Я просто был в тебя влюблен

Говорят, что в отношениях, мы любим не самого человека, а то, кем становимся рядом с ним. Глебу казалось, что так оно и есть — ему нравилось то, как сильно он изменился с тех пор, как встретил Славика. Он стал куда более жизнерадостным — приступы внезапной меланхолии случались с ним гораздо реже, а если и подступала хандра, то теперь у него было лекарство. Его солнышко, его малыш. В плохие дни он запирался с ним в номере, забирался в кровать и целовал долго-долго — его губы излечивали, обезболивали, вдыхали в него жизнь. В последнее время он чувствовал себя таким счастливым, что ему уже не нужен был допинг — хотя еще совсем недавно у него назревали серьезные проблемы и с алкоголем, и с веществами. Бухать до забытья, нюхать, накуриваться ему стало уже не так интересно, да и не хотелось забываться — наоборот хотелось жить, наслаждаясь каждым моментом. Ему нравилось быть в чистом сознании — влюбленность вырабатывало в его мозге такие сумасшедшие эндорфины, что его просто торкало с того, что Слава был с ним рядом. Более того, его присутствие стало почти необходимым — он конкретно на него подсел. Все эти перемены не могли не сказаться на его творчестве, в котором больше не было места мрачным, озлобленным, суицидальным мотивам — потому что этого больше не было в его жизни. А Глеб никогда не умел говорить о том, что не находило отклика в нем самом — все его треки были отражением его души, поэтому он и писал о новом себе. Иносказательно, конечно, ведь не мог же он прямо рассказать о том, как счастлив в новых отношениях. Но и писать о том, что все плохо, в то время, как все было охуительно хорошо, тоже не мог. Резкую смену вектора не приняли многие поклонники, которые были с ним с самого начала, но волновал ли его этот факт? Ни капли. Раньше он бы себя с потрохами сгрыз, но теперь он был абсолютно уверен и в себе, и в том, что делает — и, словно в подтверждении его слов, к нему пришло много, очень много новых людей, которые с восторгом приняли и новый поворот в его творчестве, и его любимого протеже. Восхищение. Глеб думал, что он к нему привык. Разве можно его этим взять? Щенячий восторг и обожание, желание быть с ним, быть им, в глазах фанатов зашкаливало. Но Слава давал ему другое — безоговорочная любовь, непререкаемая преданность от человека, который знал его, жил с ним, спал с ним, ездил в туры с ним, видел в самых разных состояниях — и уставшим, и злым, и расстроенным, и разбитым, но огонь восхищения в его глазах только рос. Всю жизнь Глебу этого не хватало, во всех он этого искал. Считается, что безоговорочной любовью любят родители — но у Глеба такого не было. Его поощряли за достижения, за успехи, за «правильное», в их понимании, поведение, заставляли заслуживать любовь, и эта неутоленная потребность засела в нем как заноза. Ему всегда казалось, что, что бы он ни делал, чего бы ни достигал — он делает недостаточно, он не добился того, чего нужно добиться, он все еще недостаточно хорош. Бездонная яма, черная дыра в его душе, которую невозможно заполнить ничем. Можно повзрослеть, заработать кучу денег, получить признание миллионов, обзавестись огромной фан-базой и стать рок-звездой, но внутри себя ты все равно останешься недолюбленным ребенком, и ничто не может этого компенсировать — никакие материальных блага. Материальные блага — нет, а вот преданная, искренняя и безоговорочная любовь другого человека, который не боится ее проявлять, кажется, может. Глеба вдруг разом покинуло и самокопание, и сомнения, и неуверенность. Он будто бы и правда расцвел. Он смотрел в глаза Славы и понимал — чтобы он ни делал, он все делает правильно. Глеб действительно любил то, каким он становился рядом со Славой — уверенным в себе, решительным и сильным. Примером и опорой. Настоящей звездой. И ему хотелось щедро делиться с ним всем тем, что имел — что он, собственно говоря, и делал. И только одно тревожило Глеба, не давало в полной мере насладиться тем счастьем, что наполняло сейчас его жизнь — муки совести за то, как закончились его предыдущие отношения. Он осознавал, что его чувства — не в его власти, что в том, что их с Артемом пути разошлись, нет его вины (ну, может быть, только отчасти). Но все равно переживал за то, что расстались они так плохо и некрасиво, на той границе, где пылкая любовь перерастает в ненависть, и втайне надеялся, что у них получится наладить более-менее нормальные, возможно, даже дружеские, отношения. Все-таки три года жизни просто так из памяти не выкинешь. Каждый раз, когда его мучили мысли на этот счет, он обещал себе, что обязательно позвонит Депо или напишет. А еще лучше — сам съездит, чтобы поговорить с глазу на глаз. Но сейчас они были в туре — самом масштабном за всю историю его карьеры, концерты были каждый день или через день, было банально некогда остановиться и выдохнуть, а не то, что кому-то звонить и писать. Сам Артем позвонил ему только однажды. И, по воле судьбы, эта была именно та ночь, когда Слава остался у Глеба. После секса он обычно всегда уходил к себе в номер, который он делил с Панком, хоть его это и бесило, но в этот раз у него не хватило бы сил даже на то, чтобы встать, а у Глеба, в свою очередь, не хватило сил, чтобы его выгнать. Они, как обычно, быстренько потрахались после концерта и сразу заснули — к этому времени уже накопилась серьезная усталость. Глеб так вообще вырубился — и так уставший, он еще долго не мог от Славика оторваться — все еще пытался впечатлить его своими подвигами в постели. В этой сфере ему уверенности пока что не доставало. Пригревшись друг к другу, они практически одновременно провалились в объятия Морфея. Так же одновременно, как только что кончили. Сон на него навалился такой тягучий и тяжелый, что голос Славы не сразу к нему пробился. — Глеб, — не открывая глаз, не поднимая головы с подушки Слава его легонько тормошил. — Глеб! У тебя телефон звонит! Фара приподнялся на локте, все еще не проснувшись, с трудом разлепил глаза. Слава уже хотел было перелезать через него на другую сторону кровати, чтобы настойчивое жужжание отключить, но, увидев, что он очнулся, откинул голову на подушку и натянул повыше одеяло — в номере недорогой гостиницы в российской провинции осенью было довольно прохладно. Глеб опустил руку, по полу вслепую пошарил, нащупал телефон, поднес экран к лицу и не поверил своим глазам. Депо. — Алло, — он прикрыл трубку ладонью, инстинктивно подальше на край кровати отодвинулся. — Ты один? — голос хриплый и какой-то замученный. — Я… — Глеб не успел ничего сказать, соврать никак не успел, ничего придумать — настолько он был удивлен этим внезапным звонком в час ночи. Да и голова еще совершенно не работала. — Глеб, кто это звонит? — спросил Слава. Он сказал это достаточно громко и внятно, чтобы Артем его сто процентов услышал. Тот, конечно же, его голос узнал — потому что тут же, тяжело вздохнув, положил трубку. Глеб замер с телефоном в руках — он не сомневался, что Слава это специально сделал. Он никогда раньше в его звонки не встревал — они могли хоть трахаться, но, если в процессе Глебу надо было ответить, он отвечал, а Слава ждал молча. Он хорошо понимал, когда нельзя было обнаруживать свое присутствие рядом — Глеб мог вести прямой эфир, а Слава спокойненько сидел напротив и ему ещё что-то в эфир писал так, будто находится в другой комнате. Он интуитивно чувствовал границы допустимого, что можно делать, а что нельзя — ему даже объяснять было не надо все тонкости тайных отношений со звездой. Значит, это совершенно осознанный поступок, при чем Слава пошел на это, не боясь вызвать его гнев или недовольство. И Глебу бы разозлиться — и он, вроде бы, действительно был зол в первые несколько минут, но потом это как-то очень быстро схлынуло. Слава остался в кровати — делал вид, что спит, или, и правда, сразу же заснул, в чем Глеб сомневался, а сам он на балкон в одних трусах выскочил и сразу же начал набирать ответный звонок. Попытки дозвониться ни к чему не привели — Депо уже не брал трубку, а потом и вовсе отключил телефон. Пришлось Глебу, который нервно курил одну за одной на незастекленном балконе, набрать Айсику, который подтвердил, что с Артемом все хорошо. Они просто пили и сильно напились. — Передай ему… Передай, что я беспокоюсь, — попросил Глеб. — Скажи, чтобы он сейчас перезвонил. Или завтра с утра чтоб набрал. В общем, когда ему будет удобно. Передай просто, что я очень жду его звонка и хочу поговорить. — Хорошо, — нехотя согласился Федя. — Я передам. Глеб остался на балконе, скурил еще пару штук, ожидая, что ему перезвонят, и сидел бы там еще долго, если бы сонный Слава к нему не выполз. Подошел, завернувшись в одеяло, притянул к себе в тепло, положил голову на грудь. — Пошли спать, — сказал он и сладко зевнул. — Завтра вставать рано. — Сейчас. Еще покурю немного. — Нее, — и Слава его за собой в спальню потянул. — Пошли. И Глеб почему-то пошел послушно и, как оказалось, не зря — Артем не перезвонил ему ни этой ночью, ни следующей. Он больше вообще ему никогда не звонил. После этой истории чувство вины стало мучить Глеба еще сильнее. То и дело он мыслями обращался к бывшему любовнику — как он там, что с ним, где. Специально ничего не выяснял, но отрывочные сведения от общих друзей не радовали. Говорили, что пьет, рассказывали, что много употребляет. В принципе, он это и раньше безо всякого повода делал, но чувство вины трактовало любое его действие и жест однозначно. Он страдает. Из-за него, из-за Глеба, из-за того, что он его покинул. Быть причиной чьей-то скорби — это большая ноша, с которой справиться не каждому под силу, и Глеб чувствовал, что она давит на него и отравляет счастливые дни. И, если днем, когда они проводили время вместе со Славой, его веселость отгоняла тоску, то на концертах бывали моменты, когда эта горечь захлестывала снова. Не каждый раз, но все-таки случалось. Обычно они вчетвером разносили зал, и в такие моменты, глядя на Славу, которого он практически своими руками любовно вылепил, Глеб ощущал наивысшую радость и гордость. Все было просто охуенно, пока не наступало время исполнять те треки, которые были связаны с другим человеком. Во-первых, совместная «Луи Витон кисс» — каждый раз Глеб слышал голос Артема, вспоминал, что они начинали писать ее, когда еще были вместе, а заканчивали уже еле-еле, в сильном раздрае. И он иногда респектовал ему со сцены, чтобы дать понять, что он помнит, всегда будет помнить, и ничуть не преуменьшает его заслуги. Респектовал, передавал приветы, а однажды и вовсе выдал что-то вроде «Депо сейчас с нами, потому что это и его трек, поэтому он с нами». Во-вторых, «Мой ангел» — исполняя его, Глеб не мог каждый раз не думать об Артеме и не вспоминать, не переживать заново жуткие моменты — когда он в номере порезался осколками стекла, когда попал из-за него в больницу. Это было больно, это было мучительно, и с этими чувствами Глеб справиться не мог. И Слава вроде никак не реагировал — в такие моменты он уходил в тень и старался не мешать, не отсвечивать. Но однажды, после особенно прочувственного исполнения «Ангела», когда у Глеба на глазах навернулись слезы, терпение у него, видимо, закончилось. Что что-то не так Глеб понял сразу, едва они повернулись, чтобы со сцены уйти — Слава в его сторону даже взгляд не бросил. Они часто переглядывались на концерте (большего себе позволить не могли), ну а по завершению концерта всегда, обязательно. Это был своего рода ритуал. Таким образом Глеб как бы спрашивал все ли хорошо, понравилось ли Славе, как прошел концерт, намекнуть, что осталось еще немного, и они уединятся в номере, начнут целоваться прямо на пороге, и в этот раз тоже вряд ли доберутся до кровати. Очень многое было в этих взглядах, целый диалог. Но сейчас Слава глаза отвёл в сторону. Вроде бы ничего особенного, но и в узком коридоре по дороге в гримерку он к Глебу не прижался украдкой, не коснулся будто бы невзначай рукой или плечом. Они не могли как-то иначе выразить свои чувства — только вот такие мелочи, заметные только им двоим, но они значили для них обоих очень многое. В гримерке Слава сел рядом с Панком, и хоть он улыбался и смеялся даже, Глеб уже понял, что что-то не так, и эта натянутая улыбка в сочетании с грустным, отрешенным взглядом разбивала ему сердце. Его самого поразила собственная реакция — он и не думал, что один только грустный вид его любовника способен довести его до паники. Но дело было еще и в том, что Глеб первый раз видел его таким. — Зай, ты чего, — спросил Глеб очень тихо, совершенно неслышно для остальных — в гримерке было шумно, и, когда он отодвинул Панка, чтобы сесть рядом со Славой, им показалось, что они находятся в каком-то вакууме, отделенные от всех. — Что-то не так было? — Да не, все нормально, — Слава прикрыл свою натянутую улыбку бокалом с виски. Они сразу же начали пить, и Глеб выпил тоже. После концерта, на голодный желудок, ему очень сильно дало, и сейчас, от алкоголя и от непонятного волнения, комната, в которой они сидели, вдруг закружилась вокруг своей оси. — Зачем ты мне врешь, — обиделся Глеб. — Я же вижу, что что-то не так. А еще он видел губы Славы, влажные от алкоголя, и из-за этого он мог думать только о том, какие они сладкие, и как сильно ему хочется к ним прикоснуться. Последний раз он делал это всего несколько часов назад, перед концертом, когда Слава, уже полностью одетый, зашел к нему в номер. Такие моменты Глеб любил больше всего — сгорая от предвкушения, надеясь, что публика будет безумная, он прижимал к себе Славика, которого тоже потрясывало от волнения, обнимал крепко-крепко и долго целовал. Иногда прямо так, стоя возле двери, если времени совсем не было, иногда сидя на кровати — Слава лицом к нему у него на коленях. Перед концертом они всегда просто целовались и никогда не доводили дело до конца — особенный кайф было выходить на сцену на пике сексуального возбуждения. И особенным удовольствием было заняться сексом сразу же после, когда они оба еще горячие и потные — оргазм наступал очень быстро, иногда мгновенно, стоило им скинуть шмотки и друг к другу прикоснуться. И сейчас Глебу тоже очень хотелось его увести. Он уже мысленно представлял, что и как будет с ним делать. — Пошли, — шепнул Глеб, облизывая губы. — Давай уйдем отсюда. — Что-то не хочется, — ответил Слава. Он сидел, тупо уставившись на зажатый в руках бокал. Глебу даже показалось, что он ослышался. — Не хочешь? — переспросил он. Это было впервые — Слава ему никогда не отказывал. Он будто бы не знал слова «нет» — всегда с готовностью отвечал, когда бы Глеб ни инициировал их близость. — Не очень, — повторил Слава. — Ты заболел? Тебе плохо? Ты устал? — начал перечислять Глеб, все еще не в силах поверить, что от его предложения отказываются. — У тебя все нормально? В ответ Слава неопределенно пожал плечами. Тогда Глеб отвернулся, решив про себя, что не стоит этот бессмысленный разговор продолжать, раз уж Слава капризничает. Упрашивать он не будет — этого еще чего не хватало. В нем мгновенно заговорила уязвленная гордость. Но было что-то еще — как холодок по сердцу. Не то, что ему так уж невмоготу потрахаться, нет. В конце концов он может и настоять, и заставить — не зря же он его с собой в тур брал! Но тут Глебу стало совсем грустно от таких мыслей. Не хочется его заставлять, даже думать об этом не хочется — нужно разобраться в чем дело, чтобы не было между ними непонимания и обид. И его, наконец, осенило. — Ты обиделся? Обиделся на меня за что-то, да? — он снова повернулся к Славе, давая понять, что без внятного ответа он не отстанет, но тот снова неопределенно пожал плечами. — Все, вставай, и пошли. Не бойся, я просто поговорить с тобой хочу, — Глеб отставил в сторону стакан. — Давай, выйди первый, я за тобой. Если Слава мог потихоньку улизнуть, то пропажа Глеба мигом бы обнаружилась, поэтому он и хотел дождаться удобного случая. Но и минуты не прошло, как он с места сорвался, не стал даже объяснять пацанам что и как, просто бросил коротко, что скоро вернется. Слава ждал его в конце коридора, возле небольшого замызганного окна, и его силуэт на фоне ночного неба показался Глебу особенно трогательным и хрупким. Он взял его за плечо и повел — быстро отыскалось укромное место, какая-то подсобка, забитая пыльным хламом и тряпьем. Глеб сразу же прижал его к груди. — Что случилось, рассказывай. Что не так, что произошло? Кто тебя обидел? Ну говори, кто? Я? Скажи честно, не молчи только, пожалуйста. Но Слава молчал — только прижимался теснее к Глебу и горько вздыхал. Так и не добившись от него ни слова, Глеб просто стал его утешать — гладил по спине, по волосам, прижимал сильно-сильно и стоял, покачиваясь с ним из стороны в сторону, положив ладонь ему на затылок. Он чувствовал, что Славу постепенно начинает отпускать, но все-таки от него так и веяло холодом, который Глеб надеялся растопить, когда они останутся в долгожданном уединении гостиничного номера. Но Слава так и не признался, что конкретно его обидело, не произнес этого вслух — ни там, в объятиях, ни по дороге в отель, когда Глеб то и дело бросал на него встревоженный взгляд, ни в номере, когда они лежали рядышком, полностью голые после душа, завернутые в одну простыню. Либо боялся того, как отреагирует Глеб, если ему напрямую сказать, что Славе настоебенило наблюдать его страдания и муки совести из-за бывшего, либо счел ниже своего достоинство просить о том, о чем его любовник и сам должен был давным-давно догадаться. Скорее всего и то и другое вместе. И Глеб осознал, что чаша переполнилась. И, если до этого, Слава просто терпеливо ждал, разумно полагая, что Глебу нужно время, чтобы со всем этим у себя в голове разобраться, то сейчас, по его мнению, это время уже прошло. Настала пора выгнать призрак третьего из их кровати. Оставить прошлое в прошлом, отпустить. Лети, мой ангел, и не возвращайся. Слава лежал на животе, отвернувшись от Глеба, а тот гладил его по спине, нежно, без страсти и похоти, как любимого кота, и целовал в шею. Без всяких там засосов — только осторожные поцелуи. Словно боялся спугнуть то невесомое, что дрожало сейчас между ними в воздухе. — Если не хочешь, сегодня ничего не будет, — прошептал ему на ухо Глеб, продолжая гладить по спине, успокаивая. — Просто побудь со мной немного, прежде чем пойдешь спать. Мне так нравится обнимать тебя. — Тогда обнимай крепче, — попросил Слава. Глеб сжал его в объятьях, всем телом придвинувшись. — Вот так. Только еще сильнее. Еще. Держи меня крепче и не отпускай. — Не отпущу, — прошептал Глеб, довольный тем, что его мальчик вроде как наконец-то оттаял. «Не отпущу, потому что ты очень нужен мне, Славик» — эти слова едва не вырвались у него, буквально силой он заставил себя притормозить. Испугавшись этого неожиданно сильного прилива нежности, Глеб подумал, что то, что между ними происходит, принимает слишком уж серьезный — а это значит опасный — оборот. «Я начинаю слишком уж к тебе привязываться, — думал Глеб, поглаживая его волосы. — Так быть не должно» В ту ночь Слава ему так и не назвал причину своего расстройства, не сказал ничего и позднее. Но приветы Бульвару Депо со сцены Глеб передавать перестал. И это стало переломным моментом. Склонный к бесконечному самокопанию и самоанализу Глеб свой стремительный рост чувств к Славе отрефлексировать не смог. Он слишком много думал о самом себе, а в отношениях с другими у него было словно слепое пятно. Когда до него дошло, было уже слишком поздно. Слава проник в его сердце и успел уверенно там обосноваться. Их отношения были для Глеба тем испытанием, которое он не прошел — не смог остаться холодным, независимым и неуязвимым. Ну а для Славы это было испытание, пройти которое у него просто не было шансов. Как можно остаться прежним, когда твоя жизнь так резко изменилась, когда она вдруг стала до краев наполнена любовью — любовью звезды и его поклонников, успехом, новыми впечатлениями, путешествиями, приключениями, работой, новыми людьми? И если у Глеба обороты узнаваемости и популярности наращивались хоть и быстро, но все же поэтапно, то на Славу все радости и искушения успеха свалилось одномоментно. Как может не сорвать башню, когда Глеб — ко всем пафосный, высокомерный, закрытый и сложный — к тебе относится так по-особому, что это уже не получается скрывать. Порывы нежности, когда Глеб сам подходит к нему на сцене, чтобы его обнять, то и дело кладёт руку ему на плечо, поминутно стреляет в его сторону глазами, словно желая удостовериться, что у его маленького протеже всё в порядке — всё это гораздо больше говорит о его чувствах, чем любые слова. Скоро до самых недогадливых в близком окружении Фараона дойдёт, что Слава здесь на особом положении. И если Глебу вся эта турово-концертная движуха уже приелась — поездки после концертов в клубы или тусовки в гримерке или в номере были ему уже не так интересны, то для Славы все в новинку — и все вызывало восторг и желание окунуться в веселье с головой. С грустью Глеб замечал его желание остаться подольше на тусовке, а не ехать в номер, чтобы поскорее остаться наедине. Он вообще-то с самого начала наложил ограничение на тусовки и алкоголь — знал, что иначе они этот изматывающий марафон по пятидесяти городам не выдержат, но иногда давал поблажки. Но Славе этих поблажек было мало — он часто нарушал правило. Если Глеб отпускал его от себя ненадолго — например, не звал в номер, поскольку хотел отдохнуть и немного побыть в одиночестве, он обязательно что-то исполнял. Так было и в тот раз — Глебу нужно было побыть наедине со своими мыслями, как-то упорядочить их, разгрести. Их у него было очень много — столько новых идей для творчества, так много вдохновения, что тексты рождаются с небывалой легкостью. Побыв в одиночестве несколько часов, он начал по Славе скучать. Позвонил по гостиничному телефону в их с Панком номер, но там была тишина. Тут же набрал ему на мобильный. Слава ответил не сразу, чем еще больше Глеба взбесил. — Куда ты, блять, делся? — возмутился он, когда Слава все-таки поднял трубку. — Да, мы с Даней и Колей вышли…эээ… В магазин. На заднем фоне доносились смех Коли и рычание Панка. — Панк, отъебись, — Слава хихикал, пытаясь зажать трубку ладонью — звуки стали приглушенными, но все равно слышно. — Отвали от меня. Иди нахуй. «Он постоянно с ним так себя ведет, — проносилось между тем в голове у Глеба, — как будто флиртует. И вообще слишком много времени проводит, чуть ли не больше, чем со мной. Какого хера…» — Я не разрешал тебе уходить. Возвращайся, — потребовал он. Ему нужно, чтобы Слава прямо сейчас был с ним — желательно, чтобы переместился в пространстве сразу к нему в койку. — Ааа, ага, ладно. Мы уже почти дошли до магаза, так что сейчас попить купим и придем. — А я говорю — возвращайся прямо сейчас, — в груди что-то болезненно заныло — все эти смешки, разговоры за зажатой телефонной трубкой, слова, которые он не может разобрать. Ему не нравится. Он не любит, когда из него делают дурака. — Но ты же сам сказал, что… — Я сказал возвращайся. Прямо сейчас разворачивайся и иди в отель, — Глеб хочет, чтобы в его голосе звенели металлические нотки, чтобы не было слышно ни тревоги, ни беспокойства. — Но… Я типа не уверен, что я один дорогу найду, я не особо помню, где мы остановились, — вроде как засомневался Слава, а Глебу уже кажется, что и это игра, что ему просто не хочется уходить, что ему сейчас там весело и прикольно, и совсем не улыбается возвращаться к нему в номер. — Вызови такси, блять. Не строй из себя беспомощность, — на этом Глеб посчитал разговор оконченным, хотел положить трубку, но напоследок буркнул: — Чтобы был через пятнадцать минут. Через двадцать максимум. Ни через пятнадцать минут, ни через полчаса Слава не объявился. Влетел, запыхавшийся, только тогда, когда прошло не меньше часа. — Извини, — выпалил он еще на пороге. — Не мог поймать такси. Глаза блестят, сильный запах алкоголя. Видимо, успел все-таки быстренько накидаться, даже рискуя на себя гнев Глеба навлечь. Пока Слава бодро скидывал с себя одежду, Глеб внимательно смотрел. В ожидании он не мог успокоиться, несколько сигарет скурил — бесился сам на себя, что так реагирует. Но ничего не может поделать со своей ревностью — всегда таким был, а сейчас это обострилось капитально. Он хочет, чтобы Слава ему принадлежал целиком и полностью, чтобы он отдал не только свое тело, но и душу, и он вроде как дает, но Глебу этого не достаточно. Хочется ему под кожу влезть, и в голову, потому что его все еще не отпускает ощущение, что Слава очень часто перед ним играет. Что все это его веселье и беззаботность — напускное, что там, где-то глубоко в себе, он совершенно другой. Раздевшись, Слава лег рядом с ним на кровать. — Чем займемся? — спросил с энтузиазмом, а у самого глаза плывут и язык заплетается. Он реально пьяный, а Глеб не любит когда он такой — потому что в такие моменты он становится еще дальше от себя настоящего, и Глеб не может до него добраться, прикоснуться к его душе, почувствовать его искренность. По правде говоря, он это просто ненавидит. — Ничем. Я устал, — Глеб потушил сигарету и повернулся на бок к нему, настороженно его обнаженное тело разглядывая. Провел ладонью по голой коже. Он всегда был уверен, что сразу почувствует, если кто-то чужой коснется его любимого, считает эту грязь, эту ложь, но каждый раз нервничал все равно. Никаких следов чужого присутствия. И с чего ему это в голову взбрело? Почему он всегда такой? Почему у него вечно борьба какая-то происходит в голове? — Хочешь, я сделаю все сам? — Слава закинул ногу, на его бедра уселся сверху и медленно задвигался, поглядывая на него призывно своим затуманенным взглядом из-под пушистых ресниц. Глеба, конечно же, сразу возбудило то, как он на его члене елозит, но он и правда до нитки выжат. Концертный марафон, утоляя его амбиции, высосал все силы — уже даже на секс не осталось. — Поцелуй меня, — попросил он. — И обнимай. Я пока посплю хоть немного. — Но я не хочу спать, — Слава расстроенно губы надул. — Хочешь выпить принесу? Или… Хочешь кокс? — Ничего я не хочу. Побудь со мной немного. И с тяжелым вздохом, словно от него требовали невозможного подвига, Слава улегся рядом с ним на кровать. Глеб тут же руками по его телу пошарил, поводил, носом в шею уткнулся, в волосы. Ничего. Все вроде как действительно в порядке. — Проверяешь все ли на месте? — усмехнулся Слава. Но Глебу не смешно — для него всё уже слишком серьезно. Успокоившись, убедившись в том, что все это по-прежнему принадлежит только ему одному, он сразу же ощутил, как его накрывает приятная нега от близости тела любимого, и очень скоро уснул. Да, Слава вроде как принадлежал ему, но при этом постоянно ускользал. Делал все, что хочет Глеб, но при этом делал все, что хочется ему, даже если Глеб был против. Это проявлялось даже в мелочах — в тех самых, которые и не мелочи вовсе. К примеру, Глеб пытался бросить курить и остальных заставлял тоже, чтобы у него было меньше соблазна. И если на других он очень быстро забил — те особо и не пытались бросить — то на Славу наседал конкретно. Тот курил почти всю свою недолгую жизнь, лет с двенадцати, сколько себя помнил, и никак не мог взять в толк и понять, зачем ему лишать себя этого удовольствия. Все стики и джулы, которые Глеб ему бесконечно дарил, так же бесконечно терялись и ломались, а Слава и слушать не желал никаких аргументов. И Глебу, который сам ужасно страдал от никотиновой зависимости и никак не мог от нее отделаться, приходилось еще и его уговаривать. Хватило самого Глеба ненадолго — в конце концов и он сдался. А что тут прикажешь делать, если Слава приходит к нему в номер, ложится на кровать, лезет целоваться — а у него во рту яркий привкус любимых сигарет. Глеб, который с трудом пережил еще один день без никотина на чупа чупсах, разозлился и оттолкнул его. — Мог бы хотя бы жвачку пожевать, не? Тогда иди на хер — не буду с тобой целоваться! — Ну ладно, — Слава равнодушно пожал плечами, пониже передвинулся и начал расстегивать ему штаны. Опустил голову, взял его член в рот. Он никогда с ним не спорил — всегда со всем соглашался и отступал, и Глеб из-за этого потом чувствовал себя же виноватым. — Стоп, — он вроде как расслабился и только начал получать удовольствие, но оно оказалось неполным. Чего-то явно не хватало. К этому времени у него выработалась настоящая потребность в поцелуях — Глеб уже не мыслил без этого жизненно важного процесса ни дня. — Иди зубы почисть. И возвращайся. С тяжелым вздохом Слава встал и поплелся в ванную, всем своим видом демонстрируя крайнее недовольство. Повозился там недолго, поплевал в раковину, вернулся. Плюхнулся рядом с Глебом на кровать. Тот сразу же потянулся к его губам. Приступил к дегустации — коснулся его губ языком, потом проник им внутрь, скользнул по ровному ряду свежеотбеленных зубов, которые раздвинулся, пропуская его внутрь, просунул дальше. Отпрянул. Все равно на языке привкус чувствуется. — На, пососи пока, — Глеб протянул руку к тумбочке, взял оттуда недобитый им чупа-чупс и в рот ему просунул. А сам прижался губами к его коже — нежная и особенно чувствительная на шее. Но от кожи, от пота на ней, тоже легкое ощущение табака, ну и ладно, ему уже похуй вообще, да и на самом деле, это даже заводит. Присосался к шее, чувствуя как бьется под тонкой и нежной кожей пульс, перегоняя кровь. Затем занялся грудью — облизал соски, провел языком по татуировкам, потом рукой залез в штаны. Сжал в ладони его член, уже готовый — твердый и очень горячий. Расстегнул штаны, торопливо его высвободил, сам вниз опустился и теперь уже губами сжал. До него доносились пошлые, причмокивающие звуки, которые сопровождали процесс посасывания Славой леденца, потом у него стон вырвался, затем еще один и еще. Вдруг он запустил руку в его волосы. — О да… Да… Продолжай, — Слава застонал громче, выгнулся, на его затылок ладонь опустил и надавил довольно сильно. А ведь Глеб говорил ему, что так делать не надо. Не то, чтобы ему неприятно, нет, просто таких доминирующих жестов он старался не допускать. На принуждения у него уже срабатывала реакция — это он должен быть главным всегда, везде и во всем. Но с другой стороны, Слава так сладко стонет, что не хочется ему обламывать кайф. Но, когда Слава опять ему на голову надавил уже сильнее, Глеб не выдержал. Не доведя его до оргазма, остановился. Сверху на него залез, грубым толчком в сторону разведя ноги. Отобрал у него леденец — вытащил изо рта, откинул в сторону, и в его губы впился, скользнув внутрь языком. Приторная карамельная сладость в сочетании со вкусом его губ выбило последние остатки сознания, и Глеб толкнулся вперед, преодолев небольшое сопротивление, вошел в него и замер. Глаза Славика сначала широко распахнулись, потом блаженно закатились и прикрылись обратно. Больше всего Глеб любил трахать его, сначала доведя ртом почти до пика. Тогда Слава кончал очень быстро и ярко от того, что Глеб был внутри. Ему нравилось смотреть в такие минуты на него — затуманенный, ничего не соображающий взгляд, быстро вздымающаяся грудь, приоткрытый рот, сухие, горячие губы. — Тебе хорошо? — выдохнул Глеб, начиная двигаться. Ему никогда не надоедало задавать этот вопрос, он никогда не уставал слушать ответ на него — это была музыка для его ушей, любимая пища для эго. — Да! Да… Мне так… Хорошо… Так… Охуенно… Да! Не останавливайся, — стонал Слава, прижимая его к себе за поясницу своими скрещенными на ней ногами. — Только не прекращай… Всем телом чувствуя нарастающую в чужом теле дрожь, Глеб то ускорялся, то начинал двигаться медленнее, дразнить. Ему нравилось, когда Слава сам его просит, сам двигается ему навстречу. Нравится, когда Слава возбужден настолько сильно, что каждый толчок вызывает в нем непроизвольную реакцию — и он громко стонет, совершенно себя не контролируя, шипит, изгибается, что-то шепчет, просит, умоляет, прижимается. Но Глеб не торопится прекращать — слишком дороги ему эти мгновения безоговорочной искренности. Никто из них в такое моменты не играет — преграды рушатся, непонимание растворяется, все сомнения отходят на второй план. В сексе у них и правда было полный баланс. — Нравится, как я тебя трахаю? — спрашивает, задыхаясь, Глеб. Он чувствует как электричество спускается вниз по позвоночнику, еще немного — и его закоротит. — Блять… Еще бы! — Слава кусает губы, чуть приоткрывает глаза — и Глеб буквально тонет в хлынувшем из них восхищении. — Ты такой… Охуенный. Я… Я тебя… Я тебя очень… — он стискивает зубы, обрывает себя на половине фразы и выдыхает: — Просто обожаю, как ты меня трахаешь… «Хотел сказать что-то другое, но не сказал» — отмечает про себя Фара. Заметив тут же, что голова его любовника при каждом движении бьется о спинку кровати, Глеб просунул под неё ладонь — хоть спинка и оббита мягкой тканью. — А я обожаю тебя трахать, — ответил Глеб. Второй рукой он сжал его бедро, буквально впился в него пальцами — кончая, он толкнулся глубже, продолжая двигаться даже тогда, когда его член уже сокращался там, внутри. — Ты лучший… — шепчет Слава, после того, как громкими стонами обозначил свой финиш. — Ты самый лучший из всех! И Глеб, который все еще лежит на нем сверху, все еще внутри — он долго не выходит, наслаждаясь трепетом и дрожью лежащего под ним тела, этими прекрасными отзвуками оргазма — коробит от такого комплимента. Он обнимает его, сжимает крепко — только в такие моменты он чувствует, что Слава полностью принадлежит только ему, и ему страшно не хочется, чтобы это кончалось. Потому что когда это чувство уходит, на смену ему возвращаются неуверенность, сомнения, страх. Чем ближе к концу тура, тем больше он думает о будущем — о том, что дальше ждёт их двоих, какие ещё испытания приготовила им жизнь, смогут ли они пройти их или все планы и намерения рухнут? Он думает о себе, о Славе, об их отношениях и о жизни в целом — думает слишком много. Ему это совсем не нравится. И утверждение о том, что любят не человека, а то, каким ты становишься рядом с ним, летит в помойку заблуждений. Он больше не любил то, каким становится рядом со Славой — уязвимым, мягким, зависимым, полным нежности и теплоты. Он любит не себя рядом со Славой, а Славу самого. Впервые он осознал насколько это прекрасно — любить кого-то гораздо больше себя. Прекрасно, но в то же время пугающе до жути — ты отдаешь свое сердце другому человеку, чтобы осветить ему путь, и оно, вытащенное у тебя из груди, уязвимое, может быть растоптано в любую секунду. Поэтому, когда тур кончился, и они разъехались, Глеб решил воспользоваться этой паузой, чтобы немного и себя, и Славу в чувства привести — им было необходимо расстаться на время. Он надеялся, что, таким образом, заставит себя немного остыть, а Славу — что-то осознать и своё поведение пересмотреть и обдумать, но вышло, как всегда, совсем не так, как он предполагал.