородила его.              Успевает вовремя — щелчки закончились, и незваный гость взялся за ручку, повернул её вниз, отжимая механизм, и толкнул, не скрипнув ни единой петлёй. Замер, сделав два шага. Илья поудобнее перехватывает рукоять, готовый стрелять. Глаза привыкли к темноте. Кто в ней прячется? Тот, кто устроил взрыв Соло, а теперь узнал, что тайна чудесного спасения раскрыта? Тот, кто хочет их разлучить?              Не выйдет!              Курякин пихает дверь ногой, лишь только негодяй выходит из-под её прикрытия, и на вытянутой руке приставляет дуло к макушке…              Кучерявой черноволосой макушке.              Чёрт!              — Илья! — Соло нервно смеётся, поднимая руки, в одной из которых бумажный пакет, в другой проволока отмычки. — Теперь ты память потерял? Не узнаёшь?              — Извини, реакции.              Илья опускает пистолет, незаметно щипает себя за голое бедро. Больно. Значит, происходящее не сон, и американец реально в его комнате. Соло поворачивается. Всё вокруг серое, только белки его глаз поблёскивают. Правая бровь вздёрнута. На губах лучезарная улыбка. Соло осматривает долговязое волосатое тело со светлым лоскутом плавок, оглядывается на скомканную кровать и делает умопомрачительный, в лучших традициях дедукции вывод:              — Ты спал.              — Я рад тебя видеть, — отвечает Илья чистую правду и не может заставить себя оторвать взгляд от неожиданного визитёра. На душе разливается блаженство, и оно устремляется в пах. Тело плавится от близости любимого человека. Хочется снять с Соло одежду. Хочется использовать кровать по назначению. Хочется уже сейчас узнать свой выбор — взять или отдаться?              Нап, ты просил подождать всего два дня, я ждал два года.              И буду ждать, сколько понадобится.              Соло поднимает руку с пакетом, демонстрируя ему. На пальце широкой полоской золотится кольцо. Лицо довольное как у кота.       — Я принёс тебе торт. Мы с Гретой и Бетти сели есть торт и подумали, что нечестно есть его без тебя. Завтра он будет уже не той свежести, поэтому я принёс тебе кусочек сегодня.              Илья думает, что губы сейчас треснут от растянувшей их улыбки. Ему кажется, что сейчас свалится в обморок от переполнившего без краёв счастья. Столько счастья не может вместить человек.              Взгляд Соло от вида его лыбящийся рожи из довольного становится самодовольным.              — Хорошо я придумал?              — Отлично, — выдыхает Илья. — Спасибо. Разделишь его со мной?              Он не смеет надеяться, что Соло согласится, но тот соглашается, театрально вздыхая:              — Чего не сделаешь для человека, вернувшего мне имя. К тому же ты ещё не рассказал про мои пальчики.              — Расскажу! Располагайся! Где-то были чайные ложки…              Курякин бросается к хозяйственному шкафчику в углу комнаты, выдвигает ящики, понимает, что в руке пистолет, суёт его в другой шкаф, к рубашкам, и всё это наблюдая за Соло. Тот по-хозяйски щёлкает выключателем торшера, превращая темноту в приятный жёлтый полумрак, оглядывает комнату. Взгляд останавливается на круглом журнальном столике и двух модерновых стульях, но через секунду брови скептически съезжаются к переносице, и взгляд перемещается на кровать. Соло подходит к ней сбоку, ставит пакет на тумбочку и с присущей ему беззастенчивостью встряхивает одеяло, расправляя.              — Устроим пикник здесь, не возражаешь?              Илья не может припомнить последний раз, когда хоть в чём-то возражал Соло.              — Как тебе будет удобно, — отвечает он, находя наконец набор посуды и входящие в стоимость номера напитки. — Чая нет. Есть лимонад и минералка.              — Тащи лимонад.              — Прежний ты тоже его бы выбрал.              Илья берёт бутылки и ложки и разворачивается к кровати. Наполеон уже поместил угощенье в центр кровати. Кусок большой, в четверть целого торта, на плоской тарелочке с голубым ободком, много пышного крема и красная розочка с зелёными листками. Соло и сам залез на кровать с ногами, скинув обувь, уселся по-турецки и разве что не облизывается.              Илья кидает рядом бутылки, те мягко приземляются на одеяло, ложку даёт Соло в руку.              — Хороший я тебе сюрприз сделал? — принимая прибор, нарывается на похвалу Наполеон. — Мог позвонить, но ты же понимаешь, — это скучно. Я подумал, ты меня не прогонишь. Узнал, в каком ты номере, на ресепшене… там любезная девушка…              — Стучать — тоже скучно, — подхватывает весёлый тон Илья. — Я мог тебя пристрелить.              — У агента КГБ обязана быть хорошая выдержка, и ты мне её показал. А я показал тебе, что умею делать с замками. Но этот так, детские игрушки, я посложнее вскрываю.              — Ты вскрываешь швейцарских монстров! — сообщает Илья, ставя коленку на матрас. Вдруг замечает, что она голая. — Ой, извини, оденусь… Ты вор высокого класса, Нап. Тебе нет равных. Ты любой супернавороченный сейф открываешь за полминуты, я сам это видел. — Это он говорит, влезая в шорты и майку. — Ты непревзойдённый медвежатник, да и карманник тоже… Нам это здорово пригождалось в работе.              Соло, кажется, опять обескуражен, хотя и светится от комплиментов.              — Как жаль, что я это всё забыл, — изрекает он. — Где я всему этому научился? В ЦРУ?              — Нет. — Илья подходит и залезает на кровать, устраивается напротив Соло, ласкает взглядом его лучистое лицо, до которого жутко хочется дотронутся. — Ты научился сам. У тебя талант. Ещё в армии, после победы. Ты научился проникать в каждый схрон и уносить оттуда картины, антиквариат, ювелирные изделия, всё, что имело спрос на чёрном рынке. Именно для этой цели ты выучил языки и стал экспертом в области искусства.              — Кем-кем? — Соло изумлённо открывается рот. — Так вот откуда во мне все эти знания про классицизм и ренессанс… Думал, я был музейным работником или преподавал живопись. В свободное от полицейской службы время. Как вариант — охранял галерею.              — Это галереи охраняли от тебя, — смеётся Илья, и Наполеон прыскает вслед. — В полиции четырёх стран были спецотделы по поимке тебя.              — Вот это я зря забыл. Такое надо помнить, чтобы гордиться.              — Я горжусь вместо тебя.              — А как я попал в ЦРУ?              — Тебя всё-таки поймали.              — Чёрт! — в досаде сжимает губы Соло, но продолжает смеяться. В уголках глаз выступают слезинки, Илья тянется смахнуть их, но на полпути отдёргивает руку.              — Давай есть торт, — напоминает он, пытаясь стать серьёзней.              — Давай.              Они берутся за ложки и отламывают по кусочку, отправляют в рот. Смотрят друг на друга, в глазах ещё пляшут озорные смешинки. Илья чувствует, что они с Соло близки друг другу. Как раньше. Будто амнезия — всё же прикрытие, и Нап помнит чувства, испытывает их, но по каким-то причинам не может признаться.              Ладно, пусть. Он жив.              Соло открывает бутылки с помощью железяки из своего кармана, протягивает. Илья берёт, пытаясь заставить себя не дотрагиваться до его пальцев, но не заставляет, дотрагивается, и это чудесные ощущения. После них и лимонад вкуснее, и иголочки на языке щекотнее.              Торт уменьшается. Илья отщепляет крошечные кусочки, чтобы продлить поедание и чтобы Напу досталось больше. Ему хочется покормить Соло со своей ложки, игриво всунуть ломтик с кремом во фривольно открытый рот, однако в этом он сдерживается. Жуёт, наблюдая за игрой света и тени на лице американца.              В какой-то момент они меняют позы из-за затёкших ног и склоняются над тарелкой, почти соприкасаясь лбами и макушками. Бессовестно смело разглядывают друг друга. Губы рядом — подайся, и случится второй поцелуй. И остатки торта, тарелка, ложки, бутылки со звоном полетят на пол, пачкая ковёр, а они сплетутся в тесный клубок, завертятся в кровати, лихорадочно решая, кому из них взять, а кому отдаться. Илье кажется, что первым вот-вот подастся Соло, но тот ест спокойно и только спрашивает:              — Ты на всех так жадно смотришь, Илья?              Илья не смущается, улыбается ещё блаженнее.              — До сих пор не могу нарадоваться, что ты жив. Боюсь, что моргну, а ты растворишься в воздухе как мой сон.              — Телепортация, к сожалению, не входит в число обнаруженных мной умений, — делано вздыхает Соло. — Хотя… мы ведь до сих пор не знаем, как я спасся из здания. Вдруг я телепортировался?              Они смеются, но Илья прекрасно помнит свою боль. Мрачнеет, и Наполеон замечает перемену.              — Взрыв? — говорит он, задумываясь. — Это была бы неприятная смерть. Я бы не хотел разлететься кровавыми ошмётками. Так что я признателен тому, кто меня вытащил. Наверно, этим кем-то хотел быть ты?              — Мне всё равно, — уверяет Курякин, — главное, что он тебя вытащил. Пусть я и узнал об этом через два года, и ты меня не помнишь. Ты жив, а это всё, что мне надо. Немного непривычно, конечно, видеть тебя женатым, остепенившимся, в футболках и с бородой, но я согласен на любые перемены и счастлив за тебя.              Соло благодарно взмахивает головой, но смотрит проницательным взглядом.              — Тебя всё-таки что-то тревожит.              Илья хочет отмахнуться, но понимает, что глупо хорохориться и скрывать. Кивает.              — Да. Тревожит, примешь ли ты меня как друга. При твоей коммуникабельности у тебя, должно быть, много новых друзей среди соседей, коллег? Нужен ли тебе я, которого ты не помнишь?              Соло секунду размышляет и сжимает губы, укоризненно сводит брови.              — Илья. У меня есть новые друзья. Но никого из них я не кормлю тортом по ночам, сидя с ногами на кровати. — Его лицо проясняется, он чуть меняет позу, садясь ровно. — Илья, вот что я скажу… Новые друзья мало похожи на друзей. Это приятели, с которыми можно поболтать о футболе или пропустить бокал пива после работы, но я даже не подумаю похвалиться им, где достал, допустим, эту вещь. — Соло вынимает из кармана брюк часы на золотой цепочке в золотом же корпусе, даёт рассмотреть и прячет обратно. — Понимаешь, о чём я?              — Ты им не доверяешь, — без труда отвечает Курякин.              Наполеон кивает.              — А тебе доверяю. Возможно, это ошибка, и ты специально заговариваешь мне зубы, чтобы подобраться поближе и убить за прошлые грешки, о которых я ничего не знаю, но… Илья, я чувствую, что могу тебе доверять! Не знаю… это как… как мои навыки рукопашного боя или сведения о произведениях искусства и их ценах у различных коллекционеров.              — Тебе стёрли поверхностную память, а глубинная осталась, — подытоживает Илья, приходя в неясное возбуждение. — Эмоциональная, мышечная.              — Поэтому я сразу почувствовал, что нас что-то связывает. Нечто большее, чем обычное знакомство.              Илья перестаёт дышать, моля, чтобы Соло вспомнил любовь.              — Дружба, — заканчивает американец, и Илья незаметно впивается ногтями в ладонь, внешне улыбаясь. Он не разочарован, не зол — он настроен ждать.              — Однажды ты всё вспомнишь. И меня тоже.              — Выпьем за это, — соглашается Соло и протягивает бутылку. Илья стукает по ней своей, и они допивают лимонад. Торта осталось на два укуса, и никто не спешит его прикончить.              — Принесу ещё газировки, — говорит Илья и идёт к шкафчику. Комната окутана загадочной уютной темнотой, и только оранжевый торшер словно костёр в доисторической пещере. Они одни во всём мире, и им хорошо вместе.              — Расскажи про меня, — просит Наполеон, поворачиваясь за ним. — Почему моя борода тебя смущает?              — Ты всегда брился. Каждый день. — Говорит Илья, снимая крышки с бутылок открывалкой. — И волосы всегда стриг коротко, по моде. — Возвращается на кровать, передаёт. Скользит взглядом по закрывающим шею пушистым, путанным спиралькам. — Гладко укладывал бриолином, аж блестели и на ветру не шевелились. И только дождь превращал тебя в кучеряшку, а ты от этого жутко нервничал и ворчал.              — А тебе нравилось, — догадывается Соло. Фыркает и отпивает лимонаду, взмахивает кудрями.              — Нравилось, — подтверждает Илья и, помедлив, всё-таки трогает кончики нескольких прядей, поднимая их с плеча. Они мягкие и пружинистые, извиваются в пальцах, закручиваясь кольцами. Наполеон разрешает это маленькое исследование.              — А сейчас нравится мой имидж? — интересуется он тоном, будто просящим ответить «да».              — Да, — искренне даёт ему желаемое Илья и, ещё мгновение заворожённо наслаждается кудрями, после с сожалением убирает руку. — Очень. И футболки тебе идут. Раньше ты всегда в костюмах-тройках ходил, жилетах и галстуках, а нормальную одежду надевал только на силовые операции или ночную слежку.              — Мои костюмы ты точно не любил, — усмехается Соло, прекрасно читая интонации и мимику. Курякин усмехается в ответ. Они чокаются и пьют. Глаза постоянно встречаются, и в них смешинки.              — А тебе самому нравится сегодняшняя жизнь? — спрашивает Илья, замирая сердцем. — Или ты хочешь вернуться к прошлой?              Соло ведёт плечом и безбожно мило улыбается. Подкупающе.              — Не возражаешь, если я тебе отвечу завтра?       Илья залипает на него, но, когда доходит смысл, простреливает холодный страх дежа вю. Соло вопросительно задирает бровь, и не остаётся ничего, кроме как дёрнуть губами и тряхнуть головой.              — Всё в порядке, Нап. Давай завтра. Это ещё одна твоя очаровательная особенность — не рубить сгоряча. Ты всегда просил дать тебе минуту или ночь.              Или два дня.              — Наверно, я просто тугодум, — шутит Наполеон и поднимает тарелку. — Давай по последнему кусочку, и я домой.              — Не уходи! — молит Илья и добавляет аргументированнее: — Второй час ночи, транспорт не ездит. Переночуй здесь. Кровать одна, но места хватит.              Соло осматривает кровать, будто не сидит на ней целый вечер.              — Дай угадаю, нам на заданиях в разведке и не в таких приличных условиях спать приходилось?              — В машинах, в сараях, в трюмах, в тесных шкафах. И один раз даже в молочной цистерне. Правда пустой. Не считая вертолётов, самолётов и авианосцев.              В зрачках Соло восторг-ностальгия по забытым приключениям. Нет сомнений, что ему хочется снова окунуться в этот бушующий океан, но он тушит огонь желания.              — Грета станет волноваться. Встретимся завтра.              Ему не понять, как сильно Илья боится его отпустить. В прошлый раз тоже ничто не предвещало беды. Но он молчит.              Соло всё ещё держит тарелку. Поворачивается и отставляет бутылку на тумбочку, а потом освободившейся рукой берёт оставшийся кусок — он размером с дольку апельсина — и тянет к его губам. Илья поражённо откусывает половину, а Наполеон невозмутимо отправляет в свой рот вторую.              — Ну вот и всё, — констатирует он, облизывая подушечку большого пальца. — Спасибо за гостеприимство, Илья. Извини, что не помогу с уборкой.              — Ничего, — смиряется Курякин. Соло уходит, а он уносит пустую тару в мусорное ведро, раздевается, выключает торшер и растягивается животом на одеяле в месте, где тот сидел. Впитывает его запах. На душе, словно слайды в диапроекторе, сменяются боль и радость, надежды и отчаяние. Вечер был волшебным, Илья прокручивает его в голове, смакуя каждую фразу, каждое прикосновение и жест, пока не засыпает.