Взять или отдаться?

      Утро начинается телефонным звонком. Илья с места в карьер срывается в бодрость, подскакивает на кровати и хватает трубку, уповая, что на проводе Наполеон.              — Линия защищена, — говорит связистка, бесцветным голосом разбивая мечты. Илья спускает ноги на коврик, садится ровно, словно перемещается в кабинет начальства. Предчувствия тревожные, возникает желание нажать на рычажок, пока куратора не соединили с ним. Но не подчиняться нельзя.              — Доброе утро, Курякин, — произносит Уэверли, но его благодушие всегда обманчиво. — Ты ничего не хочешь мне объяснить?              Илья цепенеет. Мысли одна хуже другой. Неужто англичанин узнал про Наполеона? Упаси бог отдавать Соло в таком беспомощном состоянии на растерзание хитрому британскому лису.              — О чём вы, сэр? — спрашивает он на страх и риск.              — Мне доложили, что встреча состоялась два дня назад, — сообщает Уэверли, и его недовольство сразу становится неважным. — Ты не загостился на курорте? Срочно вылетай, мне нужна информация. Рейс через пять часов, бронь на твоё имя.              Илья открывает рот, чтобы воспротивиться, соврать что-нибудь, однако трубка пищит короткими сигналами. Он кладёт её на аппарат, и рука начинает дрожать. Илья смотрит на неё в изумлении, расставляя пальцы, а потом усилием воли заставляет себя успокоиться, сжимает кулак. Улетать от Наполеона не хочется, но неповиновение вызовет подозрение, и тогда точно быть беде.              Илья переводит взгляд на настенные часы — восемь. Самолёт в час. Времени мало, надо спешить.              Он стремительно несётся в туалет и ванну. Видит возле раковины помытую тарелку, губы расходятся в улыбке. В груди тепло вовсе не от хлещущей из душевой лейки воды.              Предаваться грёзам некогда, Илья по-армейски быстро одевается и вызывает такси, едет к дому Штейнеров, но дверь заперта. Соседи говорят, что герр Матиас убежал на работу, указывают, где находится школа.              Секция в погожий летний день занимается на школьном стадионе, Соло проводит разминку. Его красный с белым спортивный костюм контрастно выделяется на зелёном травяном поле. Дети выполняют упражнение физзарядки под счёт. Илья секунду любуется картиной от ворот и пересекает легкоатлетические дорожки, окликая.              Наполеон оглядывается. Глаза удивлённо расширяются, на лбу появляются морщинки беспокойства. Он кивает и затем даёт детям команду на пробежку, идёт навстречу.              Илья растягивает губы в широкой улыбке, сигнализируя, что всё нормально. Морщинки сразу разглаживаются, будто и не было. Соло уже лучится энергией. Протягивает руку.              — Я сказал, что отвечу завтра, но не предполагал, что ты так нетерпелив, красная угроза.              Курякин вздрагивает. Уже пожимающий крепкую ладонь и придумывающий остроумный ответ на ехидную реплику, он слышит прозвище и забывает обо всём. Столбенеет, и только взгляд впивается в Соло.              — Ты вспомнил?              Брови Соло растерянно сдвигаются.              — Боюсь, что нет… Что вспомнил?              — «Красная угроза», — взбудоражено подсказывает Илья, не хочет верить, что фраза вырвалась случайно. Умоляет. — Ты меня так звал. Только сокращал до «угрозы».              Наполеон смотрит на него долго, поджимает губы, напрягая мозги. Сожалеюще качает головой.              — Нет, не помню. Назвал по ассоциации: Советский Союз — красная угроза.              Они всё ещё держат рукопожатие. На них глазеют бегающие по кругу дети и некоторые школьные работники, прохаживающиеся по двору. Илья ещё несколько минут ждёт, будто может произойти чудо внезапного исцеления, и наконец расцепляет руку.              — Извини, — ведёт он шеей, вжимая её в плечи. Следит за детишками — среди них и мальчики, и девочки, они уже не бегают, а играют в догонялки. Соло мягко касается его плеча.              — Ничего. Я бы рад…              Илья отряхивает обиду. Примирительно улыбается.              — Ты звал меня угрозой, а я тебя — ковбоем. Тоже по ассоциации. Америка — ковбои.              — Я не оскорблялся, угроза? — фыркает Наполеон, примеривая забытое прозвище.              — У тебя не было выбора, ковбой, — в тон ему усмехается Илья. Они тихо смеются.              — Так зачем ты пришёл? — наконец спрашивает Соло. Оглядывается на шалящую ребятню. У него наверняка нет времени на разговоры, но он не торопит. Илья благодарен ему за это, он толком не знает, как уместить всё желаемое и важное в несколько реплик.              — Нап, мне действительно нужен твой ответ. Тебе нравится твоя новая жизнь? Ты счастлив? Меня отзывают, самолёт через четыре часа, а я не знаю, как поступить в отношении тебя — докладывать руководству или нет. Честно, Нап, я бы скрыл тебя от всего мира, пока у тебя нет памяти и неясно, кто тебя спас и поместил в Зальцбург, но если ты хочешь вернуться в разведку, я доложу о тебе Уэверли.              Соло серьёзнеет ещё в середине объяснения, хмурится, покусывает губы, похлопывает пальцами по бедру, водя взглядом по стадиону. Отвечает не сразу — по обыкновению берёт время на обдумывание, но по окончании его лицо светлеет.              — Положусь на твоё мнение, Илья. Мне хорошо с Гретой, и вряд ли мне будет так же хорошо с Сандерсом или этим… Уэверли. Сволочами, как ты выразился. Я выбираю семью.              Илья кивает, сглатывая солёный вязкий ком. Он одобряет выбор, но привязанность к новой любви вгоняет в уныние. Взять или отдаться, твердит он мантру, взять или отдаться?              Наполеон за ним внимательно наблюдает.              — Но… я тоже тут думал, — с хитрым прищуром тянет он, — кто посмел за меня вершить мою судьбу… Жажда у меня есть это выяснить — не люблю загадок, знаешь ли. Ты говорил, что пытался распутать про взрыв и мою смерть. У тебя ведь наверняка остались какие-нибудь документы?              — Целая кипа.              — Сможешь мне их передать или переслать? Я посмотрю, попробую свежим взглядом, другим подходом, вдруг что-то да получится?              — Возможно, это поможет, — соглашается Курякин. — Хорошо, я подумаю как переправить документы, не привлекая внимания к тебе. Постараюсь привезти сам. Только не знаю, как скоро получится приехать.              Ему становится тоскливо от своих же слов. Душа хочет остаться в Зальцбурге, будто Наполеон жив исключительно здесь, и покинь он город, чудесное воскрешение превратится в сон. Красивый, реалистичный, но не реальный. В ещё одну грёзу в попытках не сойти с ума. А может, уже сошёл?              — Мне некуда спешить, — говорит Соло. — Работай спокойно. Только не нарывайся на пули и не входи в здания, которые взрываются.              Шутка разряжает атмосферу уныния.              — Ты мне не снишься, Нап? — шепчет Илья. Нуждается потрогать, убедиться тактильно, но на них смотрят. — Ты правда реальный?               — Наверно, я очень важная персона в твоей жизни, — лукаво вздыхает Наполеон. В его глазах можно утонуть, даже будучи мировым чемпионом по плаванию. — Звони мне, чтобы убедиться в моей телесности. Есть, на чём записать телефон?              — Секунду. — Илья роется в кармане и выуживает затёртый автобусный талон с огрызком карандаша. Наполеон забирает и быстро пишет цифры, обводя каждую для чёткости дважды. Отдаёт.              — По вечерам и ночью я дома. Буду ждать звонка, угроза.              Похоже на вежливый намёк. Им обоим действительно пора. Илья смотрит в глаза Наполеону, потом на губы и разворачивается, уходит. Никаких прощаний, никаких загадываний сроков, никаких «двух дней».              Сидя в такси, Илья заучивает телефонный номер наизусть, разрывает и выбрасывает бумажку. Собирая вещи, летя в самолёте, он обдумывает план действий, поведение с коллегами. Ему неудержимо хочется подать рапорт об отставке и прожить остаток жизни в Зальцбурге. Пить с ним виски или пиво по пятницам, ходить к нему на ужины, поддерживать, когда жена соберётся рожать, помогать с ребёнком.              И молча задаваться вопросом, на который никогда не найти ответа на практике: что он хочет больше — взять или отдаться?              Лондон и летом серый. Быстрый ритм не замирает, не сбивается — бегут люди, гудят машины. Всё неизменно, Илья уезжал отсюда всего на неделю, а по ощущениям — не был здесь целую вечность. Его сердце осталось в Зальцбурге. Он хочет кричать всем этим суетящимся деловитым людям главную новость: «Соло жив!», прыгать и хлопать в ладоши от счастья, кружиться, воздевая руки к небу. Но он хмурится, как все эти лондонцы, сливается с толпой.              В штаб является тем же вечером. Находит в кабинете Джонса, обложившегося бумагами за столом у окна, и думает, вернётся ли когда-нибудь за свой стол Соло. Надо ли ему возвращаться.              — Привет, Илья! — вскакивает американец. — Отыскался.              — Здорово, Вить!              Они пожимают руки и похлопывают друг друга по локтям. Сзади открывается дверь, и раздаётся звонкий с ехидцей голос Габи:              — Надо же кто вернулся! Отдыхал, а нам за него работать.              — Прости, Габи, прости, — просит Илья, поворачиваясь к ней. Она в ярком оранжевом платье до колен, совсем как в Риме три года назад. Конечно, тоже обрадуется спасению ковбоя, подмывает ей рассказать, да и Джонсу, но он лишь улыбается. Улыбка цветёт на всё лицо. Он садится за стол, чтобы скрыть её, перебирает лежащие там тетради, папки и принадлежности для письма. Габи и Джонс встают бок о бок, пялятся на него.              — Какой-то он слишком довольный, — изрекает Шмидт.              — Подозрительно, — соглашается Джонс.              — Ничего я не довольный, — отнекивается Илья, но улыбка расползается от уха до уха.              — Ты девушку себе нашёл? — догадывается Габи. — У тебя наконец-то был секс?              Илья смеётся. От необходимости отвечать его избавляет приход Уэверли.              — О, товарищ Курякин здесь! Добрый вечер.              — Илья завёл курортный роман! — сходу заявляет Габи, упархивает в кресло, кладёт ногу на ногу, щеголяя голой коленкой. — Девушку нашёл!              Уэверли занимает её место перед столом, бровь выразительно задрана, но ей далеко до бровей Соло.              — Не девушку, а свою любовь, — заливаясь румянцем, поправляет Илья. Беззаботно покачивается на стуле, на деле размышляет, что идея отличная, оправдает его звонки и отлучки в Австрию. Шеф прощупывает его взглядом из-под очков, наконец, усмехается уголком рта:              — Любовь — хорошо, но на поблажки в работе не рассчитывай и будь осторожен.              Илья и без его подсказок собирается так делать. Тайна рвётся наружу, но он умеет их хранить. В разведшколе ему отлично вдолбили — каждой правде своё время, а некоторой — никогда.              — Теперь мне нужен отчёт, — добавляет Уэверли и, кивнув всем выходит. Курякин поднимается из-за стола и идёт за ним, ловя насмешливое фырканье Габи и Джонса. Позже, уходя домой, забирает домой первую партию документов, связанных со взрывом. В квартире достаёт чемоданы, раскрывает шкафы и полночи рассматривает, перебирает вещи Соло. Улыбается, представляя, как ковбой снова наденет свой любимый костюм или возьмёт в руки серебряный портсигар с двойным дном. Бритва ему больше не нужна… А может, он уберёт бороду и пострижётся.              Илье неважно.              Он влезает под одеяло с тёплыми мечтами о том, как к Соло возвращается память. Наутро они меняют вектор на противоположный: у Напа семья, ребёнок, его лучше оставить в покое. Пусть водит Грету в кино и филармонию, сына или дочку — в кафе, пусть учит школьников боевому искусству.              В Илье всё протестует, но он понимает, что невмешательство — для блага Соло.              В конце концов у них был лишь один единственный поцелуй, всё остальное время они довольствовались дружбой. В сокрытии чувств у них опыта больше, чем в любви. Они ведь могли не признаться друг другу и в тот злополучный день, так что ничего бы и не изменилось. Молчать о симпатии, зная, что и Соло где-то глубоко в подсознании обрывками эмоций тоже тянется к тебе, будет проще.              Или сложнее.              В чём Илья уверен доподлинно — он не причинит вреда Соло.              Через неделю они с Джонсом внедряются в круг общения осевших в Аргентине нацистов. Раздобыв информацию о местоположении подпольного научного центра, ночью проникают туда. По договорённости расходятся в разные стороны, проверяют кабинеты. Илья вскрывает три сейфа, тратя на пустышки драгоценное время, на четвёртом ему способствует удача. Светя фонариком, он копается в папках — да, те самые материалы по созданию высокопатогенного штамма гриппа, которые не должны достаться ни одной стране.              Дверь тихо всхлипывает, и Курякин реагирует, готовый стрелять, но в луче фонарика Джонс. Он видит бумаги и довольно ухмыляется.              — Пора уматывать: во дворе какое-то шевеление.              Курякин рассовывает содержимое сейфа по вместительным внутренним карманам, и они, выключив фонарики, тёмными тенями скользят к окну с выставленным стеклом, бегом добираются до пикапа. Джонс прыгает за руль, заводит мотор и жмёт на газ. Переводя дыхание едут за город и на бетонных задворках сжигают бумаги в найденном ржавом ведре, а пепел вытряхивают в сырую воняющую канаву.              Джонс садится на капот, закуривает. Над головой яркие мигающие звёзды южного полушария, среди тишины звуки каких-то насекомых и ночных птиц. Настроение удовлетворённое.              — Тебе сегодня просто повезло, Курякин, — посмеивается американец, выпуская напряжение, — в сторону того сейфа мог пойти я. Ты вообще сукин везунчик.              — Согласен, — вытирая тряпкой руки от сажи, говорит Илья. Ему повезло, что Наполеон жив, ему повезло, что столкнулся с Наполеоном у чёрта на рогах, ему повезло, что тот признал в нём своего. Всему этому существовала лишь близкая к нулю вероятность. Потерявший память Соло мог держаться холодно, не подпускать, не доверять, вообще не заводить знакомства, а он кормил тортом из своих рук. Везение, никак иначе.              Илья благодарил за него судьбу.              — Скучаешь по своей австрийке? — неожиданно спрашивает Джонс, дымя сигаретой.              Илья скашивает к нему взгляд. Делает последние мазки тряпкой и выкидывает её в канаву.              Скучает? Слишком мягкое слово.              — Я позову Габи замуж, — продолжает Джонс, глядя на белеющие в чёрном воздухе клочки дыма. — Сразу, как вернусь на остров. Как думаешь, нам с ней позволят уйти? Я не бросаю тебя, напарник, но дико хочется оседлой жизни, детишек… годы уже не те, старею… Когда шёл в разведку, был молод, амбициозен, не думал, что в моей жизни приключится настоящая любовь.              Мало кто о таком думает. Илья помнит, что думал только о служении родине. Пока в его жизни не приключился Наполеон Соло. Наверно, ковбой тоже не думал, да и родине не слишком альтруистично служил.              — Боюсь, нам с Габи не дадут отставку, — не дождавшись ответа, вздыхает Виктор. — Иная у нас контора, после рапорта могут в неблагонадёжные записать. Но попытаться нужно, вдруг под хорошее настроение начальству попаду? Хотя бы перевода попросить. Существует ведь не только оперативная работа — обоснуемся в каком-нибудь городе как обыватели, устроимся клерками в администрацию или лаборантами в научный институт и будем помаленечку цедить информацию да нашим сливать. Спокойная жизнь дорогого стоит, если появится шанс, надо им пользоваться. Как считаешь?              — Надо, — кивает Илья, потому что его молчание затянулось, пребывает в своих мыслях. У Соло появился шанс, огромный шансище, нельзя врываться в его тихий рай и снова ставить под прицел ЦРУ.              Хотя уже мелькают мечты, чтобы Джонс ушёл, а его место в тандеме снова занял Соло.              — А тебе никогда не хотелось уйти? — пристаёт американец, запускает окурок в траву. — Сейчас, когда появилась девушка?              Не хотелось, думает Илья. Он осознанно выбрал профессию. Когда полюбил, работа была единственной возможностью находиться рядом с Соло, после взрыва стало незачем уходить. Сейчас…              Перспектива заманчива — бросить разведку, поселиться в Зальцбурге, устроиться в школу трудовиком.              Илья улыбается.              И тут же говорит, объясняя свою неуместную весёлость:              — Моему любимому нравятся мужчины в погонах.              Хорошо, что у английских существительных часто нет различия в роде.              — Говорю же — везунчик, — усмехается Джонс, показывает на него пальцем. — Тебя уж точно не отпустят. Ты самый продуктивный агент в мире, после того как погиб Соло. Уж извини, напарник, Соло был лучше.              Илья не собирается возражать, отстаивать честь свою или КГБ. Он давным-давно уступил пальму первенства Наполеону. Всё соперничество с тех пор сводилось к единственной дилемме — взять или отдаться?              Джонс встаёт, хлопает его по плечу, глядит на светло-голубую полоску над горизонтом и выразительно зевает.              — Поехали, — поддерживает Илья. Он чувствует жгучую потребность добраться до телефона и позвонить Наполеону, для которого утро уже наступило.              Он делает это с переговорной станции, боясь, что герр тренер убежал на работу, невзирая на воскресенье. Сердце ёкает, когда трубку поднимает Грета.              — Грета, привет. Это Илья. Как дела? Матиас дома?              — Рада тебя слышать, Илья, — щебечет австрийка. — Матиас ещё в кровати валяется. Повиси секунду… Дорогой! — зовёт она в сторону. — Скорее к телефону! Русский друг звонит!              В трубке неясные звуки, и наконец шёпот Наполеона.              — Илья?              — Да, привет. — Голос предательски садится, и приходится кашлянуть. — Всё спокойно?              — Тишина по всем фронтам, — заверяет Соло. — Только беспокоился, что и ты память потерял. Или билетик с моим номером. Не звонил.              — Прости, — просит Курякин, ощущает, как облегчение тёплой волной проходит от диафрагмы к мочевому пузырю, — не хотел тебя тревожить: у тебя размеренная жизнь, семья.              Наполеон упрекающе вздыхает.              — Теперь и ты часть моей жизни, — говорит он. — Ты дверь в моё прошлое. Не стесняйся, пожалуйста.              — Хорошо, — задыхается от нежности Илья. — Я всё ещё не знаю, когда могу привезти документы, может быть в будущем месяце. Я сейчас в Южной Америке, вечером улетаю.              — Что было в задании?              Илья медлит. Не считает Соло двойным агентом или перебежчиком, просто о таком не говорят вслух в общественном месте по незащищённой линии.              — Нельзя? — сам догадывается Соло. — Чёртова память… Не извиняйся.              — Просто знай, что с тобой я бы выполнил его вдвое, а то и втрое быстрее. Ты лучший.              Щелчок в трубке предупреждает, что пять минут на исходе. Его слышат оба.              — Мы с Гретой ждём тебя в гости, — быстро произносит Соло.              — Приеду, — бросает Илья и слышит гудки, с сожалением выходит из кабинки. На душе разливается счастье. Разговор короткий и сумбурный, но основное он узнал — Наполеон нуждается в их общении. Кассир насчитывает астрономическую сумму за соединение двух материков, однако денег не жалко.              В Зальцбург Илья попадает через пять недель, после ещё одной изнурительной миссии, пользуясь легендой о невесте. Везёт целый чемодан газетных вырезок, отчётов и фотографий, особо секретные из них в потайном отделе. В другой чемодан кладёт несколько сувениров для Наполеона.              Самолёт приземляется вечером. На календаре сентябрь, и город утопает в оттенках золотого и карминного. Выйдя из терминала, Илья вдыхает полной грудью, будто после долгого отсутствия вернулся на родину, в груди предчувствие прекрасного — встречи с любимым. Взяв такси, он едет в маленькую квартирку, которую арендовал для него Наполеон в квартале от своей.              Ключи лежат под ковриком. Дом старый, не хоромы, в квартирке две комнаты, кухонька и туалет, но Илье не важны удобства. Он убирает вещи в шкаф, чемодан с бумагами ставит на круглый стол в центре гостиной. Садится на жёсткий поскрипывающий стул и рассматривает содержимое, освежая воспоминания, в основном снимки. На них руины библиотеки под разными ракурсами. Ещё два месяца назад каждый из них отзывался тупой болью в подреберье, теперь вызывает только зуд сыщика, которому попалась головоломка не по зубам.              На улице темнеет до непроглядности, Илья закрывает окна шторами. Нетерпение нарастает, ждать становится всё сложнее, стрелки на ходиках будто приклеенные, но у Соло семья, и с этим надо считаться.              Наполеон является в одиннадцать, сияет улыбкой, и в мире сразу всё становится на свои места.              — Привет, угроза, — говорит он, будто расстались только вчера. Опускает на тумбочку у двери объёмный бумажный пакет с вкусными запахами, вешает на крючок серое пальто, оставаясь в брюках и тонком джемпере. Илья смотрит на него со счастливой улыбкой, готовится к рукопожатию, но американец раскидывает руки и мягко обнимает, похлопывает по спине. Он прохладный с улицы, от него пьянящий шлейф парфюма и колкие касания щетины. Илью ведёт. Он закрывает глаза и медленно блаженно выдыхает. Член тяжелеет.              — Заждался? — отпускает его Соло. — Извини, пирог готовился дольше, чем написано в рецепте. Мы с Гретой подумали, что ты проголодаешься в дороге, а с готовкой пока не разберёшься. Так что мы приготовили тебе еды. Правда, готовил практические я — ей на восьмом месяце уже тяжело…              Соло рассказывает это, кружа по квартире. Берёт свой пакет, несёт на кухню, выкладывает там на стол миски и кулёчки, бутылочки. Находит в подвесном шкафу тарелки, нагружает в них зажаристые отбивные, дольки свежих овощей, какие-то гренки, шарики с румяными боками и да, тот самый пирог, нарезанный треугольниками. Часть еды складывает в холодильную камеру.              Илья наблюдает за ним шалым взглядом, поворачиваясь вслед его передвижениям. Наполеон всегда был деятельным по хозяйству, но сейчас потерявший память и ухаживающий за почти чужим человеком, взрослым дееспособным мужчиной вселяет надежду, что между ними больше, чем мимолётное знакомство.              — Поможешь или будешь подпирать косяк? — спрашивает Соло с задором, протягивая тарелку с заправленным оливковым маслом салатом. Илья отодвигается от стены, забирает из его рук тарелку и ещё одну поднимает со стола и несёт в гостиную. Наполеон приходит следом с другими тарелками, вилками и перекинутыми через локоть тканевыми салфетками.              — Ты всех так щедро кормишь? — интересуется Курякин, принимая у него половину ноши.              Соло косится на него, не отрываясь от сервировки.              — Ты это должен лучше меня знать, угроза. — Он приподнимает крышку чемодана, который ему явно мешается на столе. Вскидывает брови. Взгляд профессиональный. — Те самые материалы? Много на одну мою смерть… Кстати, тебе стаканы не попадались? Я принёс нам виски, а то мы вроде выросли из лимонадного возраста.              — Никто не может выйти из лимонадного возраста, ковбой, — возражает Илья и идёт на поиски стаканов. Они обнаруживаются за дверцей серванта, приносит. Соло протирает их салфеткой и ставит между тарелок. Бутылка виски уже возвышается над ними. Чемодан остаётся на месте.              От вида еды урчит желудок.              — Доставляю тебе неудобства, — сетует Илья, усаживаясь.              — Я рад, что ты вырвался ко мне, — отвечает Соло, с тихим бульканьем разливая алкоголь. По телу Ильи пробегает приятная дрожь от такой формулировки, но вряд ли в неё вложен нужный смысл.              Они чокаются.              — За моё чудесное избавление от смерти, — предлагает Соло. Он по-прежнему дремучий эгоист, но у Ильи нет других, более правильных вариантов для тоста.              Из-за чемодана, занимающего добрую треть стола, сидят они достаточно близко, иногда сталкиваются ногами. Едят только первые пять минут сосредоточенно, закусывая горечь алкоголя, потом менее голодный Соло запускает руку в стопки снимков, вынимает по одной, рассматривает, не забывая жевать. Между бровями складки. Илья тоже замедляет поглощение пищи, наблюдает за ним не мешая, пытается угадать его мысли.              Наконец Соло отряхивается от дум, поворачивает снимок к нему. Там средним планом разбитый кирпичный фундамент, перед которым хаотичные кучки камней и жухлая листва на рыхлой почве, позади покорёженные, обгорелые деревья.              — Всё, что осталось от библиотеки, — подтверждает Илья.              Наполеон перебирает ещё несколько снимков, лоб снова хмурится. Кажется, плечи даже передёргивает мелкая дрожь.              — Да, после такого трудно выжить… Теперь чувствовать себя живым ещё приятнее, — он горестно улыбается и поднимает цепкий взгляд. — Илья, ты столько нафотографировал, насобирал… два года копал. Зачем? Чего добивался? Почему не бросил проигрышную затею? Ты и дальше продолжал бы копать, не встреть меня, да?              Илья теряется, что сказать. Правду. Но какая она правда? Желание докопаться до истины? Отомстить? Не то.              Он отключает рассудочное мышление и направляет к голосовым связкам поток от сердца. Ответ находится сам собой.              — Потому что пока я занимался расследованием, я ощущал тебя рядом с собой. Ты сидел на соседнем стуле и подсказывал. Иногда давал дельные советы, но чаще просто ехидничал и критиковал, перечёркивая всю мою работу. Мы даже ссорились. Ты в моей голове — та ещё язва.              Илья заканчивает смешком, смягчающим горечь первых фраз. Заворожённо слушавший Соло вторит улыбкой, фыркает.              — Думаю, не только в голове. Спасибо, что сглаживаешь мои недостатки, угроза. Но не волнуйся, я не нежный.              Ты ещё какой нежный и страстный.              Они выпивают по стакану и закусывают, но скоро Соло снова залезает в чемодан, достаёт вырезки и отпечатанные на машинке листы, вчитывается или смотрит вскользь, раскладывает на свободных местах. Илья присоединяется к нему, показывает порядок документов, комментирует. Ему не терпится выдать информацию и узнать мнение. В висках пульсом стучит мольба, чтобы в заблокированной памяти возник хоть малейший проблеск.              Соло задаёт много вопросов, его дотошность как в старые времена. В свете тусклой трёхрожковой люстры, свисающей прямо над столом, у Ильи создаётся иллюзия, что они перенеслись в прошлое, на подготовку к одной из миссий. Тарелки сдвигают, потом постепенно переставляют на другие горизонтальные поверхности, до которых дотягивается рука, остаются только стаканы и бутылка. Чемодан опущен на пол, стол устилают бумаги и фотокарточки.              Наполеон погружён в изучение материала. То нависает над столом на вытянутых руках, то упирается в него локтями, то тянется на противоположную сторону за каким-нибудь документом или просит что-нибудь подать. Илья охотно отзывается. Они сталкиваются плечами, касаются пальцами, кистями. Соло не реагирует, а Илью прошибает ток. Он незаметно наблюдает и думает, сможет ли отпустить его, быть только другом?              До ломоты в яйцах хочется наконец взять или отдаться.              Если бы у них не было поцелуя, воспринималось бы проще. Но Илья не променял бы поцелуй на своё спокойствие. И ни на что иное.              — Наружка утверждает, — Наполеон машет одним из отчётов «А.Н.К.Л.», — что я из здания не выходил. Подвал? Подземный ход?              — Не было там никаких ходов, — говорит Курякин, тоном «как будто ты один такой умный, а куча специалистов до тебя не додумались», но тут же жалеет, делает скидку на амнезию. Попутно роется в бумагах, отыскивает нужную, показывает. — Вот план здания и отчёт по этому поводу.              Соло кладёт свой лист и протягивает руку за этим, вчитывается. Он невероятно красивый, когда сосредоточен. Губы сжаты, брови изломаны, борода придаёт мужественности. Наверно, она щекочет при поцелуях.              Проверить? Да обручальное кольцо на пальце как красный сигнал светофора.              Отчёт отправляется на стол.              — Тогда я либо телепортировался, либо изменил внешность.              — Во-первых, у тебя было мало времени, — разочаровывает Илья, — а во-вторых, ты не знал об опасности. Ерундовое задание в рамках миссии, на два дня, включая дорогу туда и обратно. Ты поехал на него как на прогулку.              — А чем я занимался перед отъездом? — не сдаётся Соло. Внутренности Ильи ухают вниз. Он бледнеет не в силах даже моргнуть. Вопрос, на которых хочется ответить. Ответить честно.              Мы целовались. Ты вжимал меня в стену, перед этим признавшись в любви. У меня болезненно стоял. Я соображал — взять или отдаться? Хреново соображал — из-за твоего языка в моём рту.              — Илья? — настораживается Наполеон.              Илья взмахивает головой, изображает улыбку.              — Нормально. Это алкоголь… Ты… Ты ничем особым не занимался. Ничем, что бы мне подсказало твою тревожность — собирал вещи, пил кофе, читал газеты. У нас не было секретов, Нап. Ты ничего не знал. Иначе бы я тебя не пустил.              Соло смотрит испытующе.              — Да, тупик, — тянет он и вновь склоняется над бумагами. Курякин пристраивается рядом. Фыркает. Ему смешно, что американец хорохорится за два часа распутать то, над чем он бьётся два года.              — Что? — поворачивает голову Соло, в глазах любопытство смешанное с подозрительностью.              Илья качает головой, что не скажет, смеётся. Берёт бутылку и наливает им виски. Радостно видеть Наполеона раздразнённым. Они чокаются, посматривая друг на друга, как юнцы, выпивают. Возвращаются к документам.              Переваливает за полночь. Соло все чаще кидает взгляды на ходики, но пока молчит. У Ильи сжимается сердце от неизбежности скоро его отпускать. Наконец этот момент настаёт. Соло выпрямляется, суёт руку в карман, выразительно смотрит на часы.              — Я сильно задержал тебя, угроза. Ты зеваешь.              — У тебя галлюцинации, ковбой.              Соло усмехается.              — Я пойду, — говорит он и в разрез со своими словами стоит. Курякин вдруг вспоминает, что есть предлог задержать его.              — У меня подарки для тебя! — сообщает он и бежит в спальню, на ходу включая свет, раскрывает лежащий на тумбочке чемодан с личными вещами. Вытаскивает два галстука, солнечные очки, отмычку и фотографию с римским видом. Последняя привезена с эгоистичным умыслом — натолкнуть на определённые воспоминания, если таковые вообще будут.              Соло уже маячит рядом, уже понимает.              — Принадлежали мне?              — Да. Твои любимые галстуки, твои любимые очки. Твоя любимая фомка.              Соло берёт из рук, рассматривает, вертит, щупает.              — Фотография тоже любимая? — приподнимает он.              — Да, — сглатывает Илья, поясняет бодрее: — Она лежала у тебя под стеклом на рабочем столе. Сделана в утро, когда нас обязали к дальнейшему сотрудничеству после первой стихийной и провальной по сути миссии. Сделана мной с балкона твоего номера.              Наполеон вглядывается в крыши домов и базилик. Илья забывает дышать, смотрит на его лицо, выискивая тени эмоций. Нещадно молит, чтобы оно озарилось узнаванием, и ковбой закричал, что вспомнил. Но оно остаётся озадаченным и хмурым. Зубы чуть прикусывают нижнюю губу.              — Ничего, — расстраивает Соло, встряхивает головой. — То есть я чувствую, что такие вещи могли мне понравиться, но где и при каких обстоятельствах я ими пользовался, не помню. Возьму их себе? Мне надо с ними…              — Переспать, — мягко договаривает Курякин. — Утро вечера мудренее, я знаю. Бери, конечно, я для этого и вёз.              Расставаться с фотографией жаль, однако она отправляется к законному владельцу, а не в мусорный контейнер под лестницей. К тому же пора переставать связывать с ней печальные образы — Соло жив. Вот он, рядом с ним во плоти.              Американец рассовывает предметы по карманам и идёт к выходу. Илья провожает. Они договариваются встретиться завтра, доесть пирог, который сегодня так и не попробовали, и продолжить расследование.              Когда дверь закрывается, Курякин приваливается к стене, опускает руки, закрывает глаза и стоит бесконечное множество минут, пока пульс приходит в норму. Сохранение дистанции с Соло выпивает из него чёртову уйму сил. От спиртного кружится голова.              На ватных ногах, перебарывая накатывающую сонливость, Илья убирает посуду. Еды на тарелках навалом, Соло решил откормить его на убой. Он добрый и заботливый, как бы ни стремился казаться эгоистом.              Закинув в рот пару сырных шариков, Илья топает в кровать и валится на неё. Засыпает, разморённый алкоголем.              На следующий день Илья дожидается американца с работы в уютном скверике в их квартале, приносит детектор подслушивающих устройств. Пока Грета гостит у соседки, вдвоём обследуют квартиру. Жучков нет.       — А я надеялся, что хоть здесь найдём зацепку и будем раскручивать с этого конца, — чешет затылок Илья.              — Даже обидно, что меня бросили без присмотра, — сокрушается Соло.              Возвращается Грета с дочкой, зовёт их обедать. Она приветлива, весела и носит свою беременность с лёгкостью. Соло предупредителен с ней и ласков с Бетти.              — Старухи говорят, что родится девочка, — отвечает на вежливый вопрос Грета, — а мы хотим мальчика, девочка у нас уже есть.              — Две девочки тоже хорошо, — выдавливает Курякин, но вкуснейший вишнёвый компот встаёт поперёк горла.              — Назовём его в честь тебя, — смеётся Наполеон, и теперь улыбка даётся Илье втройне сложнее. Он хочет Соло себе! Только себе! Чашка с компотом в руке трясётся, он опускает её на стол.              — Спасибо. Спасибо, всё было вкусно. Давно домашнего не ел.              — Приезжай почаще, — приглашает Соло, беря Грету за руку. — Или обзаведись женой.              Шутка звучит как удар под дых, хотя американец, конечно, не вкладывал в неё злой смысл. Он просто счастлив в браке и желает того же другим. Илья с трудом держит лицо.              Успокаивается, когда через полчаса они идут к нему в квартиру, снова склоняются над бумагами и фотографиями. Сверху льётся желтоватый свет люстры, окна закрыты плотными шторами.              — Я вспоминал, думал всю ночь, голову ломал и… сломал, — говорит Соло, пролистывая побуревшие страницы с неровным машинописным текстом. — Ни черта не помню. Только с момента, как очнулся у больницы. Ни до взрыва, ни три месяца после… Будто тогда и на свет появился. В голове зудит, невыносимо. Чёрт бы побрал этих спасителей.              — Может, я зря тебя нашёл? — спрашивает Илья вопреки своему мнению. — Зря рассказал? Тебе же нравится новая жизнь? Зря я влез с твоим прошлым.              — Не смей корить себя, угроза. Я хочу вспомнить прошлое. Хочу стать Наполеоном Соло. Просто помоги мне сделать это.              Илья млеет от просьбы, готов наизнанку вывернуться, чтобы дать Наполеону желаемое. Они погружаются в отчёты и репортажи с места событий, выдвигают гипотезы, рассуждают, спорят. Не отрываясь от обсуждения, разогревают вчерашний ужин и едят его, роясь в бумагах и своих мозгах.              — Две головы лучше одной, но толку пока мало, — говорит Наполеон, далеко за полночь надевая пальто в прихожей, недовольно пыхтит, продолжая в уме складывать известные данные. — Но мы добьём эту задачку, да, угроза?              — Одна моя голова — хорошо, а две наших решат что угодно, ковбой, не впервой, — соглашается Илья. Он будет корпеть над этой горой документов до изнеможения сколько потребуется времени, хотя это для Соло они в новинку, а он за два года изучил каждый до дыр, каждый видел во сне по сто раз. Но он будет ещё и ещё перечитывать их, группировать, сопоставлять как паззлы или мозаику, чтобы добраться до тех, кто стёр такую важную память Наполеона.              Соло уходит, а на третий день с утра они снова сидят за бумагами и снова мучаются невозможностью продвинуться в расследовании хоть на шаг, а вечером Илья улетает, оставив американцу всё накопленное богатство прямо с чемоданом. Тот не намерен перетаскивать документы к себе, чтобы не волновать Грету, просто продлит аренду квартиры.              В аэропорту шумно и уже объявили посадку.              — Илья, ты когда-нибудь уходил от погони на катере? — вдруг спрашивает Соло, ведя взглядом по вереницам спешащих людей. Держится спокойно, но внутри напряжён. Курякину надо идти, а вопрос пригвоздил его к месту, и он готов пропустить рейс.              — Ты вспомнил?              — Нет, — коротко машет головой Соло, всё ещё смотрит на людей. Меж бровей теперь складка. — Просто какая-то ассоциация: катер, ты и опасность. Не знаю, откуда она взялась. Так такое было?              — Да. Один раз. В Риме.              Наполеон скашивает на него глаза. Переваривает информацию. Кивает.              — Кажется, я сильно испугался за тебя тогда, угроза…              Он ничего не добавляет, подталкивает в хвост уменьшившейся очереди и ждёт, пока она продвигается, машет рукой. Илья садится в самолёт в смятении. Ему хочется выкинуть билет и продолжить разговор, расшевелить чертову упрямую память. Останавливает только уверенность, что Наполеону нужна такая жизнь — размеренная, без каблука ЦРУ над головой. Второй шанс улизнуть с радаров у него вряд ли будет.              Только это удерживает в кресле. А потом самолёт взмывает и уносит его от Соло.              «Взять или отдаться?» — думает Илья на высоте девяти тысяч метров. Он мужчина, лидер, рождён, чтобы брать, тем более Наполеон красив, податлив и пластичен, такого невероятно сладко будет взять. Но Наполеон напорист, твёрд, горяч, от его волевого характера мурашки по коже бегут — такому одно наслаждение отдаться.              Без высокопарных слов, он просто хочет быть в Соло и чтобы Соло был в нём.