Я просто был в тебя влюблен

В первое мгновение Глебу показалось, что бутылку, которую Артем схватил, он сейчас запустит в его голову, но она пролетела мимо. Совсем рядом, но все-таки мимо — в стену, и, расколов тишину, сама раскололась. Разлетелась на множество осколков, как чье-то разбитое сердце. — Ты врал мне, — прошипел Артем. — Сам крутил за моей спиной, а мне говорил, что вас ничего не связывает, что это только работа… Ты меня за идиота держишь, да? Решил, я не пойму, что вы уже ебались? — Я не врал. Один раз, да, мы переспали, но… — но Депо не интересовало, что Глеб там пытался объяснить — он все уже для себя понял, все прочитал — в их мимолетных, но таких нежных касаниях, в их пугливых, но таких пылких взглядах, в том, как бессознательно тянулись друг к другу их тела. Для него не существовало вопросов и выяснений — только обвинения, жесткие, беспощадные, которые молотом обрушились на растерянного Глеба. — А я еще, дурак, думал — нахуя ты его тянешь, на кой хуй ты его ведешь? Этого, который хуй знает из какой дыры выбрался, хуй знает, чем занимался вообще? — Вообще-то он катал, а не хуй знает, чем занимался. Катал и очень даже неплохо, — Глеб почувствовал острую потребность Славу как-то защитить — от слов Депо внутри у него неприятно кольнуло. — Вот пусть себе и дальше катает! Пусть на хуй катится! — выплюнул Артем зло. — Я, блять, все ломал голову, с какого рожна вдруг такая благотворительность? Даже и подумать не мог, что ты… Что ответ-то вот он, на поверхности! Не мог просто так его трахать, нет, один раз трахнул и все, поплыл, ты посмотри на себя! Ты как тот самый долбаеб, который споткнулся о первую же в своей жизни пизду. Самому не смешно? Не противно? — Нет, не смешно. И не противно, — помрачнев, тихо, но твёрдо ответил Глеб. — И я не понимаю, а в чем собственно причина скандала? — В чем причина? Ты охуел совсем, причина, блять? — Депо задохнулся от возмущения. — Имею права трахать кого хочу и тянуть кого и куда захочу, в чем проблема? — С того, что ты принадлежишь мне, понятно? — рявкнул Артем. — Никому я не принадлежу — ни тебе, ни кому то еще! Я сам по себе, ясно? И могу спать с кем угодно, мы никогда друг другу не обещали с кем-то другим не спать! Депо запнулся. На Глеба свои глаза выставил, которые от злости стали необычайно яркими, почти синими. Казалось, он поверить не может в то, что слышит эти слова, что Глеб ему впервые так явно и осознанно перечит, открыто противостоит. Он смотрел и будто видел его впервые — изменившегося, повзрослевшего. В глазах Артема Глеб навсегда остался тем скованным, неуверенным в себе и в том, чего хочет, потерянным подростком, а сейчас, когда туман заблуждения рассеялся, он не мог поверить и принять то, что Глеб уже давным-давно не такой. — Какого хуя, блять… У нас же все было хорошо… — прошептал он яростно. — Да, было, — согласился Глеб, в котором тоже бушевала ярость. — Пока я был твоей собачонкой, твоим маленьким щенком, с которым ты мог играться в свое удовольствие, крутить так, как тебе заблагорассудится. Ты вообще видел когда-нибудь во мне личность? Человека? — Что ты, блять, несешь… Конечно! — процедил Артем. — Конечно, видел, блять, я был первым кто в тебе это разглядел! Когда еще никто не видел! И тебе помог поверить в себя… — Ты что-то слишком много на себя берешь… — Я сделал тебя таким, какой ты есть, я! — Никто меня никем не делал, я это я и всегда им был! — У нас все было хорошо, — повторил упрямо Депо. — Пока не появился он. — Нет, не было, — выкрикнул Глеб. — Мы с тобой уже тогда разошлись, когда ты и твои дружки решили развалить то, что нас с тобой объединяло. С того момента у нас разные дороги. Ты сам это знаешь! Нам уже тогда было не по пути… — Не по пути, — повторил Депо задумчиво, словно силясь понять значение этих слов. — Не по пути, говоришь. А мне казалось, у нас все как раз таки очень хорошо было. — Да, — согласился Глеб. — Под конец ты хоть немного человечности начал включать. Проявлять чувства самую малость. До этого ты со мной просто играл как кошка с мышкой. — Под конец… — повторил Депо упавшим голосом. — Ты хочешь сказать…? Да ну нахуй! Он подошел к стене, той самой, которая вся была в брызгах алкоголя из-за разбитой об нее бутылки. Присел, схватил осколки — прямо так, ладонью пригоршню сгреб в кулак. — Ты чего, — выпалил Глеб испуганно. — Ты что творишь? Депо пытался вроде как собрать эти осколки, но на самом деле просто в кучу их сгребал и сжимал в ладони. Искал, отбрасывая нужный, а когда нашел… — Какого хуя, — Глеб подлетел к нему в мгновение ока, но Депо все же успел полоснуть себя по руке. — Что ты делаешь? — Это ты со мной делаешь, ясно тебе? Ну давай, повтори! Что ты там сказал? Ничего не обещали друг другу, да? — и он себя еще раз осколком резанул, совершенно спокойно и даже от боли не корчась. Он был настолько пьяный и настолько злой, что, скорее всего, даже не осознавал того, что делает. — Не надо! — Глеб попытался его скрутить, но Артем оказался сильнее. Всегда был сильнее, сильнее и в этот раз. — Блять! Блять! Между ними завязалась борьба, и единственное, что удавалось Глебу — это выхватывать и отбрасывать подальше крупные осколки. Резкий стук в дверь заставил обоих остановиться, замереть. — Глеб, у вас там все в порядке? — раздался голос Джонатана. — Из соседнего номера жалуются на шум. — Все хорошо! Нет! У нас все нормально! — прокричал Глеб, продолжая бороться с возобновившим свою дикую попытку порезаться Депо. Недолгая паузы за дверью и снова голос: — Глеб, открой, пожалуйста, нам надо убедиться, что действительно все в порядке. — Блять, — выругался Глеб. Он понял, что Джонатан не уйдет. Привыкший к его выходкам, он как никто знал, чем они могут закончиться — и истерикой, и разнесенным в щепки номером, и передозом. Знал бы бедный Джонотан, что закатил концерт на этот раз даже не Фараон. — Сейчас открою! Он схватил Депо, заставил встать и поволок в ванную — нужно было его спрятать, не показывать в таком жутком состоянии. Этот путь дался ему нелегко — Депо отпихивал его и ругал последними словами, но уже не так энергично и азартно — силы, наконец, оставили его, и он обмяк. Наконец, Глебу удалось его дотащить до ванной. Закрыл его и огляделся. Осмотрел разгромленный номер, развороченную кровать, пол, залитый кровавыми осколками, и твердо решил, что никого сюда пускать нельзя. Приоткрыл дверь немного, совсем щелочку — потому что одежда его и руки тоже были в крови, а, увидев это, Джонатан дверь бы просто нахуй снес, опасаясь за жизнь артиста. Первое, что увидел Глеб и что заставило его мигом отрезветь — огромные, испуганные глаза Славы. И сразу же понял — это он на помощь позвал. Не было никаких жалоб. Это он, увидев в каком состоянии Артем, испугался его наедине с Глебом оставлять. — У вас все нормально? — тихо спросил Джонотан, внимательно осматривая его и пытаясь даже заглянуть в номер. — Да, да, у нас все хорошо. Все нормально, — Глеб старался, чтобы голос у него не дрожал, и чтобы сам он выглядел вполне спокойно и обыденно. — Мы скоро выйдем, ага. Перебрали немного просто, Артема сейчас хуевит. Неее, помощь не нужна, забей, все ок. Отбрехавшись от настойчивых товарищей, Глеб со вздохом закрыл дверь. Перед глазами так и стоит обеспокоенное лицо Славы — даже сейчас, даже после всего того, что они, два придурка, с ним вытворяли, он беспокоится не о себе, не о собственном плачевном состоянии. Он пришел обратно и остальных привел, потому что переживал за Глеба, за то, как он остался наедине в гостиничном номере с взбесившимся раненым зверем. Нет, это все просто невыносимо. Покачиваясь, на дрожащих коленях — его буквально ноги туда не несли, было и страшно, и мерзко от произошедшего (в первую очередь от самого себя — виновника развернувшейся трагедии), он дошел до двери ванной. Открыл и застыл на пороге. Крови уже натекло немеренно — она была в раковине, на бортике ванной и на белом, кафельном полу. — Что ты творишь нахуй, Тема? — произнес Глеб обреченным голосом — на него вдруг навалилась смертельная усталость. — Ерунда, это просто царапины, — процедил Артем сквозь зубы, зажимая себе ладонь. — Ничего такого, блять, просто порезы. Ты же знаешь как это бывает — мелкий порез, а крови много. Тяжело вздохнув, Глеб присел на пол рядом. Он не знал, как это бывает — откуда же ему знать? Он знал только, что все это выглядит ужасно, ужасно и пугающе. Вспомнил, как ехал сюда — сильно волнуясь, гадая, как все пройдет, и вот чем его затея закончилась. Где была его голова, когда он придумал свести их втроем вместе? Артем сейчас истекает кровью, а Слава наверняка плачет в своем номере. — Скажи, что это ничего не значит, — потребовал Депо. — Скажи, что ты это прекратишь. — Это ничего не значит, — бесцветным голосом повторил Глеб чисто на автомате, не осознавая до конца какую клятву с него берут. — Я прекращу. — Скажи это, — снова потребовал Артем, — так, чтобы я поверил. — Это ничего не значит, — произнес Глеб блеклым, прозрачным, равнодушным голосом. — Мы с ним просто однажды переспали и все. Он ничего для меня не значит. Просто вещь. Он говорит это и перед глазами словно из воздуха выплывает его улыбка. Его взгляд — такой ласковый, покорный и бесхитростный. Доверчивый. Доверчивый, блять! Он, этот наивный мальчик, ему доверил себя целиком и полностью, даже ни разу не спросил — что и зачем, куда он вообще его тянет. Делал все, что Глеб ему скажет. А он, блять, что с ним такое творит? И у Глеба начинает чердак подтекать моментально — противоречия рвут его душу пополам. — Завтра же выкину его отсюда. Отправлю домой, — произнес Глеб, но уже даже сам не слышит, что говорит. Просто несет все подряд, лишь бы Артема успокоить. — Сегодня, — поправил его Депо. — Сегодня, да, — согласился Глеб. А сам тем временем вспоминает его улыбку, его смех, его забавный говор, его милые повадки. Одну-единственную ночь они провели вместе, но Глеб все помнил, потому что множество раз прокручивал ее у себя в голове. Каждую деталь. Каждую мелочь. Как самозабвенно Слава ему отдавался, как тихо стонал, как обнимал осторожно, с каким на него смотрел восторгом и восхищением. Его вздохи, его искусанные губы, его желание Глебу угодить. Как он в самом начале предположил, что ему лучше уйти, как не хотел мешать, навязываться. Как он готов был все, что угодно сделать, чтобы Глебу хорошо с ним было. И Глеб в свою очередь был готов дать ему все что угодно наутро, потому что Слава разбудил в нем его самого. Поменял на сто восемьдесят градусов. Из того гостиничного номера Глеб вышел уже совершенно другим — как минимум, в нем прибавилось уверенности. А Слава попросил только об одном — дай свой телефон. Мог попросить все, что угодно, но попросил именно это. Сейчас, на эмоциях, Глеб уже и забыл, как Слава у него еще и фит просил, все это отошла куда-то на второй план. Он теперь помнил только то, как Слава ему боялся надоедать, писать, звонить. Он и не мечтал о том, чтобы Фараон принадлежал только ему, нет. Он прекрасно понимал, что это невозможно. И не претендовал. Ему того, что есть, того, что Глеб мог ему дать — было с лихвой достаточно. Глеб почувствовал — еще немного и на глазах выступят слезы. Он не то, что не хотел — он уже в любом случае не смог бы с ним попрощаться. Да, сначала он стойко держал слово, обещание, которое у него Депо вырвал, но потом резко сорвался как наркоман в завязке. Да еще и сам себе врал, пока летел на концерт, куда Славу позвал выступить, повторял про себя — я не буду с ним спать, я не буду с ним спать, я не буду. Но в тот момент, когда они увидели друг друга, стала понятна бессмысленность его метаний. Он не удержит себя в руках, нет. Все те недели, что Глеб провел вдали от Славы, игнорируя, не отвечая ему, борясь с чувствами, теперь обрушились на него как торнадо. Он еле-еле дождался окончания концерта — ему было тяжело находиться с ним на одной сцене. Мысленно он его уже раздевал. Представлял как будет вбиваться в его стройное тело. Как будет целовать, потому что в прошлый раз они даже ни разу не поцеловались. За то время, что они не виделись, Слава изменился. Он действительно набрался опыта — теперь он чувствовал себя перед публикой гораздо увереннее и вообще нормально так разъебывал, но было и что-то еще. Он повзрослел, наверное. Страдания, безусловно, помогают взрослеть, берут год за три. Глеб это по себе знал. Слава не искал близости, не пытался что-то выяснять — держался все время на расстоянии, с ним обращался подчеркнуто уважительно и нейтрально. Только о работе. Полностью сосредоточен на том, что они делают, собран и отстранен. Казалось, он принял отказ и хотел удержаться хотя бы за то дружеское и деловое сотрудничество, которое Глеб ему предложил. Он вел себя безукоризненно, и ни разу не дал понять, что расстроен или обижен. А Глеб, тем временем, глядя на него, сходил с ума. Смотрел на его шею, на которой бряцала цепочка, и представлял, как положит на нее ладонь, пока будет его трахать. Чтобы чувствовать его дыхание, его пульс, свою власть над ним, сейчас таким далеким. Ему безумно хотелось прикоснуться к ней уже сейчас. Позабыв о том, что он сам построил между ними стену, Глеб мечтал о том, чтобы Слава эту стену разрушил. Чтобы сам подошел, сам попросил. Но он ничего не делал. А сам Глеб вытворял на сцене всякие безумные вещи. Прыгал в толпу, где его едва ли не на куски порвали и один раз даже уронили, не удержав, вниз, становился так близко к беснующейся толпе, что сразу десятки пар рук оказывались на его теле. Сегодня на нем не осталось ни сантиметра, которого бы не коснулись. Фанатки задирали ему футболку, гладили бедра, хватали за член, лапали жадно, пытались утащить к себе, в толпу, в эту бездну, в которую он сам с таким бесстрашием прыгал. В конце Глеб даже разделся, но не потому что в зале было жарко — потому что по венам у него бежал вместо крови огонь. И все это только еще больше заводило его потому, что он знал — Слава на него смотрит, не отрываясь. Выходя со сцены, они столкнулись. Слава сделал шаг назад, уступая ему право пройти первым, но Глеб остановился, буркнул: — Проходи, — и, увидев, что Слава все равно колеблется, положил руку ему на плечо, вперед себя пропихнул. Пока они продвигались друг за другом — они, и сзади вся остальная команда, узкими коридорами к гримеркам, Глеб всю дорогу чувствовал под своей ладонью тепло его тела. Уже в тот момент, когда коснулся Славы, он уже все для себя решил. Не уточняя, не спрашивая разрешения, быстро, пока остальные не зашли в комнату, подтолкнул Славу вперед, дальше, к двери туалета в гримерке. Не успел он задвинуть щеколду, как почувствовал руки Славы на своем теле — одно прикосновение к нему, уже до предела заведенному, едва не вышибло из него дух. Воздух между ними был насыщен электричеством, кажется, стоит им упасть в объятия друг друга, и свет вырубится во всем клубе и во всех ближайших дворах района. Повернувшись, Глеб сразу дал понять, чего хочет — взял его за запястье и положил ладонь на свою грудь. Понятливый Слава сразу же начал гладить его по разгоряченной после концерта, влажной от пота, коже. Прикосновение этих нежных рук к телу, которое облапали сегодня всего, с головы до ног, чужие, обезличенные руки, ощущались особенно остро. Решив, что в их положении (за дверью, в гримерке уже были слышны шаги и разговоры других членов команды) медлить не стоит, Слава сразу же передвинул руку ему на ширинку — у Глеба уже стоял вовсю. — Ничего большего между нами быть не может, — строго сказал Глеб. Голос у него дрожал, выдавая и волнение, и возбуждение, и неуверенность в собственных словах. — Ты понимаешь, что я имею в виду? Ты меня слышишь? Несколько раз торопливо кивнув, Слава продолжил возиться с его ширинкой. Ремень Луи Ви с хитрым замком все никак ему не поддавался. — Мы не вместе, и никогда вместе не будем, ты понял? — добавил Фара с нажимом. — Просто переспим, ничего большего. Он говорил это и для того, чтобы самого себя убедить в том, что это просто одноразовый секс, за которым ничего не последует, и для того, чтобы убедить себя в том, что мальчик все понимает и ничего от него не ждет. Не будет ждать. Никак и ничем его жизнь усложнять не будет. Еще он хотел снять ответственность за происходящее с себя, потому что устал тащить, устал чувствовать этот груз на плечах. — Я все понимаю, — сказал Слава, на секунду замерев. Он посмотрел Глебу прямо в глаза — и того от его взгляда быстро в жар бросило. — Это только на один раз. — Ну может на два раза, — выдавил из себя Глеб, который уже задыхался от жажды. От жажды владеть телом того, кто так бесхитростно готов был ему себя подарить. Но Глеб хотел быть до конца честным или типа того, поэтому, вспомнив, что у них завтра еще один концерт, и неплохо бы этого сладкого мальчика взять с собой, чтобы успеть насладиться им ещё прежде, чем он вернется домой, уточнил: — Ну может три. Максимум четыре раза. — Окей. Четыре, — Слава улыбнулся ему, и у Глеба все — тормоза сорвало. Чтобы не терять времени, не стал раздеваться — на нем уже не было верха, и он просто штаны расстегнул. Потом начал торопливо стягивать джинсы со Славы. Снаружи кто-то пощелкал выключателем. Свет в туалете загорелся — и Глеб на секунду увидел самого себя в зеркале. Весь потный, с расширенными зрачками, с губами искусанными, щеки пылают. Он как будто бы что-то принял — какой-то очень сильный наркотик, который ему такой яркий приход подарил, которого еще никогда не было. Ему стало ясно как день, что это от Славы его так торкает, но смотреть на это не хотелось. Оттащил его от раковины с зеркалом ближе к двери, к стене прижал. Свет погас, загорелся и погас снова. — Где Фара? — раздался голос за стеной. — А где мой подопечный? — У тебя теперь даже менеджер есть, — усмехнулся Глеб, стаскивая с Морти штаны. — Ну да, — Слава помогал ему как мог, но они в темноте уже что-то с грохотом свалили, рискуя обнаружить свое нахождение. — Типа того. — Нихуя ты важный, — Глеб одновременно и раздевал его, и лапал, и одно мешало другому так, что в какой-то момент они вдвоем, запутавшись в одежде, чуть не упали. Параллельно Глеб целовал вслепую то, что оказывалась ближе к губам — Слава двигался, раздеваясь, подставляя то оголенное плечо, то руку, то ключицы, то грудь под смазанные поцелуи. Оба понимали, что должны уложиться в несколько минут, пока остальные все еще пребывают в эйфории от концерта, и их отсутствие не сильно бросается в глаза. Но скоро их начнут искать. Вся эта возня возбудила Глеба настолько сильно, что ему буквально стало трудно дышать. Он не видел Славы, поэтому мог полагаться только на тактильные ощущения. А еще запахи — Глеб уткнулся ему в шею, пока Слава по его члену вслепую умело презик раскатывал, сделал вдох, и у него во рту пересохло до состояния пустыни Сахары. Едва Славе удалось с одной ноги штанину стянуть, как Глеб сразу же подхватил ее, завел за спину, прижал к себе бедро. — Удержишь? Точно? — переспросил Слава, крепко обхватывая его шею. — Ты во мне сомневаешься? — хмыкнул Глеб. Он взял его за другое бедро, заставил поднять обе ноги и скрестить их на своей пояснице. — Ты такой легкий, Славик, — Глеб мимоходом чмокнул его в губы — на более глубокие и вдумчивые поцелуи не было времени. Даже сейчас, в пылу страсти, Глеб прислушивался к тому, что творится снаружи — голоса, шаги, чей-то смех. Он различал кто это — вот прошел Панк, вот менеджер Морти опять спросил про него у кого-то, потом еще раз спросил у другого человека. Но, когда Глеб вошел, все вокруг разом перестало существовать. Пытался двигаться медленнее, плавнее, помня о том, каким был их последний раз, но ничего не мог поделать с собой — трахал все быстрее и жестче. Уже не слышал ничего и никого — ни разговоров за дверью, ни глухие стуки об стенку, ни собственные хриплые, сдавленные стоны. Держать Славу на весу оказалось все-таки не так просто, как в начале, руки уже начали затекать, но Глеб и не думал сменить позу — так ему нравилось это ощущение тяжести его тела на себе. В конце он просто прижал его к стене и начал резко в нее вбивать. — Глеб, вы… Ты скоро? — раздался голос Панка за дверью. — Тут тебя спрашивают, надо решить один вопрос. — А… Да… Блять. О, да!.. Я скоро. Я уже… почти… — выдохнул Глеб. Их всегда так не вовремя прерывают, буквально в шаге от пика наслаждения. Еще пару движений и он кончил, прижав Славу к стене так сильно, как только мог, потому что от оргазма у него потемнело в глазах и закружилась голова. Парень соскользнул с него, а Глеб прижал его к стене снова и прижался к губам — целовал жадно, ненасытно. Несмотря на только что случившийся оргазм, ему было мало, преступно мало секса с ним. Он взял его с собой и в другой город, и в следующий. Но поговорить осмелился только в третьем — когда животная жажда хоть немного начала утихать, подарив Глебу маленькую передышку — до этого он совершенно ничего не соображал, три дня как в тумане. Они смогли оказаться наедине — вдали от всех этих менеджеров, сопровождающих, и прочих лишних глаз — в гостиничном номере Глеба. — Ты, наверное, хочешь узнать, что там у нас с Депо? — Глеб заставил себя произнести эту фразу. Он не хотел это со Славой обсуждать, но нужно было как-то обозначить то, что между ними происходит. Они лежали на разобранной кровати голые, все еще покрытые потом после любовной схватки, и отдыхали. Слава на спине, а Глеб на боку рядом, опираясь на локоть. Он гладил его по груди, по мягкому животу, разглядывал сквозь опущенные густые ресницы его притягательное и такое желанное тело, и напряженно ждал ответа. Но Слава его удивил. Снова. — Нет, — просто сказал он. — Это твоё дело, и ты не должен мне что-то объяснять. Глеб выдохнул. Как гора с плеч. Он так долго внутренне терзал себя из-за предстоящего тяжелого разговора, что отсутствие необходимости все это объяснять, он воспринял как величайшее благо. — Ты не хочешь спросить расстались мы с ним или нет? Будем продолжать видеться или не будем? — уточнил он еще раз для успокоения совести. Положив ладонь ему на щеку, Глеб вглядывался в печальные глаза цвета гречишного меда, от которых веяло таким теплом, такой надежностью, такой безграничной преданностью. И Слава повторил еще раз: — Нет. Мне не важно что там. Похуй что завтра. Сегодня ты здесь, со мной. О большем еще совсем недавно я не мог и мечтать. Он ни на что не рассчитывает. Ничего не ждет. Это ощущается как бодрящая прохлада после изнуряющей жары. Словно Глеб с головой нырнул в воды горного озера, спасшись из жерла вулкана. — Хорошо, — Глеб кивнул, рука его скользнула ниже, пальцы обхватили влажную от пота шею, а сам он тоже начал, целуя грудь и живот, опускаться вниз. Один тяжелый разговор позади, остался ещё один — гораздо более тяжёлый. Он знал, что нужно с Депо начистоту поговорить, чтобы он узнал обо всем, что у Глеба происходит, не через общих знакомых и интернет, а нормально. Он заслужил право знать. Он должен воспринять все нормально. Вот только у Глеба не было сил на ещё одни разборки, и он все откладывал и откладывал, предпочитая заниматься делами куда более приятными. — У тебя такие сладкие губы. Ты вообще такой сладкий. Весь, — прошептал Глеб, размещаясь у него между ног. На этих словах он провел языком по члену, который сразу же дрогнул, привстал, направляясь ему в рот, и он взял его, наклонил голову и начал сосать. Слава сначала наблюдал за ним — в глазах его загоралась восхищение вперемежку с удовольствием, а потом, когда Глеб уже брал глубоко и быстро, он со стоном откинул голову на подушку и закрыл глаза. — Фара, — в дверь постучали, но Глеб своего занятия не прервал — продолжил ласкать член так же — не спеша, с удовольствием, с чувством, размеренно. Слава стонал под ним вовсю и изгибался, запустив пальцы в его волосы. А Глебу уже откровенно настопиздило то, что ему не дают даже уединиться в собственном номере после концерта, поэтому он проигнорил еще один стук и оклик. Ничто на свете сейчас не могло его от члена оторвать. Все те разы, когда у них со Славой был секс, это происходило быстро и какими-то урывками — они почти не оставались одни, надо было все время куда-то ехать, бежать или лететь, аэропорты, вокзалы, автобусы по очереди сменяли друг друга. Поэтому Глеб просто брал то, что ему надо было, а об удовольствии своего любовника не слишком заботился. Но сейчас он планировал отдать долг, за все те разы, когда ему было так охуительно прекрасно со Славой. — Глеб, открой, ты здесь? — в дверь продолжали долбиться. Он не отвечал, но досада и раздражение в нем уже грозили перелиться через край — еще немного и выплеснется наружу. Сколько можно его дергать по всякой хуйне, у него и так нет ни минуты свободной, сколько это ещё будет продолжаться? И потом эти же люди будут говорить, что Фараон устраивает истерики на пустом месте. Попробуй тут сохранить душевное равновесие, когда тебе нет покоя ни днем, ни ночью, когда от тебя постоянно что-то хотят, а у тебя нет времени даже на то, чтобы отсосать, наконец, своему любовнику впервые за три дня. — Глеб, тут дело серьезное… — Да что, блять, такое? — Глеб оторвался от тела Славы, на колени встал перед ним, рот ладонью вытер. — Какого хуя, блять, вам еще надо от меня? — Там Артем в больнице. — Какой Артем? В какой нахуй больнице? — в голове все еще сладострастный туман, мысли ни о том совершенно — на языке его вкус, руки на его бедрах. Глеб перевел взгляд на Славу, и в его испуганно-обреченных глазах все прочитал — еще раньше, чем ему из-за двери пояснили. «Все кончено, все проебано опять» — читалась на лице Славы. Депо снова спутал ему все карты. Уже в следующую секунду Глеб вскочил, схватил с пола одежду — его была вперемежку со Славиной разбросана по полу номера, начал ему кидать, и сам стал одеваться. Он не сказал ни слова, а Слава не спросил — «что это значит для меня, что это меняет для нас?», и они, избегая смотреть друг на друга, быстро собиралась. Потом полностью одетый Слава сидел на смятой кровати, которая ещё хранила тепло и страсть их тел, молча наблюдая за тем, как Глеб лихорадочно суетится, собирая сумку. Только самое необходимое — карты, деньги, паспорт, телефон. Бросил стоящим за дверью распоряжение немедленно купить ему билеты. Попросил передать, что он приедет так быстро, как только сможет.

***

Глеб носил на себе маску похуизма так долго, что она, казалось, вросла в него. Столько усилий приложено, чтобы никто не знал, что, на самом деле, внутри себя, он до дрожи ранимый и чувствительный, что ему часто бывает одиноко, что ему все время нужен кто-то, кто дарил бы ему заботу, внимание и тепло. Меньше всего на свете он хотел той драмы, что развернулась в его личной жизни. Поэтому сейчас, когда он сидел рядом с Депо, ему было почти физически плохо — он ощущал те страдания, которые испытывал его бывший парень, на себе. У него в голове тысяча слов и миллион вопросов. Но самые главные, те, что вертятся на языке, мучают, не дают покоя — что ты сделал с собой? что ты сделал со мной? что мы сделали друг с другом? — остаются невысказанными. Он молчит, не желая усугублять. Артем молчит тоже, но периодически его прорывает какими-то язвительными комментариями и уничижительными подъебками. Между ними холода столько, что хватило бы на целую Антарктиду, но Глеб все равно не уходит. Целыми днями сидит возле Артема в его квартире, несмотря на то, что тот все время его оттуда выгоняет. Очередной день догорает за окнами без занавесок — Депо так и не удосужился ими обзавестись — и уже даже Глеб понимает, что пора уходить. Уже ничего не исправишь — нахуеверчино столько, что проще не разбираться во всем этом, не распутывать клубок из сожаления, угасающей страсти, преданности, боли, измены, обиды и предательства, а просто разрубить. Или даже оставить все как есть. Потому что Глеб хорошо понимает только одно — они заигрались. Заигрались и уничтожили то хорошее, что между ними было. Или могло бы быть. Или все изначально к этому и шло, потому что они — вот такие какие есть, а у таких только плохой финал? — Пиздел, что не любишь дешевое виски, а сам на дешевого пацана запал, так что ли? — тишину нарушил язвительный голос Артема, который лежит на кровати в худи с длинными рукавами. В комнате не так уж и холодно, но он все равно ее надел, да еще и рукава пальцами придерживает — понятно же, что для того, чтобы Глеб бинтов не видел, чтобы этот безмолвный укор не мозолил ему глаза. Глеб не видит, но знает, что они там, под кофтой, и уже одного этого достаточно, чтобы ему было пиздец как не по себе. В этот момент раздается жужжание телефона, и Депо взрывается: — Какого хрена он тебе звонит? Какого хуя? Какое он имеет право… Ему тоже хочется много чего сказать, но фразу «влезать в наши отношения» он проглатывает — все это бессмысленно, да и отношений уже никаких нет. Да и нихуя он не будет унижаться — лучше уж сдохнуть, чем слабость проявить. Хотя он уже проявил ее — слабость, вот она, у него на руках останется теперь надолго, и за это Артем еще больше ненавидит и Глеба, и того, кто стал камнем раздора, но больше всего самого себя. Глеб хмурится виновато, торопливо шарит по карманам в поисках телефона — он так волнуется, и руки у него так трясутся, что не сразу получается смартфон отыскать, а он все жужжит и жужжит. Один только миг — Глеб бросает быстрый взгляд на экран, и лицо его светлеет. Это всего лишь мгновение, меньше секунды, но Депо успевает это заметить. Как замечает и то, что, когда Глеб переводит взгляд на него снова, на него будто тень ложится. И это хуже всего. Это его доконает. — Это не он был, — бросает Глеб испуганно, видя как Артем меняется в лице — да, его корежит и ломает от всего этого дерьма, и это невозможно скрыть, как бы ни пытался он надевать маску безразличия. — Это не он был, Тем, правда! — Как же ты неумело, сука, врешь, — выдавив из себя эту фразу, Депо отвернулся — не хочет видеть, как Глеб торопливо набирает смску. — Это по работе. Это насчет концерта. Это срочное дело, но, видишь, мне насрать, — Глеб отбрасывает телефон от себя, предусмотрительно его выключив, и протягивает руки к Артему. — Я с тобой сейчас, а на остальное мне похуй, пусть в пизду катятся эти дела! Я хочу перед тобой извиниться, прости, что все вышло вот так, я не знал, я не думал… Он повторил одно и тоже «прости» за эти несколько дней уже столько раз, что Депо сбился со счета. И слово это от бесконечных повторений стерлось, обесценилось, замылилось, потеряло всякий смысл. Да и Артему на самом деле хочется услышать другое. — Ты меня любишь? — спросил он прямо, прервав бурный поток фараоновых извинений. Он задал этот вопрос впервые за всю их долгую совместную историю. — Да, очень, — выдал Глеб сразу же, ни на секунду не задумавшись. — Я очень сильно тебя люблю! — Ты со мной останешься? И вот тут уже пауза. Испуг. Глаза отводит, зрачки бегают — как и мысли в его голове. Он не знает, что ответить. Он не врет. Ему правда жаль, и он правда любит Артема. Только вот все это совсем не то и так. Тут же он начинает что-то торопливо обещать ему, обещания, которые он не в состоянии будет выполнить. — Конечно, я всегда буду с тобой, я никогда тебя не оставлю. Ты очень важен мне и очень дорог. И Депо понимает — говорит, ради того, чтобы его успокоить, и успокоить свою совесть. Чтобы если что — он не при чем. Ярость захлестывает Артема с новой силой. «Ты был мой, — хочется прокричать ему. — Ты принадлежал мне и только. Я приручил тебя, привязал к себе. Ты не можешь, просто не имеешь права меня бросать. Тебя не существует без меня. Я тебя вырастил таким, какой ты есть. Это я вырастил такое вот равнодушное чудовище». И тут же Артем осекает сам себя — нет, Глеб совсем не равнодушный. Он просто больше не испытывает к нему того, чего испытывал раньше, и все. Тут уже ничего не попишешь, с этим уже ничего не сделаешь. Да и давно нужно было понять — Глеб сам по себе, отдельный, самостоятельный человек. Всегда таким был, даже когда ему было лишь семнадцать, и он был растерянным, озлобленным на весь мир и одиноким. Даже тогда в нем чувствовался внутренний стержень, напор, который очень скоро снесет все на своем пути и перевернет все правила игры, которые существовали до него. — Ты не останешься, — почти спокойно констатирует Артем. — Только не надо мне врать. Пиздеж ненавижу. Лицо Глеба расцветает всеми оттенками чувства вины. Но помимо этого там непонимание — в чем он вообще, собственно говоря, провинился? Они действительно друг другу никогда ничего не обещали, жили всегда одним днем, даже в любви не признавались. Не говорили о будущем, ничего никогда не обсуждали. Артем сам сделал все для этого — он боялся излишней серьезностью Глеба отпугнуть. Он видел его насквозь (или ему казалось, что он видит) и знал, что их отношения наскучили бы Глебу еще быстрее, если бы они были «нормальными». Если бы они не ругались постоянно, если бы Артем не демонстрировал свою власть над ним, не позволяя при этом проявить свои нежные чувства. Почти три года они протянули по такой вот сомнительной причине. Но это не могло продолжаться вечно. Ничто на этой земле вечно не продолжается. Он безраздельно владел им так долго, но теперь настало время Глеба отпустить. Тем более — это он мог утверждать со стопроцентной уверенностью — очень скоро у него с этим пацаном все развалится. Депо давал им полгода, максимум год. И то — так много только лишь по той причине, что он верно расценил противника, не преуменьшая его, так сказать, «талантов». Он сразу понял, что милый Славик с щенячьими глазами на самом деле нихрена не простой, что «простой» никогда не смог бы подобраться к Глебу ближе, никогда бы не сподвиг его делать то, что он сейчас делает. А Глеб сам не замечает за собой, что буквально сдвинулся на своем подопечном — пихает его в каждую дырку, пиарит так, как никогда не пиарил самого себя, заставляет всех поклонников полюбить это недоразумение так, как он сам полюбил его. Как смешно и нелепо выглядит со стороны влюбленный человек, и как жалко и горестно, когда этот влюбленный — ты сам, причем влюбленный безответно. И все равно — с таким, как Глеб, его максимум — полгода-год, не больше. Утешив себя этими рассуждениями, Артем отвернулся — ему неприятно смотреть на то, как сияют у Глеба глаза — несмотря на весь тот кошмар, что сейчас происходит, даже несмотря на то, что ему сейчас реально больно, и он переживает. Это внутренний свет невозможно скрыть — он любит, он влюблен. Кто бы мог подумать — стоило один раз отпустить его подальше с короткого поводка, и он сорвался с цепи. Можно даже не пытаться сейчас говорить Глебу о своих опасениях — что он видит жажду в глазах этого пацана, который к нему прилепился. Жажду славы, денег, успеха — всего того, чем Глеб с такой готовностью его одаривает. Это не плохо и не хорошо, это просто факт, при чем довольно-таки очевидный, но Глеб должен об этом знать, должен быть предупрежден, чтобы не вляпаться со своим протеже в какую-нибудь историю, чтобы не впасть в постыдную зависимость. Еще хорошо бы напомнить ему и о том, что надо быть осторожным — чтобы он не сиял так, что каждому очевидна его влюбленность, чтобы не смотрел на своего любовника с таким откровенным желанием, чтобы держал себя в руках — на сцене и вне ее, всегда и везде. Артему хорошо было известно, что Глебу это тяжело — он такой эмоциональный, такой пылкий, когда влюблен. И Депо мог бы его предупредить, но не стал — Глеб сейчас его все равно не поймет, не услышит. Или, что еще хуже, решит, что в нем говорит ревность. И все равно заднюю не сдаст — его уже несет на полной скорости по встречной. Он сам все поймет. Не сейчас, но очень скоро. «Дурак, — думал про себя Депо. — Мне тебя даже жалко. Настолько сильно ты заблуждаешься во всем — и в себе, и в своем любовнике» — Я очень сильно люблю тебя, Тем, — повторял Глеб пустые, абсолютно пустые слова — от них осталась только аляпистая оболочка и больше ничего. Никакого смысла. Блестящие мыльные пузыри, которые лопаются на взлете. Горькая пилюля под видом конфеты в блестящей обертке. На заре их отношений в его искреннем «ненавижу тебя, ты меня бесишь» было гораздо больше любви, поклонения и страсти. Но все закончилось. — Заткнись. Я не хочу это слушать, — перебил Депо поток его фальшивых излияний. — Я люблю и всегда буду тебя любить, — продолжил Глеб. Он не обращал внимания или делал вид, что не замечает, что у Артема заблестели глаза. — И это чувство во мне неизменно, неважно сколько времени пройдет. Не важно с кем ты, с кем я. Это все приходящее и уходящее. Ты навсегда останешься одним из главных людей в моей жизни. Да что там говорить — самым главным. То, что было между нами, то, что ты сделал для меня… «То, что ты сделал со мной, и то, что ты сделал с нами» — подумал про себя Глеб, но вслух не сказал. — Я этого никогда не забуду, слышишь? Ты всегда можешь мне позвонить, я всегда буду рад тебя видеть и слышать. И я надеюсь, что ты тоже будешь рад моему звонку. — Ну уж нет, — Артем замотал головой, усмехнулся зло. — Нихуя. Думал и рыбку съесть и на хуй сесть? Не будет такого. Я больше не буду выслушивать твои сопли по ночам. Выбирай прямо сейчас, что тебе важнее или катись нахуй из моей жизни. Навсегда. Даже возможность этого выбора — это уже унизительно, но Депо все равно дает Глебу последний шанс опомниться. Не может не сделать этого. — Тем, — он смотрит на него, пытается дотронуться. — Я всегда буду рад твоему звонку. Запомни это. — Я лучше все пальцы себе переломаю, — с вызовом бросил ему Депо, — чем наберу твой номер. Воцаряется напряженное молчание. Но, на самом деле, это только Артему оно кажется напряженным — от того, что он, затаив дыхание, ждет ответа. Последняя надежда — как лживая змея — сдавила ему грудь и шею и не дает вдохнуть. Нужно избавиться от нее. Собственными руками задушить. Потому что только тогда, когда наивная надежда умрет, сам он начнет жить. Вернее, не жить в полном смысле этого слова, разумеется, а так — существовать, собирая себя по кусочкам. Глеб сидит перед ним, опустив голову. Пока не видно его лица, кажется, что он размышляет, обдумывает, взвешивает что-то внутри себя. Долгая привязанность, взаимопонимание и поддержка, надежность и любовь против быстропроходящего зуда мимолетной влюбленности. Выбор ведь очевиден, так? Да, выбор очевиден. И Артем убедился в этом в то мгновение, когда Глеб поднял голову — даже сквозь отчаянную напряженность и переживание мерцает этот внутренний свет. Он влюблен очень сильно, и при этом пока сам даже не понимает насколько. И поэтому все, что происходит сейчас — да, ему больно, да, он переживает, но все это — как доносящийся с улицы рокот грозы, когда ты сам сидишь в теплой и уютной квартирке с пледом и абажуром. Жутковато, да, и не по себе, но тебя-то не касается напрямую. Можно только равнодушно посочувствовать путнику, который оказался в такую погоду на дороге, где нет никакого укрытия, даже хлипкого сарая. Чувство, такое же сильное и глубокое как стихия, раньше давало Артему силы жить. Теперь же оно отравляло каждую минуту его существования. Он любил Глеба так сильно, что мог бы убить его прямо сейчас, лишь бы он не ушел, лишь бы он навсегда остался рядом. Он любил его настолько сильно, что даже смог отпустить. Ценой нечеловеческих усилий он поставил эту грозу внутри себя на паузу и произнес: — Уходи. Мне больше не о чем с тобой разговаривать. — Ты мне очень дорог, — говорит Глеб, а сам в глаза не смотрит, только гладит его по руке. И от этих прикосновений орать хочется. Или ударить его очень сильно. Разбить его красивое ебало до крови. — Ты очень важен для меня и ты нужен мне в жизни. Я без тебя не смогу. — А вот это, — Артем руку холодно отдергивает, — меня волнует меньше всего. Я не собираюсь утирать тебе сопли, когда у тебя вся эта хуйня с твоим мальчиком закончится. А она закончится, поверь мне. И я могу только пожелать, чтобы ты не испытал и десятой доли того, что пришлось испытать мне. А теперь проваливай. — Я не хочу уходить, — заупрямился Глеб. — Свали нахуй из моего дома. И больше никогда не приходит сюда и мне больше не звони. Глеб встал, бросил на него взгляд полный укора. — Я надеюсь, когда ты успокоишься, мы сможем нормально поговорить. — Убей в себе эту надежду, — произнес Артем, закуривая. Он старался даже не смотреть на него. — Потому что этого не случится никогда и ни за что. Все, точка. Кончено. Проваливай. — Просто пообещай мне, что ничего с собой не сделаешь. Пообещай мне, иначе я никуда не уйду. Депо горько усмехнулся. Он курил нервно, вцепившись в сигарету как утопающий за соломинку. Только она сейчас удерживала его на поверхности, только она не давала утонуть в своем горе. «Иначе я не уйду» — неужели Глеб не знает, что больше всего на свете Артем не хочет с ним прощаться? Они все еще могли бы остаться здесь, вместе, и он бы простил все, наверное. Со временем забылись бы измены, ведь за эти три года случалось всякое, оба спали с девушками, и это даже не Глеб начал, и Глеб же его простил. Пару раз он трахался с чуваками, и вот об этом Глебу знать было вовсе не обязательно, потому что это было что-то вроде спорта, просто, чтобы поддерживать себя в тонусе, чтобы не дать себе сильно зависнуть в чувствах к одному человеку. Только все это совсем не помогло. А вот то, что происходит с Глебом сейчас — это же даже не про секс история. Если бы это была просто ебля со смазливым мальчиком, которая волею случая растянулась на несколько месяцев, это было бы не так страшно. Но Глеб, кажется, по-настоящему запал, и это перечеркнуло любые пути к отступлению. — Я ничего с собой не сделаю, — процедил Артем сквозь зубы. — Можешь валить. — Пообещай, — снова настаивает Глеб. — Обещаю. Съебись нахуй из моей квартиры, сделай одолжение, а? Покачав головой укоризненно, Глеб молча вышел из комнаты. Напряженный слух Артема улавливал звуки, доносящиеся из коридора. Там Глеб прощался с остальными чуваками, а Федя Айсик приглашал его как-нибудь зайти. — Будешь в Питер еще — ждем в гости. Всегда рады тебя видеть, брат, двери нашего дома всегда открыты! — Обязательно, — холодно ответил Глеб, и Артема пробило на нервный смешок. Кажется, кое-кто уже нацепил высокомерную маску рок-звезды и вошел обратно в образ. Правда в том, что больше он не переступит порога этой квартиры никогда. Чувство вины его погаснет и забудется, если уже не забылось, едва только он вышел за дверь комнаты, где так просто оставил человека, с которым его так многое связывало. Он ушел, дверь за ним закрылась. В комнату к Депо постучали. — Эй, ты как? Все нормально? — Федя, приоткрыв дверь, просунул в щель голову. Он беспокоился за друга. Ведь это он сделал так, чтобы о случившемся с Артемом донесли Глебу, сам Артем этого не хотел. — Да, все в норме. Забей. Все хорошо, — Депо не хотел пугать его еще больше, чем уже напугал своей выходкой. Он сам удивился насколько его голос звучит… нормально? Только немного хрипловато. Как будто бы ничего не случилось. Как будто земля только что не ушла из-под ног, а небо, своим тяжелым куполом, не обрушилось ему на голову. — Я в порядке, Федь, — повторил Депо, понимая, что его друг не собирается уходить и все также торчит возле двери. — Я, блять, серьезно. Можешь не волноваться. Мне просто нужно побыть одному. Дверь тихо прикрылась, и Депо остался один — на целой планете. Раньше на ней их было двое — вдвоем в микрокосмосе этой комнаты. Но кое-кто, кажется, решил улететь на Луну.