Я просто был в тебя влюблен

После возвращения в Москву жизнь Фараона превратилась в одну бесконечную тусовку. Он говорил себе, что заслужил этот отдых, что это он так развлекается. И сам не заметил, как дни стёрлись в один пустой алкогольный марафон, раскрашенный запрещёнными веществами. На самом деле даже на самой развеселой тусе ему было скучно — вокруг слишком много чужих людей, которые все чего-то от него хотят. Каждый, кто оказывался рядом с ним и удостаивался чести перекинуться парой слов с Фараоном, хотел от него что-то урвать. Неприятное чувство — ты вроде общаешься с человеком, просто непринужденная пьяная болтовня в вип-руме, а потом начинаешь прозревать, что к чему. Каждый хочет чего-то для себя, никому не интересен ты сам, в отрыве от своих впечатляющих достижений. Искренность, открытость, тёплое общение? — нет, не слышал. Попытки окружающих тебя поиметь ужасно утомляют — тут впору шугаться от людей, что Глеб и начал делать в конце концов. Сидел дома целыми днями, чаще всего с Отисом, чтобы одному не скучать, ну и пили, конечно. Хорошенько выпив, Глеб много размышлял. Грандиозный тур принёс ему масштабную популярность, но подарил ли удовлетворение? Вряд ли что-то вообще могло ему полное удовлетворение подарить. Но он все равно скучал по туру, каждый день вспоминал эту особенную атмосферу, эти трудности и передряги, которые тогда бесили, а сейчас вспоминались с улыбкой. Его снова тянуло в дорогу, но он осознанно себя тормозил — рано еще, нужно отдохнуть, восстановить силы. Пока они с командой только формировали график и организовывали процесс. Но ему бы хотелось сорваться уже прямо сейчас, потому что он отвык от нормальной жизни, он как загнанный охотничий пес — жить не может без этого пути. Он говорил себе, что не скучает по Славе, но скучал. Ведь именно он был неотъемлемой частью каждого из тех воспоминаний о туре, которые Глеб сейчас лелеял, он был героем каждого эпизода. Глеб привык видеть его все время рядом — они практически не расставались, везде и всегда ходили вместе: и погулять, и поесть, и по делам, и отдохнуть — они же не только круглосуточно ебались. И сейчас, на расстоянии, он особенно эти моменты оценил — когда страсть утихала, и они смеялись над чем-то или просто разговаривали — в основном, говорил Глеб, а Слава внимательно слушал. Никто не умел слушать так, как он — не просто слушать, а каждому слову внимать. Слава учился у него каждый день, и Глеб рад был стать для него учителем — это приятно щекатало его самолюбие. Но он уже не мог не замечать того, как растёт его уверенность в себе, перерастая в наглость. С ним Слава, конечно, вел себя по-прежнему мило, смотрел снизу вверх своими щенячьими глазками, но в общении с другими уже начинали проскальзывать высокомерные нотки — но никто ему и слова не мог сказать, понимая, что он на особом положении. В начале было не так — тот же Отис мог позволить себе его одернуть, поставить на место и даже прикрикнуть за какой-нибудь косяк. Теперь Отис уже себе такого не позволял, зато как-то обмолвился Фаре — как раз, когда они бухали, отдыхая после тура: — Ты что-то слишком уж с ним носишься, — он как раз листал инстаграм, наверное, чекал страничку Морти, который выкладывал не только свои гулянки, но и рабочие моменты — новые треки, фиты, сниппеты, небольшие местные концерты. Глебу послышалась в его словах зависть — еще бы, ведь Глеб больше никем так не занимался, как Славой — в плане помощи и продвижения. Нет, он всегда сапортил своих пацанов, но все равно это было совсем не то же самое. — Ни с кем я не ношусь, — буркнул Глеб, который тоже сидел, уткнувшись в телефоне. — Делать мне нехуй — носиться с кем-то. Ему показалось, что он ясно дал понять, что не собирается обсуждать свое отношение к Морти и к его карьере. И то, что они сейчас с Отитом по-дружески бухали, совсем как в старые, добрые времена в школе, не давало ему повод судить со своей колокольни и высказываться. — Малой слишком много на себя берет последнее время, — продолжил Саша. — Тебе так не кажется? Под градусом он, казалось, не различил тревожные нотки у Глеба в голосе. Когда он злился, в нем появлялся метал. — А может это ты слишком много на себя берешь? — огрызнулся Глеб. Он слышать не мог, когда кто-то посторонний позволял себе высказываться в сторону его любовника. Он рассчитывал, что на этом разговор закончится, и так действительно произошло — настороженный резкой переменой в его настроении, Отис притих, решив, что лучше будет оставить свои размышления при себе. Но этот разговор все-таки заронил в нем тревожное зерно, которое упало на благодатную почву. Глеб начал вспоминать, анализировать и пришел к выводу, что и с ним самим Слава стал вести себя иначе — чувствовалось, что он гораздо более уверен в своей для него значимости. И Глеб еще сильнее утвердился в своем желании его хорошенько проучить — чтобы Слава не думал о себе слишком многого. Пусть понервничает и побеспокоится — ему это только на пользу пойдёт. Да и самому Глебу будет полезно отвлечься. Он не писал ему и не звонил, сообщения от него просто игнорил или, когда игнорировать не получалось, отвечал что-то пустое и односложное. Ему казалось, что он отлично справляется. «Глеб, между нами случилось что-то?» — наконец он дождался тревожной смски с грустным смайликом. «Просто нам нужно друг от друга отдохнуть» — ответил он, с трудом выдержав двухчасовую паузу. «Ок. Напиши мне тогда, когда отдых закончится. Я буду очень сильно ждать» — прислал сообщение Слава, а следом свое грустное селфи с мультяшной слезой и стикер плачущего котёнка. «Я очень скучаю по тебе» — написал он вдогонку минут через пять. Немного не то, что Глеб ожидал, но тоже неплохо. Правда, он думал, что сразу же начнутся мольбы и уговоры, но это же только начало. Дни шли за днями, недели за неделями, Глеб запрещал себе чекать его инсту, но, когда это случалось (когда он выпивал больше положенного), он видел, что Слава тоже времени зря не теряет и развлекается в компании своих харьковских друзей. Судя по всему у него там чуть ли ни каждый день развеселая тусовка. «Пытается отвлечься и забыться», — решил Глеб про себя, и тут же понял — ему тоже нужно отвлечься, но немного по-другому. Уже не помогает алкоголь, и вещества не дарят такого кайфа. Нужно переключиться. Нужно кого-нибудь снять. И в тот же вечер он едет в клуб, снимает первую попавшуюся, везет домой. Нужно ему позвонить — первая же мысль сразу после того, как все закончилось. Острая как бритва, она режет мозг и не дает думать ни о чем другом, кроме того, что ему срочно нужно покаяться. Смыть эту грязь с себя. Он не хочет больше притворяться, что ему похуй, что Слава для него совершенно не важен. Важен, еще как, и ему надоело врать — в первую очередь самому себе. Нужно иметь смелость быть честным. В его затуманенной алкоголем и наркотой голове только одна простая и ясная мысль — у него есть близкий, дорогой его сердцу человек. Он хочет принадлежать ему на честных, прозрачных условиях обоюдной верности. Если он все ему честно расскажет, Слава — Глеб был в этом абсолютно уверен — обязательно его простит. А вот он сам себя ни за что не простит, если прямо сейчас не признается. А еще надо сказать ему, что они снова поедут в тур — уже очень скоро, так быстро, как только уладятся основные формальности. Глеб долго сомневался, стоит ли такое устраивать, но в какой-то момент окончательно решил — стоит, да, и это будет еще один легендарный тур. На этот раз они уедут подальше — в Европу. По Украине прокатятся тоже, наверняка, Слава будет очень этому рад — особенно учитывая то, что они захватят сразу несколько городов, а не ограничатся одной столицей. Это снова будет дорога, выступления, ночевки каждый день в разных отелях. Потому что только так они смогут быть снова вместе — и тогда у них все снова будет по-старому, а это значит хорошо. Выпроводив случайное тело из квартиры, Глеб сразу же Славе набрал. Время три часа ночи — ну и похуй, что разбудит, решить этот вопрос нужно прямо сейчас, на утро не откладывая. Не стал даже ложиться на кровать — после того, что только что на ней было, противно, надо сперва постельное белье поменять. На пол рядом с кроватью сел, с тревожно бьющимся сердцем вслушиваясь в гудки. — Привет, — голос совсем не сонный, а вполне себе бодрый даже, и там, на заднем фоне, не тишина, а характерные звуки тусовки — орет музыка, чужие голоса, шум, чьи-то пьяные визги — женские. Слышно, как Слава выбирается оттуда. Хлопнула дверь, чиркнула зажигалка — скорее всего, вышел на балкон. — Ты занят? Ты пьяный? Ты с кем? — сразу же завалил его Глеб вопросами. Тревога внутри него растекалась по венам, разносилась по всей кровеносной. Не стоило его так надолго оставлять. Зачем нужна была эта дистанция? Кого он хотел этим проучить и наказать? Вышло так, что себя. — Хочешь фейстайм? — предложил Слава, проигнорировав сразу все три вопроса. Было слышно, как он затягивается сигаретой. — Нет! — Глеб представил, какого будет говорить то, что он планировал сказать, глядя ему в глаза. — Отвечай! — Не, я не занят, и не пьяный, и… Вроде… А… А какой еще вопрос был? По голосу слышно, что пьяный — растягивает слова и тупит, но делает вид, что в норме. Да Глеб и сам сейчас вусмерть — так много нужно было, чтобы заставить себя с кем-то спать. Буквально произвел над собой насилие. — С кем. Ты. Сейчас, — процедил Глеб, разделяя слова. — Аааа, да ни с кем… Так, с пацанами с блока. Как обычно… Мы ездили катать сегодня, а потом курнули, а… — Я был кое с кем, — выпалил Глеб, оборвав его. — Только что был. Не хочу тебе врать, поэтому и позвонил. Пауза, заполненная долетающими до слуха Глеба шумами улицы, была до невозможности напряженной. Проезжающие машины, назойливая сигналка, ветер, гоняющий листья, или что он там еще может гонять. Не листья, опомнился Глеб, скорее, снег. За окном зима, холодно, и этот холод наполняет Глеба изнутри, не только тело, но и душу. Но не из-за пониженной температуры — он сам виноват, что впустил его в себя. Особенно остро сейчас Глеб ощутил всем существом своим разделяющие их километры. И приступ сожаления, что машину, позволяющую перемещать в мгновение ока людей, еще не изобрели. Ядерное оружие и прочую ужасную хуйню да, а такое нужное всем влюбленным изобретение еще нет. Глеб бы тогда прижал Славу к себе и держал, пока он не успокоится, уверяя в том, что все, что только что произошло — ебаный сюр, который нихуя не значит. Но то, что он услышал в ответ, он вообще не ожидал. — Хорошо, — осторожно произнес Слава, выдыхая дым в трубку. — Я понял. — Хорошо? — Глебу показалось, что он ослышался. — Нет, ты не понял. Ничего хорошего. Я был с кое-кем, я… — Я тоже, — спокойно прервал его Слава. — Это нормально, я не против. — Погоди, — Глеб непроизвольно схватился за шею — ему показалось, что на ней затягивается веревка — его золотая цепочка вдруг стала такой тяжёлой. — Ты что? Ты… — Был с кое-кем, но это херня все, ты же понимаешь. — Нет… Стой… Ты…? Был с кем-то.? Что это, блять, значит? — Ничего не значит, в том-то и дело, Глеб, все ок. — Ты трахался с кем-то? Как? Кто это был? — выпалил Глеб испуганно. И время замерло и не могло двинуться дальше, пока не будет услышан ответ — комната, в которой Глеб сидел на полу, покачнулась, воздух в ней будто бы кончился. — Неее, ничего такого, — торопливо бросил Слава. — Просто минет одна телочка сделала. Уж очень хотела, трудно было отказать. — Минет? — выдавил из себя пораженный Глеб. — Кто? — Ну фанатка типа, — у Славы вырвался тихий смешок. Услышав его довольную ухмылку, представив ее у него на лице, Глеб почувствовал, что у него в прямом смысле слова зачесались руки — был бы рядом, точно бы не удержался и уебал. — Ты совсем ебнулся? Какого хуя, блять? — процедил Глеб, с трудом подавляя в себе желание расхерачить трубку телефона об стену. А еще лучше бы об пустую голову его любовника, в которой родилась эта мысль — «ничего такого, просто минет». Просто? Да как он мог? В этот момент Глеб порадовался, что они не рядом — Славе точно бы пришёл конец. — Но ты не говорил… Ты не предупреждал, что… — кажется, Слава наконец опомнился и начал суетливо что-то привирать — что ему практически насильно отсосали, что он этого не хотел, но был слишком пьян, чтобы этому помешать, и минут пять продолжал нести полную околесицу. — Так, все. Ты пиздец проебался. Все кончено, — рявкнул Глеб и приготовился бросать трубку. Но не смог. Не смог нажать ебаную красную кнопку на экране, оборвать, прекратить. Бросить его, в конце концов. Такого проеба с головой достаточно для того, чтобы это сделать, а не слушать его нелепые оправдания и самому сопли на кулак не наматывать. Ему изменили. Ну пиздец, какое горе. Какая-то телка отсосала его Славику, и он уже сидит и чуть ли не плачет. — Я тебе такой хуйни не спущу, ты понял? — Глеб попытался заглушить боль злостью или сделать, по крайней мере, так, чтобы Слава не услышал горечи в его словах. — Стой, погоди, Глеб, не вешай трубку, — затараторил Слава. — Но ты же сам сказал, что… Ты сам сказал, что был с кем-то, ты для этого мне и позвонил, чтобы признаться, так в чем дело тогда? Мы же квиты получается, да? Все окей значит? — Нихуя не окей! Я тебе этого не прощу, не смогу простить, — выпалил Глеб, хотя Слава у него пока даже не додумался прощение попросить. — Но, блять, я же ничего не сделал… Почему? Ты же сам… Только что… Так почему мне нет? — Я позвонил тебе сразу, как только это закончилось, — произнес Глеб совершенно убитым голосом. — А ты мне об этом не сказал. Если бы ты сейчас не пизданул это спьяну, я бы никогда и не узнал! — Бляяя, — растроенно протянул Слава, который пожалел уже, наверное, миллион раз о том, что признался. — И мы бы встретились, ты бы смотрел на меня своими лживыми глазами, и врал бы, врал бы мне без конца! — Но я не врал тебе, Глеб, пожалуйста, выслушай! — Слава все еще боялся, что он трубку бросит, но, по правде говоря, Глеб к ней буквально прирос. — Ты не говорил мне никогда, что то, что есть между нами, что-то значит для тебя, веришь, я думал, ты там ебешь все, что движется в своей Москве, никого не пропускаешь! Я не мог с тобой об этом говорить, боялся, что ты меня попросту пошлешь, ведь кто я такой, чтобы указывать тебе и что-то просить… Думал, ты сейчас звонишь мне, чтобы сказать, что у тебя теперь другой появился, и ты меня кинешь, поэтому я сразу сказал, что согласен на все, что я не против, если ты будешь еще с кем-то спать, что я ни на что не претендую… Глеб! Глеб! Ты слышишь меня? Ответь хоть что-нибудь, пожалуйста! Пытаясь подавить в себе набегающие на глаза слезы, Глеб буркнул: — Ты что-то думаешь слишком дохуя. На самом деле у него разрывалось сердце — он увидел ситуацию глазами Славика, то, как он ее описал, и ему стало жутко больно за него. Он должен был, наверное, заранее сказать ему, что ни с кем не спит, что никого не хочет, кроме него, что с самого первого дня, как они встретились, он и думать не может ни о ком другом. Что безумно скучает, что каждую ночь ему Славик снится, что не было на свете человека счастливее, чем он, когда они были вместе в туре, и могли не разлучаться сутками. Что ему безумно его не хватает, прямо до кома в горле, до бессонных, пустых ночей, до бессмысленных до тошноты тусовок. Что его ломает от того, что некому его обезболить одним только прикосновением теплых губ. Что он бы сейчас многое отдал — да хотя бы только что купленную, новую, дорогущую тачку — лишь бы сейчас оказаться рядом со Славой, утешить его и самому утешиться, обнять. Но это была уже самая опасная тропа. Та, которая высоко в горах, вокруг обрывы, и камешки катятся вниз из-за его неосторожных шагов. Разве он хочет, чтобы перед ним снова разверзлась эта бездна болезненной зависимости от кого-то? Разве он хочет снова в это безумие упасть? Нет. Он должен использовать эту ситуацию как предлог, чтобы покончить со все растущей тягой к этому человеку. Она, эта тяга, все росла и росла, кажется, что конца и края ей не будет. Разве можно доверить свое и так измученное сердце в эти ненадежные руки? — Больше не звони мне, Слав. Все и правда кончено, — сказав это, Глеб судорожным усилием воли заставил себя на отбой нажать. Первые несколько городов в новом туре — в Украине. Они специально заранее так подгадали, и Глеб предвкушал то, как Слава будет радоваться этому, как будет прыгал от счастья как ребенок, а Глеб будет на эту радость смотреть. Для него не было ничего приятнее, чем любимого человека осчастливить. Но сейчас, когда Глеб собирался в тур без него, эти первые несколько городов для него казались непреодолимым испытанием. Особенно третий — Харьков. Он приедет туда, в его город, где Слава вырос, по улицам которого годами ходил и катал, и даже не увидит его? Они должны были вместе его разъебать, а теперь что? Лучше отменить, конечно, но уже поздно, да и народ не поймет, его же ждут фанаты. Поначалу Панк и Коля простодушно спрашивали, где Славик, когда он к ним присоединится, ведь он же изначально был заявлен, но Глеба от этих вопросов так захуевило, что он сразу же сорвался, повысил голос, психанул. После этого они вообще старались про Славу не упоминать, чтобы не навлечь на себя царский гнев, а Отис даже поглядывал на него с одобрением. И тем удивительнее для них было услышать в первый же вечер тура, когда они вчетвером набухались после концерта, брошенную пьяным Глебом фразу: — Скажите ему, чтобы приехал. Он проговорил это так быстро и тихо, что никто сначала не разобрал. Коля переспросил, но снова не понял, Саша уточнил: «правильно ли они поняли, что…», и тут Глеб взорвался, выкрикнул, чтобы его привезли сюда немедленно, сию секунду. Пацаны переглянулись, Коля поинтересовался кого все-таки требуется привезти, а Саша его толкнул плечом, еле слышно произнес: «Морти». Глеб психанул еще больше — от того, что он вынужден обнажить перед командой свою слабость, от того, что только что сам признал ее наличие. Но хоть его и бомбило от этого, желание увидеть Славу было сильнее. Они находились не в Харькове, в другом городе, Харьков был еще впереди, поэтому Славе пришлось потратить несколько часов прежде, чем он смог добраться. Глеб к этому времени уже закрылся в своем номере, где сидел, тупо и методично напивался, злясь на самого себя, но еще больше — на идиотское расстояние, которое Славе нужно было преодолеть. Меньше всего в таком состоянии ему нужны были какие-то разборки — ему бы хорошенько проспаться, но он знал уже, что ни за что не заснет, как не мог заснуть множество из всех тех ночей, которые он провел от Славы вдали. Сколько бы он ни принял, сколько бы ни выпил, как бы ни устал, холод, сковавший все его нутро, не давал покоя. Раздался тихий стук в дверь, Глеб, шатаясь, поплелся открывать, хоть перед глазами у него все расплывалось, а над головой кружились вертолеты, и он едва не грохнулся, задев по дороге чемодан. Он вдруг ощутил такое сильное облегчение от того, что сейчас все должно закончиться, что у него еще сильнее закружилась голова. Шел тупо по стеночке, опираясь плечом, и секунды тянулись для него вечностью, пока дверь, за которой стоял Слава, приближалась. Одним резким движением ее распахнул, покачнулся вперед, над Славой нависая. Тот был с чемоданом и рюкзаком — в полной боевой готовности, и улыбался — аж светился весь. Глеб хотел было возмутиться — да кто тебе вообще сказал, что ты в тур едешь? нихуя! ты сейчас отсосешь и попиздуешь нахуй домой обратно! Но не смог ни слова из себя выдавить — дыхание прервалось, когда он с разбегу в эти ковартные омуты — его глаза — задыхаясь, нырнул. Все такие же по-детски невинные, но Глеб уже не верил им, как не верил и их обладателю. Неизвестно, чем он там занимался, с кем и сколько раз — Слава уже никогда ему правду не расскажет, после такого скандала. Был ли тот эпизод разовой случайностью или он там, у себя дома, вовсю пользовался свалившейся на него славой, и собирал направо и налево минеты от фанаток — Глеб об этом уже никогда не узнает. Но что-то ему подсказывало, что наиболее вероятен именно второй вариант. Он прекрасно знал, насколько тяжело бороться с искушениями, когда тебе самому предлагают — на его глазах многие из его друзей, с кем он начинал, не могли отказаться от заманчивых предложений. Если бы он сам каждый раз говорил «да», когда ему предлагали, он бы ебался круглыми сутками. Да вот только ему это не надо было — эта дешевая любовь. А вот тот, который был ему дороже всех, кажется, на нее польстился. Променял все то, что Глеб мог ему дать — и давал с охотой — на эти маленькие приключения, которые являлись хорошей пищей (ебаным фастфудом) для самолюбия и самооценки. Глеб протянул руку, схватил его за ворот куртки и в номер втянул. Дверь захлопнул, сам на нее оперся спиной, дыша тяжело и прерывисто. Он старался ему в глаза не смотреть, только ниже. На его тело, по которому он так сильно скучал. — На колени, — бросил он коротко, и стал наблюдать за тем, как Слава торопливо расчехляется — отставил чемодан в сторону, скинул рюкзак, снял куртку, худи через голову стянул. — Реще, блять, — поторопил его грубо, и сам начал на себе штаны расстегивать. Трахнуть его сегодня вряд ли получится — он уже совершенно не в кондиции, так что пусть сосет, как ему его девки сосали. Слава с готовностью опустился на колени, открыл рот, член заглотил. Потом выпустил, начал облизывать со всех сторон, дрочить ладонью. Старается, почти выпрыгивает из штанов. Пару раз бросил на него взгляд, всем своим видом демонстрируя искреннее раскаяние и благодарность за прощение. Но Глебу этого мало. Слава сделал ему очень больно и теперь больно нужно сделать ему. Кладет ладонь ему на затылок, держит и надавливает. Только когда чувствует, что он реально начинает давиться и задыхаться, в самую последнюю секунду отпускает. И так несколько раз — много, долго, почти бесконечно. У Славы слезы выступают на глазах, слюна течет по подбородку — но и этого мало, Глебу будет теперь мало всего. Он может быть и не прав тоже, но похуй. Слава виноват уже хотя бы в том, какие чувства в нем вызывает — он перед ним совершенно беспомощен, зависим, отравлен. Глеб ненавидит такого себя. Он же холодный, пиздецки холодный, да? Так пусть Слава и почувствует его холодность на вкус. — Глеб, ты пьяный. Ты же все равно не кончишь, — Слава отстранился, увернулся от его руки, утерся рукавом, сидя на коленях. Вытер подбородок и щеки, на которых сверкнули слезы. Поднял покрасневшие глаза: — Зачем ты так со мной? И от этого вопроса, от взгляда, в котором искреннее непонимание и укор, Глеба чуть наизнанку не вывернуло. Понимает сам, что да, перегнул, заставил расплачиваться за своих тараканов в голове. От самого себя страшно и противно. А в душе такая тьма и мрак. — Значит будешь сосать до утра, — говорит он при этом вслух. Понимает, что нельзя отступить. При одной только мысли о том, что Слава сделал, что он ему изменил, у Глеба внутри снова поднимается волна гнева и боли. Но, когда он видит, что Слава, передохнув, возвращается к своему занятию с выражением полнейшей покорности, и даже какой-то обреченности на лице, отстраняет его. — Хотя не… Пошел ты… Вали нахрен обратно домой. Штаны подтянул, дверь с грохотом нараспашку открыл и начал кидать вещи в коридор — вот его куртка, вот, блять, его рюкзак, чемодан тоже вон отсюда. — Вали… Проваливай, — Глеб попытался и Славу туда вытолкнуть и чуть не вывалился в коридор сам, но все равно отпрянул от его рук, которые Слава протянул к нему, желая помочь удержаться в вертикальном положении. — Пиздуй нахуй из моего номера, — процедил Глеб, из последних сил концентрируясь на попытке устоять на ногах. — И из моей жизни нахуй. Чтоб я никогда тебя больше не видел… — Но… Но ты же сам просил, чтобы я приехал… — Слава смотрит непонимающе, растеряно. У Глеба сердце насквозь пронзает этим взглядом. — Кто тебе сказал такую хуйню? — бросает он вслух грубо. — Иди… К своим телкам… — Но у меня никого нет, Глеб! Не выгоняй меня, пожалуйста… — он пытается бочком пройти обратно в номер, но Глеб встал на пороге и не дает, не пускает. — Нет. Все. Уебывай, — за шиворот его схватил и выпихнул в коридор, как надоевшего котенка. — Нет, я больше так не буду, Глеб, пожалуйста, не надо… — у Славы уже паника — на глазах слезы, он пытается за край его кофты уцепиться, но Глеб отталкивает его снова и снова, отрывает его руки от себя. Пытается захлопнуть дверь, но мешают раскиданные по полу коридора вещи. В соседнем номере открылась дверь, в проем высунулся заспанный Коля. — У вас тут все нормально? — Да! Заебись все! — рявкнул Глеб. — Дверь закрой! Проморгавшись, Коля уставился на них и застыл в нерешительности — он не может понять, что тут происходит, а главное, как ему на это реагировать. Оттащить Славу, который рвется к Глебу в номер, или оттащить Глеба, который заламывает пацану руку? Оттащить и желательно еще под ледяной душ засунуть, потому что он еле стоит на ногах. Коля вроде как должен оберегать Глеба от всевозможных поползновений в его сторону и от прочих опасностей, но представляет ли для него опасность этот заплаканный, испуганный мальчик, который среди ночи приехал по первому его зову? Вряд ли. — Чуваки, хорош. Время три часа ночи, может, угомонитесь оба? — попробовал урезонить их Коля. — Отвали, — бросил Глеб. — Не лезь не в свое дело! — Ты мне больно делаешь, — захныкал Слава, и Глеб, опомнившись, будто бы со стороны себя увидел — как он выкручивает Славе руку — вертит и так и эдак кисть — и он сразу же его отпустил. — Глеб, вы орете, блять, на весь этаж, так нельзя, — Коля обвел глазами коридор, в котором валялись вещи. — Опять будут жаловаться… — Думаешь мне не похуй? Да мне похуй на тебя! — но Глеб словно не слышит, что Коля ему говорит. Он бросил это Славе в лицо, оттолкнул его посильнее, так, что он отлетел к противоположной стене, шагнул в номер и попытался дверь захлопнуть. Но Слава не дал — подскочил сразу же, ногу просунул, удерживая. — Пусти меня! — потребовал он. — Ты сам просил меня привезти, так давай хотя бы поговорим! — Мне не о чем с тобой разговаривать! Ты передо мной даже не извинился! Уйди! Не доводи до греха! — Глеб, зайдите в номер! Что если кто-то ваши разборки услышит? — попытался Коля его увещевать. Но все это мимо ушей пролетело. Сожаление и страх придет потом, завтра, когда он проспится. Сейчас ему было вообще на все насрать — так всегда, когда он в гневе. Но последнее время он и правда потерял всякую осторожность, он и сам это знал, и задумывался об этом с сожалением в редкие, трезвые часы. — Пусти! Там моя кофта! — возмутился Слава. — Вот, — Глеб поднял ее с пола, выкинул из номера. — Забирай свое барахло и проваливай. Борьба была неравной — хоть и злой, но убуханный в сопли Глеб, и изворотливый Славик. Он пробрался все-таки обратно в номер, влетел в самый дальний угол и там застыл, ожидая, что его опять начнут выпихивать. Но Глеб, который потратил на эту безобразную сцену последние силы, прошел мимо, даже мельком на него не взглянув, добрался до кровати, вниз лицом рухнул. — Свали нахуй отсюда… Домой вали, — снова повторил он глухо, уткнувшись в подушку. В номере тишина. Слава ничего не отвечает, но и не уходит. Дверь закрыл и затих. Тут скрипнул матрас, прогнулся под тяжестью тела совсем рядом, на спину Глебу легла теплая ладонь. — Я никуда не уйду, — произнес тихо Слава. — Я тебя никогда не оставлю. — Да похуй мне. Ты мне вообще не нужен. Мне не нужен никто, — ответил Глеб, но голос у него дрожит, дыхание сбивается. Его хуевит и трясет, и не сколько от алкашки, сколько от услышанных слов, которые пробирают до мурашек. — Я всегда буду рядом с тобой, обещаю, — эти слова Слава шепчет уже ему на ухо, а ладонь, скользнув под майку, согревает его голую спину. — И такого больше никогда не повторится, клянусь. Можешь не переживать. «Да я нихуя не переживаю, мне насрать!» — хочется ответить Глебу, но эти слова его губы отказываются произнести. Это не так, и он понимает, что даже договорить до конца эту фразу не сможет. И его злит, что Слава так легко разгадал его, что увидел, что ему не плевать, не все равно, и изменить это уже нельзя, он раскрылся и сейчас полностью обнажен. Не просто голый, а будто бы с него кожу сняли. И каждое прикосновение его руки отзывается болью, словно она раскалена, словно Слава трогает не его тело, а его сердце, запустив руку глубоко в грудную клетку. Одновременно и страх — так довериться человеку, и глубокое облегчение — они же вместе в эту пропасть летят, и так хочется поверить тем словам, которые Слава сейчас ему говорит — все эти клятвы и заверения в бесконечной преданности. Глеб вытащил прижатую к груди руку, к себе Славу притянул, в шею ему носом уткнулся — и все мигом успокоилось, затихло. Демоны и шакалы, воющие по углам в его голове, исчезли — сначала замолкли, а потом развеялись, как дурной сон с наступлением свежего, чистого утра. — Я никогда тебя не оставлю, — шепчет Слава. — Никогда тебя не предам. А Глеб его уже и не слышит — он чувствует, что, еще немного, и он провалится в сон, он уже почти во сне, в прекрасном, сияющем сне, в котором рядом его парень, и он может его обнимать, целовать его губы, которые снимают грусть и тоску мгновенным обезболом. Они заснули вместе, даже не раздевшись, тесно друг к другу прижавшись. Измотанные до предела этими неделями, проведёнными в ссоре, утром, хорошенько выспавшись, они поговорили и окончательно примирились. Слушая долгожданные извинения, которые изливались из Славика, Глеб чувствовал, как его снова наполняет ощущение счастья, а все его глупые идеи кого-то там проучить стираются из памяти. Ничто не может сравниться с этим — никакие награды, никакой даже самый охуенный концерт. Его любимый рядом — и на душе тепло и спокойно, и он улыбается, и не может сдержать эту улыбку. Тихая, светлая радость его переполняет. — Я думал, ты всех подряд ебешь, честно, я так мучился, когда об этом думал, — сказал Слава с грустью, и Глеб, который до этого молча на него любовался, привлек его еще ближе к себе. В глубине души ему льстило такое мнение — что Слава думал, что он такой весь из себя альфа, бешеный ебырь-террорист. — С чего ты это взял вообще? — смеется он и гладит его тело, запустив руку под майку. Он чувствует, что Слава в последнее время сильно похудел и выглядит совсем измотанным. Впрочем, сам Глеб не лучше — он совсем извелся от тоски. — Но… Ты — это ты… И поэтому. Ну ты такой типа… Тусуешься, гуляешь и… Всегда один, никто тебе не нужен, — Слава не смог ничего выговорить дальше, сильно погрустнел, глаза у него стали совсем печальными, и Глеб и без слов все понял — погладил его по щеке, ногу к его бедру придвинул так, чтобы между ними не осталось ни одного миллиметра. — Ты такой глупый, Славик, — с нежностью проговорил Глеб, его губ невесомо касаясь. — Ты должен был сам у меня напрямую спросить, а не строить догадки. Зачем мне нужно с кем-то еще спать, если у меня есть ты? Зачем нужно растрачивать себя на кого-то, распыляться? — Ну не знаю, — пожал плечами Слава недоверчиво. — Для разнообразия какого-то. Не? — Нахуй мне никакое разнообразие не всралось, — ответил Глеб, думая про себя, что если бы он действительно разнообразие любил и менял бы постоянно партнеров, то об его ориентации очень скоро стало бы известно, но тут ему повезло. Ему действительно было достаточно кого-то одного — кого-то, к кому он бы испытывал чувства. Для него не было ничего хуже секса с тем, к кому он равнодушен — это была самая скучная и бессмысленная на свете вещь, которая оставляла после себя только опустошение. Его никогда не интересовала просто ебля, он был скорее даже романтиком в своем роде, и больше однолюб, насколько это вообще возможно в его случае, да ещё и ревнивым собственником в придачу. — Ну мне-то это откуда знать, — снова пригрустил Славик. — Я до сих пор даже не знаю, как ты ко мне относишься… — Как это ты не знаешь? Ты разве не видишь? — забеспокоился Глеб. Ему нужно было во что бы то ни стало стереть это печальное выражение с его лица. Он уже и думать забыл о том, что когда-то высокомерно просил Славу в него не влюбляться. — Нет, — Слава тяжело вздохнул, взмахнув своими длинными ресницами. — Не говори ерунды. Конечно же ты знаешь… — Да откуда? Если я даже до сих пор не в Семье! Глеб задумался. Не в Семье, да — Глеб уже давно привык думать о Славе как о неотъемлемой части Династии, но официально он действительно до сих пор не там. Ему как-то в голову не приходило что-то предлагать — он думал, что той поддержки, которую он дает, Славе вполне достаточно. Если быть до конца честным, Слава получал куда больше любого официального члена Династии, и это было очевидно всем. Зачем нужна какая-то галочка, если Слава и так все время с ним, и может располагать любой помощью? Его обеспечивают битами, он ездит в туры, у них есть совместные работы, есть клип… Но раз Слава хочет что-то официальное, он совсем не против ему это дать. — Хорошо… — лицо Глеба приняло торжественное выражение, он приподнялся на локтях, посмотрел на Славу внимательно. — Ты согласен стать частью Семьи? Звучало так, будто он ему предложение руки и сердца делает. Забавно, наверное, со стороны, но не смеется ни он, ни Слава. Каждый из них чувствует особенность этого момента. — Да, — выговорил Слава, облизывая пересохшие губы. — Я буду счастлив стать ее частью. — Тогда, — Глеб улыбнулся, положил руку ему на плечо и притянул к себе, — считай, что с сегодняшнего дня ты официально в Дэд Дайности. Нужно, конечно, все это оформить, но… Это все мелочи. Поздравляю, малыш. На одну только долю секунды ему показалось, что на лице у Славы мелькнула тень победоносной ухмылки, но уже в следующее мгновение он наклонился и поцеловал его в губы с особенной, невыразимой нежностью. Глеб хотел было пошутить, что Славе теперь нужно это предложение в постели отработать, но на самом деле им было уже пора — снова автобус, следующий город, другой отель, вечером концерт, утром в дорогу. Та жизнь, по которой Глеб так скучал. И все это расцветало новыми красками, потому что рядом с ним будет Слава. — Надо собираться, — со вздохом Глеб высвободился из его объятий. У него нет сожаления, что нормально потрахаться они так и не успели — наоборот, он улыбается в предвкушении того, сколько у них впереди более плодотворных ночей. Да и осознание того, что Слава просто рядом, находится с ним в одной комнате, дарит не менее приятные ощущения — Глеб собирается, собирает свои и его, разбросанные вчера, вещи, приводит себя в чувство после вчерашних возлияний, а Слава лежит на кровати, что-то рассказывает ему, болтает без умолку, и это так хорошо. Глеб слушает его вполуха, кивает, смеется над его шутками, и на душе светлеет. Они вышли из номера вместе, нагруженные чемоданами и сумками — у Славы, с того времени, как он отработал с Глебом свой первый концерт, шмоток заметно прибавилось. По правде говоря, их теперь целая куча, огромный чемодан битком набит — скорее всего, он спустил на шмот все заработанные деньги. В коридоре их встретил Коля, который сначала оглядел их настороженно. Но очень скоро, убедившись, что они в полном порядке и уже не ругаются — более того, оба сияют, несмотря на помятый вид — он и сам тоже выдохнул и покачал головой. Он столько уже насмотрелся всякого, но все равно очень рад, что Глеб доволен. От его внимания, не могло укрыться то, каким счастливым его делает Слава.