Я просто был в тебя влюблен

Вскоре выяснилось, что Слава сильно осунулся и похудел вовсе не из-за переживаний по поводу их размолвки — может, и из-за этого тоже, но в основном из-за того, что он в последнее время много употреблял. Но не Глебу было ему претензии предъявлять — он и сам употреблял, и все остальные употребляли тоже. Сухой закон с «лонли стар тура» оказался забыт и заброшен — европейская часть превратилась в бесконечную вечеринку, в развеселый алконаркотрип. И вот очередная их остановка в Тель-Авиве — на этот раз они сняли просторные апартаменты в доме с баскетбольной площадкой во дворе, в шаговой доступности от моря. Потом уже Глеб краем уха услышал, что это кто-то из пацанов — Отис, вроде — поспорил со Славой насчет того, сможет ли тот заставить Глеба снять вот эту громадину за дохуища денег вместо привычных номеров в отеле. С горькой усмешкой он тогда вспомнил, что Славе даже просить ничего не пришлось — он завел разговор, показал ему картинки в интернете, и Глеб сам предложил ему это широким жестом. Тот случайно подслушанный разговор Глеб предпочел пропустить мимо ушей. Ну подумаешь, захотели пацаны такой дом и решили значимость Славы для него, Глеба, проверить, ну так пускай тешатся, хуй с ними. Глеб и на это уже смотрел сквозь пальцы. То, что Слава теперь почти все время ходил вмазанный, Глеб тоже старался не замечать. Как и того, что он с каждым днем все больше наглеет. Глеб чувствовал, что в их отношениях они явно свернули куда-то не туда, но не мог понять, какой именно момент стал точкой невозврата. Слава осторожно, мягко, незаметно и ненавязчиво, проник в его сердце, заполнил собой всю его жизнь, каждый, даже самый тёмный уголочек его души. И Глеб теперь уже вроде как все понимал, но не находил в себе ни сил, ни желания что-то с этим делать, что-то выяснять, ругаться, спорить. Слишком тяжело ему далась та их ссора из-за измены, ему было слишком больно — и теперь он сам старался обходить острые углы. Он слишком любил себя, слишком бережно относился к своей тонкой натуре, чтобы ввязываться в конфликт, который мог нанести ему новые душевные травмы. Он просто хотел, чтобы Слава был рядом, а на остальное — все равно. Но даже это скромное требование Слава не всегда выполнял. Ему было охуительно весело тусоваться с остальными чуваками, все чаще он откровенно предпочитал их общество. Если бы Глеб был чуть менее уверен в себе, или просто чуть менее набуханный, он бы уже давно начал бы Славу к ним ревновать. Особенно, конечно, к Панку. В ту ночь, когда они после концерта тусовались в этих самых двухэтажных апартаментах, Глебу все никак не удавалось угомонить Славу и увести его в спальню. Он как никогда капризничал и упирался. — Слав, пошли, — звал его Глеб. — Надо поговорить. — Ага, сейчас, — парень кивнул небрежно и потянулся за сигаретами. — Только покурю. — Нет, — вкрадчиво, но твердо произнес Глеб, видя, что он уже нормально накидался. — Сейчас. — Мы же не допили, давай посидим еще, — просил он, но все-таки встал и начал на второй этаж с неохотой подниматься. — Все, тебе хватит, хватит уже на сегодня, — Глеб чувствовал себя не желанным любовником, а занудной мамашей, которая пытается воспитывать своего отбившегося от рук отпрыска, и которая ему своими нравоучениями уже в конец осточертела. Уворачиваясь от рук, нетерпеливо подталкивающих его, Слава оступился и едва не покатился по винтовой лестнице вниз. Глеб, который шел сзади, успел подхватить его, сам с трудом на ступеньках удержавшись. Он обнял Славу за талию, руку его себе на шею закинул. Но тут же, опомнившись, обернулся на сидящих внизу, на диване, пацанов. Те, если и смотрели до этого на них, мгновенно отвели глаза — Глеб, который сам был набухан по самые брови, не успел ничего заметить. — Давай, шевелись, ноги передвигай, — буркнул он Славе, который уже совершенно обмяк, повис на его шее. — Раздвигай? Прямо здесь что ли? — на лице у Славы загорелась насмешливая ухмылка. Глеб снова бросил взгляд через плечо на своих чуваков. Ему показалось, что он услышал смешок. Или не показалось. Дотащив Славу до своего номера, он толкнул его на кровать, почти бросил. Тот рухнул лицом вниз и так и затих. Глеб, которому уже не терпелось, не стал с ним церемониться — стянул штаны, задрал майку, залез сверху, начал медленно, осторожно двигаться, скользя губами по его шее. Стонал, наслаждаясь его телом — в последнее время секс между ними случался не так часто, как ему бы того хотелось. Его не особо смущало, что Слава под ним особо не подает признаков жизни, вернее, его это не смущало вообще. Он торопился урвать свое удовольствие, двигался все быстрее и резче, просунув руку под тело любовника, поглаживая ему плечи и грудь. Провел руку ниже, сжал член, который с каждым движением толкался в его ладонь. Глеб ждал, что вот сейчас с губ Славы хотя бы один стон сорвётся, что он разбудит в нем страсть, которая одержит верх над опьянением, но тщетно. Вот он и сам уже почти на грани, еще немного и кончит — потому что его все еще до безумия заводит тело Славы, его тепло, его запах, нежный шелк его кожи — даже когда он валяется в полной отключке. Глеб стонет, ускоряясь, сжимая его бедра. Приподнимается на руках, упирается ему в спину, еще больше в подушку вдавливая, но Слава ни звука не произносит. И Глеб уже начинает реально беспокоиться. Но все это не помешало ему получить оргазм — едва успел вытащить и кончил ему на поясницу, ровно на линию, отделяющую светлую молочную кожу от загорелой спины. Лег, обессиленный, сверху, чтобы отдышаться и прийти в себя. Вдыхал его аромат, поглаживая по плечу. — Славик, — тихо позвал. — Ты как? Но Славик молчал, чем встревожил Глеба уже не на шутку. — Солнышко, ты чего, — он слез, лег рядом, попытался его перевернуть, но он, валяющийся почти без сознания, отяжелен. — Зай, ты в порядке? — Мне хуево, — промямлил Слава, еле ворочая языком. — Принеси мне кокс. — Ты больше не употребляешь, — строго выговорил Глеб, нахмурившись. — Мы же договорились. И ты, и я завязали с этим. Все, хватит. — Мне нужен кокс, Глеб, мне пиздец хуево. Я перепил, — заныл Слава. — Дай мне, срочно… — А какого хрена ты столько пил, почему ты опять набухался? — Глеб пытается изображать строгость, но, на самом деле, на уме у него только беспокойство. — Кокс принеси, — бросил Слава и отвернулся. Больше ни о чем разговаривать он не собирался и тупо ждал, когда Глеб выполнит его просьбу, объявив бойкот молчанием. — Хочешь в душ отведу тебя? Давай под холодную воду? — Кокс, — отрезал Слава и окончательно затих. Больше Глебу не удалось вырвать у него ни слова. Пришлось Глебу отправляться на поиски — спросил у Саши, у Коли, в итоге нашлось у Дани. Дал ему денег, попросил достать еще. Сам высыпал на зеркало, сам дорожки расчертил, помог Славе приподняться, обнял, в сидячем положении удерживая, к лицу его поднес. Славе оставалось только наклониться и вдохнуть в себя бодрящую пыль. — Ну как? Тебе уже лучше? — переспросил обеспокоенно Глеб, оглядывая своего помятого протеже. — Ну да. Вроде бы, — он втянул в себя еще дорогу и на кровать откинулся. Глеб поставил зеркало на прикроватную тумбочку, лег рядом, убрал упавшие ему на лицо волосы, поцеловал и привлек к себе. Кажется, он не насытился, а только раздразнил свой аппетит. — Сейчас, погоди. Не так быстро, — Слава снова сел и к зеркалу потянулся. — Меня все еще тошнит. — Тебе уже хватит, — Глеб хотел притянуть его обратно к себе, но он не поддавался. Только снюхав большую часть, Слава заметно приободрился и уже сам на Глеба сверху залез. И если Глеб и был обижен на Славу, на его безбашенное, неконтролируемое поведение, то его член нет. Уже через несколько секунд, после того, как Слава поелозил на нем, он был готов к решительным действиям. Насадившись на него, Слава сразу же взял хороший темп, и Глебу только и осталось, что просто лежать на кровати и получать удовольствие. В процессе, как и всегда, он любовался на тело своего неугомонного любовника, время от времени гладил его, иногда притягивал на себя, заставлял замедлиться, чтобы в губы его поцеловать или поласкать языком его шею или грудь. Но в какой-то момент Слава вдруг резко остановился — Глеб даже до оргазма еще не дошел, он был буквально от него в двух шагах. Но Славе приспичило добавить, и он сразу же слез, взял в руки зеркало — на этот раз Глеб, пребывающий в неге почти на вершине удовольствия, замечания ему не сделал, напротив — сам тоже дорожку убрал. Соблазн усилить свои и без того яркие ощущения и продлить удовольствие, добавить сил, чтобы они могли продолжить заниматься сексом всю ночь, оказался намного сильнее, чем данное Глебом самому себе обещание больше не принимать. Втянул порошок в себя, откинул назад голову, чувствуя как быстро прочищаются мозги. Они поменяли позу — Глеб сел на край кровати, а Слава снова оказался сверху, но на этот раз к нему спиной. Двигался уже медленнее, прочувствованнее, а Глеб гладил его по спине и плечам, глаз не отводя от зеркала в шкафу напротив кровати, в котором отражались их тела, и облизывал шею любовника там, где уже наливался еще один свежий засос. Они занимались этим час, может больше — под бодрящим порошком Слава мог долго, энергии было хоть отбавляй, он не уставал, а у Глеба от кокоса член колом стоял, и он долго мог не кончать. Давно они уже такой марафон не устраивали, и Глеб радовался, что они могут побыть наедине, насладиться друг другом. В такие моменты казалось, что между ними нет никаких проблем — они так ярко чувствовали друг друга, такое полное и оглушительное удовольствие получали в процессе, так умело доводили друг друга до исступления, что любые разногласия казались неважным. После таких сексуальных подвигов Глеб почти сразу вырубился. Проваливаясь в объятия Морфея, он ощущал в своих объятиях покрытое горячим, свежим потом тело любовника, чувствовал, как он трепещет и прерывисто дышит, прижимаясь к его груди, но, когда через несколько часов он открыл глаза, никого рядом не было. Глеб позвал его, окликнул в темноте — думал, может, он в ванной, может, ему опять плохо, и он не стал его будить или разбудить не смог, или еще что-нибудь случилось — но никто не откликнулся. С тревожно бьющимся сердцем Глеб вскочил, толкнул дверь в ванную — свет включен, но никого нет. — Слава, — позвал Глеб снова в пустоту, и, предсказуемо не дождавшись ответа, торопливо в темноте оделся и пошел его искать. В его затуманенном веществами мозге где-то затерялась информация о том, что он всегда выпроваживал Славу из своего номера после секса — сейчас его отсутствие рядом вызвало неконтролируемый приступ тревоги. Долго поиски не продлились — едва Глеб шагнул из комнаты, как услышал его смех. Дурацкое хихикание, которое разносилось по всему дому с первого этажа. Глеб дошел до лестницы, встал на верхней ступеньке и посмотрел в упор на Славика — обнюханый и накуренный, он не чувствовал его тяжелого взгляда на себе. Продолжал нести какой-то несвязный бред, рассказывая что-то Панку, и рассказ его то и дело прерывался взрывами смеха, от чего он никак не мог закончить. Он был в одних только шортах, без майки (спасибо, что хоть шорты догадался надеть) — было жарко, да, но в комнате же работал кондиционер, сидеть полуголым было совершено необязательно. И уж тем более совсем не обязательно было сидеть так близко к Панку, который тоже был одет весьма условно, в какие-то брендовые лохмотья. Слава сидел, развалясь, раздвинув ноги, закинув одну на табуретку. Глеб смотрел на него и словно видел впервые — очищенным от похоти зрением видел то, как сильно Слава изменился с того дня, когда они впервые встретились. Сейчас, удовлетворенный, насытившийся его телом, Глеб, избавленный от бесконечного желания, видел это и уже не мог себя обмануть. Особенно выдавал его взгляд — сытый, затуманенный веществами, бесконечно уверенный в себе и в крепости своего положения — насколько же сильно он разнился с тем невинным, трепетным взглядом робкой сиротки, на который Глеб когда-то польстился. Да, Слава сильно изменился, это тот факт, который Глеб не мог больше от себя скрывать, но стал ли он от этого любить его меньше? С сожалением Глеб вынужден был признать, что нет. Возможно, даже наоборот. С каждым днем они словно врастали друг в друга. Не становилось меньше страсти (отчего-то Глеб никак не мог им не насытиться), зато насколько больше стало тепла, заботы, почти родственной нежности. Первым его заметил Коля, который добродушно усмехаясь, слушал Славин пьяный бред, но сразу же осекся, увидев какое у Фараона недовольное лицо. Потом Отис — он пытался толкнуть Славу, чтобы он прекратил, но тот не обратил внимания, просто отмахнулся от него как от назойливого комара. Наконец даже до бухущего в сопли Панка дошло, и только тогда Слава, осознав, что, кроме него, в комнате все молчат, поднял взгляд туда, куда были устремлены взгляды остальных. — О, Глеб! Здорово, — Слава потянулся за стаканом, салютнул ему. Как ни в чем не бывало, словно они не трахались как кролики пару часов назад — Выпьешь с нами? — Конечно, — он начал медленно спускаться, придерживаясь за перила. Подошёл и одним ударом вытолкнул табуретку у Славы из-под ноги, которая с глухим стуком упала на пол. В ответ Слава мило улыбнулся, мгновенно переводя эту выходку в шутку и тем самым обезоруживания Глеба, а Даня в сторону отодвинулся, чтобы он мог рядом со Славой сесть. Они продолжили бухать, и Глеб тоже втянулся — в начале он был хмур и неразговорчив, но потом отошел. Все-таки сидеть своей тесной компанией, без левых людей всегда приятно. Можно расслабиться — рядом только семья, только братья и любимый. И Глеб действительно расслабился, причем настолько, что не сразу осознал, что довольно долгое время — опомнившись, он не мог точно вспомнить сколько именно — гладит Славу по бедру. Тот сидел очень близко, между ними не было и сантимента, но Глеб сам так сел, и не заметил как — не думая, чисто на автомате, привычным, уверенным, собственническим движением, как делал уже множество раз, не прерывая разговора — положил ладонь ему на бедро и провел несколько раз, залезая за края шорт. Сжал, потом провел пальцами, потом снова погладил. Он мог бы сделать вид, что это случайность, что он забылся, и все, наверняка, схавали бы, но он среагировал слишком очевидно. Грубо отпихнул ногу Славы от себя, бросил на него гневный взгляд, просверлил его насквозь буквально, как будто это он был во всем виноват. Замкнулся, замолчал, оглядел всех своих затравленно. Парни глаза отвели, не желая еще больше его смущать. Повисло неловкое молчание. Глеб сделал глоток, думая о том, как его жесты выглядели со стороны, как они вообще со Славой оба со стороны выглядят. Не только сейчас, а вообще. Как много видели и замечали его пацаны? С безмолвным вопросом в глазах он снова оглядел их. Коля первым не выдержал — ему стало жалко Глеба. Он на самом деле очень сильно его любил, настоящей братской, и даже немного отцовской любовью — они работали вместе не первый год, и все слабости и склонности Глеба были ему совершенно очевидны. — Слушай, брат, не парься… — начал он осторожно. — Не дергайся ты так… На эту тему. Тут все свои. — На какую еще тему? — огрызнулся Глеб и добавил с вызовом: — Не понимаю о чем ты. — Да, ладно тебе, Глеб, — вмешался Отис, который не хотел, чтобы его гнев вылился на несчастного Колю, который вообще-то хотел как лучше. — Все мы понимаем о чем. — Нет, — заупрямился Глеб. — Я не понимаю. — Чувак, да ваши стоны по ночам весь этаж слышит, — усмехнулся Панк, который был пьянее всех и от того наиболее смелый. - Хорошо хоть тут соседей нет. — Вот именно, — согласился Отис. — Не знаю, что у вас там за ролевые игрища, брат, да и не уверен, что хочу знать, но ваши вопли не давали мне спать нормально весь тур. — Дерти, дерти, — изобразил Панк стоны Глеба, а Саша со смехом добавил, передразнивая Славу: — Симэнс… Сииимэнс… Притихший Слава вдруг прыснул — пародия показалась ему очень похожей и смешной, но сразу же осекся, когда Глеб бросил на него полный ярости взгляд. Слава замолчал, опустив глаза, а Глеб смотрел прямо перед собой и ни на кого больше. Не покраснел, а, наоборот, стал белым как полотно, будто хотел слиться с белоснежный кожаным диваном. — Я из-за этого все время не высыпаюсь, — прервал молчание Коля, покачав головой сокрушенно. Похоже, он решил воспользоваться случаем и высказать все, что наболело. — Попробуй заснуть, когда глухие стуки в стену… Такое ощущение, что бьют прямо по твоей башке. — Это еще что! — решил внести свою лепту Панк. — Меня бесит, что пиздюк туда-сюда всю ночь шатается. Вроде все нормально, после концерта сразу к Глебу, потом спать. Вдруг — еб твою мать! — сообщение! Я сам бужу его, если он сразу не просыпается, потому что если он сразу же к Глебу не пойдет, то начнется — сначала звонки, потом сам Сименс, собственной персоной, пожалует. Будет стучать в дверь, перебудит весь этаж. Однажды чуть дверь нам нахуй не снес. Остальные закивали, соглашаясь. Похоже, все были в курсе ночных перебежек Славы из номера в номер. — Уйдет на час-два, вернётся и опять сообщения, звонки, — добавил Даня, недовольно закатывая глаза. — Значит, блять, у Самого бессонница, не может без него заснуть. Тогда уже возле себя до утра оставляет. — Вы бы лучше жили уж вместе в номере и не мучили пацанов, — резюмировал Отис. — Вы бы лучше не лезли бы нахуй не в свои дела, — рявкнул Глеб. — Да кто лезет? Вы сами все это выносите — и ссоры свои, и ругань, и еблю, и нежности телячьи, — обиделся Саша. — Вы как-то полночи выясняли кто кому и сколько раз изменил и кто перед кем за это должен извиняться. Думаешь, дохуя интересно было слушать, как разворачивается ваша драма? Отис считал, что может Глебу все, что угодно сказать — на правах старого школьного друга, который прошел с ним через всю хуйню — первые попытки в музыке, роковая встреча и разворачивающийся роман с Депо, первый сомнительный успех в виде идиотских приколов и мемов после того самого клипа и вот этот вот пик популярности и славы, на котором Фараон был сейчас. И его отношения с этим мальчиком, которого он всюду за собой таскал и которого раскручивал, совершенно позабыв про карьеру своего лучшего друга Саши, тоже разворачивались у него на глазах. Отис знал, что он вправе, но никогда этим правом не пользовался — не хотел заставлять Глеба нервничать, ведь он никогда ему ничего плохого не желал. Но сейчас — то ли он действительно слишком много выпил, то ли наконец дозрел до нужной точки — но решил высказать всё начистоту. А Глеба от этих его слов как холодной водой окатило. Ему казалось — нет, он правда очень старался скрывать. Может, что-то и мелькало, но точно не так как это выглядело со слов пацанов. Ему стало страшно и обидно, захотелось немедленно уйти, но одна мысль его буквально парализовала — а дальше что? А завтра? А как докатать тур? Да и хер с ним, с туром. Как жить-то дальше? Он перевел взгляд на притихшего Славика — тот поднял глаза, на него посмотрел встревоженно. Ему тоже было не по себе. Все эти вещи его, воспитанного по уличным понятиям, сильно задевали. Когда до него окончательно дошло, что именно сейчас пацаны обсуждают, он смешался и пригрустил. — Вы хуйню какую-то спороли сейчас, вам ясно? — произнес Глеб твердым, уверенным голосом. — Чтоб я подобных идиотских домыслов больше не слышал. — Глеб, все в порядке, — попытался успокоить его Коля. — Мы имели в виду что… Серьезно, никто тебя не… — Я неясно выразился? — Никто вас не осуждает, чуваки! — закончил за него Даня. — Да, делайте, что хотите, — поддержал их Отис. — Только потише, пожалуйста. — Я сказал же — это все хуйня, — оборвал их Глеб. — Закрыли тему. Вы перепили нахуй и несете какую-то дичь. Все поняли? Пацаны кивнули, попрятав глаза. — А теперь все, хватит бухать. Я пойду проветрюсь. Чтобы, когда я вернусь, уже все нахуй спали. Он встал и неторопливо, медленно вышел, хотя ему хотелось пулей вылететь из комнаты, в которой вдруг, несмотря на кондиционер, стало так душно и тяжело. Но на улице было не легче — казалось, вся накопленная за световой день жара слоями висит в атмосфере. Тело Глеба под кофтой моментально покрылось пылью и потом. Он хватал ртом твердый воздух, пытаясь остановить головокружение, но, казалось, что земля, ради такого случая, как разоблачение перед лучшими друзьями, ускорила свое вращение. Знакомая горечь на языке выступила — безумно, до ломоты в пальцах захотелось сигарет. Он должен был знать и всегда знал где-то подспудно, у него это предсказание, как предостережение, было на подкорке записано — когда-нибудь про это узнают. Однажды это вылезет наружу. Популярность росла, а вместе с нею росла и опасность, прямо пропорционально, а, может быть, даже и быстрее. Увлекшись Славой, он забыл о необходимости врать, о том, что нужно изображать что-то. Совсем забил на Алеську, с которой они так хорошо сработались, подбрасывая друг другу инфоповоды. Последнее время он ей даже на сообщения не отвечал. Полностью с головой ушел в отношения, которые затмили для него все, стали самым важным в его жизни. Ситуация пиздецовая, а ему даже не с кем поговорить, обсудить это, не у кого совета спросить. Он не может никому с этим довериться. Не может же он с пацанами, которые сейчас так беззастенчиво его тайну выставили, это обсуждать? В голове мелькнула сумасшедшая мысль, что только с одним-единственным человеком на свете он мог быть об этом поговорить, но он тут же ее откинул — Депо не ответит ему и уж точно на помощь не придет. — Глеб, — послышался голос Славы и его приближающиеся, торопливые шаги. — Ты где? Он остановился, подождал, пока запыхавшийся Славик к нему подойдет. Он был сильно взволновал — казалось, весь хмель у него как рукой сняло. — Я сказал им, что они не правы, что они придурки, ты ведь не сильно расстроился, ты же не злишься на меня, правда? Скажи! — попросил он встревоженно, заглядывая ему в глаза снизу вверх. Глеб покачал головой. — Сигарету дай. — Что? — Дай сигарету. Слава торопливо похлопал себя по карманам, ничего там не нашел и побежал обратно к дому. — Сейчас! Я быстро! Меня дождись! — крикнул он, ускоряясь. Ожидая его, Глеб присел на тротуар — нагретый за день камень и сейчас оставался теплым, и, уставившись в одну точку, думал о том, как ему дожить до утра и как дальше вести себя. Хотелось, чтобы эта ночь никогда не кончалась, чтобы не нужно было что-то решать. Потому что — ну какой тут может быть выход? Отослать Славика от себя? Немыслимо. Прогнать пацанов? Но они его семья. Если только самому выпилиться — но почему, блять, все случилось именно сейчас, когда он так доволен собой и счастлив, несмотря ни на что, в отношениях. — На! — Слава уже нес ему на вытянутой руке зажженную сигарету. Отдал, присел рядом, вглядываясь в его лицо. — Ты расстроился? Расстроился, да? Глеб молчал — что тут сказать, тут и так все понятно. Он думал, думал — но мозг никакого выхода из ситуации не находил. — Ты злишься? — снова прервал молчание Слава. — Злишься на меня, да? Клянусь, Глеб, я не хотел, чтобы так, я старался, правда старался быть осторожным! — Я знаю, зай, — дрогнувшим голосом ответил Глеб. Он только выпустил сигарету изо рта, а до этого втягивал ее в себя, глотая жадно дым. — И я на тебя не злюсь. Слава так громко и с таким облегчением выдохнул, что Глебу даже стало его жаль. И его жаль, и себя. Он протянул к нему руку, закинул на шею. — Очень тяжело скрывать отношения от близких людей, с которыми ты все время вместе, — он прижал Славика к себе, тот в свою очередь придвинулся к нему теснее. — И никто в этом не виноват — ни ты, ни я, ни парни. Просто такая ситуация. Наверное, ее нужно просто принять. — Ты точно не злишься? — переспросил еще раз Слава. Он обхватил его запястье, провел ладонью по руке, потом их пальцы соединил в замок. — Точно, — Глеб посмотрел на него — при свете звезд и почти полной луны глаза его были очень грустными и странно блестели. — Иногда мне хочется — и в последнее время я думаю об этом слишком часто — чтобы мы с тобой уехали далеко-далеко, где никто ни тебя, ни меня не знает, понимаешь? — Да, — Слава опустил голову ему на плечо, в шею уткнулся, и там насупился, тяжело задышал. — Мне тоже этого очень хочется. Глеб погладил его по спине, голову на его склоненный к нему затылок опустил. — Здесь нас мало кто знает, и я реально расслабился и забылся. Сам виноват. Так хорошо, что мы могли с тобой гулять и… Всем похуй. Правда же? Как было в Берлине. Или Стокгольме. Или здесь… Слава кивнул, а Глеб с горечью подумал про себя, что когда-то он до безумия об этом мечтал, был буквально одержим этим желанием — полное и абсолютное узнавание. Он заходит — и все взгляды устремляются на него, и каждый из них знает его и то, как его зовут. И какой болью обернулось исполнение этого желания. Теперь он иногда ненавидел то, что так многим людям известно об его существовании. И так многим интересно то, что происходит в его личной жизни. Как глупо вышло — когда-то ему это даже льстило, было прикольно засветиться с какой-нибудь моделью и пустить слух. Но сейчас до тошноты противны эти игры — хотелось быть самим собой, и уберечь от чужих, жадных глаз то, что было ему по-настоящему дорого. Не показывать эту искренность, которая делала его таким уязвимым, никому. «Может быть, стоит залечь на дно, взять паузу, — размышлял Глеб про себя, сжимая руку Славы. — Все будут в ахуе, но я же тоже человек, мне тоже нужен отдых. Я его заслужил» Он посмотрел на Славика, который грустил, уткнувшись ему в плечо, и подумал о том, как здорово было бы взять его и уехать куда-то далеко, далеко по-настоящему — на другой континент, к примеру. Или еще дальше — хуй знает, на какие-нибудь острова. И там они могли бы расслабиться, отвлечься — ни знакомых, ни друзей, ни фанатов, ни родителей. Ни бесконечных, изматывающих туров, ни пьянки беспробудной, ни наркотиков. — Только ты и я, — прошептал Глеб, прижимая Славу к себе. — Что? — он поднял голову. — Ничего. На пляж, говорю, давай сходим? Через час уже сможем рассвет встретить. Хочешь? — Да, — оживился он немного. — Было бы здорово. — Пойдем тогда. Возьмем полотенце и сходим, — Глеб поднялся на ноги, Славе руку протянул, чтобы он смог встать. Он все еще был пьяный — от шока на время собрался, а сейчас его опять развезло. — И ты больше не будешь так пить, — добавил Глеб. — Обещаешь? — Ладно, — Слава кивнул виновато. — И со всем остальным тоже пора завязывать, — сказал Глеб, пытаясь поймать его взгляд, чтобы скрепить эту клятву. — Хорошо, Глеб, я постараюсь, — упавшим голосом произнес Слава. — Постараюсь, ну правда, чего ты так смотришь на меня? — Я беспокоюсь за тебя, дурак, — сказал Глеб с укором. — Очень сильно. Ему так хотелось Славу поцеловать, что он даже немного вперёд качнулся. Всегда после таких моментов — ссора, скандал, или наоборот — долгая и жесткая ебля — он испытывал особенно сильные приступы нежности, ему хотелось своего любимого Славочку чуть ли не на руках носить. А сейчас удерживать себя вдвойне тяжелее — они и потрахаться охуительно успели и поругаться. И на самом деле Глеб так устал все время себя контролировать, все эти порывы в себе душить, что больше сил не осталось. Он протянул руку, привлек Славу к себе, обнял. Тут закрытое место, другая страна, ночь, никого нет вокруг. Хоть немного можно дать себе волю. — Ладно, пошли, — не убирая руки с его плеча, Глеб повел его в сторону дома, где, как он видел, на первом этаже все еще горел свет — значит, пацаны еще не ложились. Ну так даже и лучше — он не хотел их обижать, они ничего плохого, на самом деле, ему сказать не хотели. Он знает, что они преданы ему так, как только возможно. Они зашли в комнату вместе — Глеб все еще обнимал Славу за плечи и не собирался руку убирать. Услышав, как хлопнула дверь, пацаны со своих мест встали, начали прибираться как-то суетливо, делая вид, что они уже собирались уходить. Было заметно, что они смущены и расстроены не меньше самого Глеба. Глядя на них, Глеб подумал о том, как много каждый из них видел и слышал, сколько раз они были свидетелями всяких сцен, и как долго при этом они молчали. Очень долго, даже слишком, и вполне имели право сейчас высказаться. — Не хотите на пляж сгонять? — обратился к ним Глеб. — Утром, пока еще не слишком жарко. Они переглянулись между собой. — Ну, да, — неуверенно сказал Отис. — В принципе можно. — Можно, — подхватил Даня. — Я бы сходил. — Тогда собирайтесь. Выдвинемся сейчас, как раз успеем к рассвету. — Круто, — кивнул Коля и потянулся за бутылкой. — Я бы с удовольствием искупался. Достала жара. — Бухло только не берите, — остановил его Глеб. — Хорош бухать, реально, пацаны, давайте завязывать с этим.

***

Пока они все барахтались в волнах, Глеб стоял в стороне и снимал. Он сделал несколько фоток солнца, поднимающегося из водной глади, безлюдного пляжа и надписи на песке, которую сделал Славик — ДД. Потом Слава, который пытался заманить его в море, подбежал к нему, ногой в его сторону махнул, окатив его брызгами и съебался. Его побег прервал Коля, который бросился на него, всей своей тушей придавил, и они оба в волны рухнули. Мимо них с дикими воплями пробежал Панк, оставляя за собой столпы брызг. Саша, который пытался держаться в стороне от этой сумасшедшей компании, отплыл чуть дальше, но они, не желая давать ему покоя, пустились за ним в погоню. Стоя на берегу, Глеб наблюдал за ними и чувствовал себя как никогда наполненным и счастливым. Улыбался, глядя на их возню, и думал о том, что встретить этих прекрасных людей на своем пути, сделать их частью своей жизни, было большой удачей. Что может быть лучше, чем заниматься любимым делом с людьми, разделяющими твои взгляды, близкими тебе по духу? А главное — принимающими тебя. Принимающие любым — со всеми твоими заебами, закидонами, психами и депрессиями, резкими перепадами настроения, и даже со своей странной, запретной любовью. И теперь Глеб был даже рад, что так вышло — да, сначала ему было стремно и неприятно, но, в конце концов, теперь все они стали гораздо ближе. Между ними больше нет никаких тайн. По крайней мере, перед этими людьми, перед Семьей, теперь точно можно не играть и не прятаться. Та самая зона комфорта, которая необходима, чтобы не тронуться умом. И этого вполне достаточно. Теперь Глеб смотрел на Славу откровенно с любовью, не пытаясь отводить взгляд. Снимал на камеру их бесилово в море — ему хотелось бы сделать из сегодняшнего дня целый фильм.

***

Потом, когда они со Славой расстанутся, эти гигабайты фото и видео съемки станут для Глеба настоящим проклятьем. Начиная с тех, которые делал Вишну — все концерты, закулисье, переезды между городами, и заканчивая теми личными, почти интимными, которые делал он сам. Он часто Славу фоткал и на видео снимал — как они дурачились в долгой дороге, работали на студии, тусили в ресторанах, зависали в гримерках и в комнатах отелей после концертов. Просто их обыденная жизнь, всякие бытовые моменты. И потом, когда все кончилось, смотреть даже на то, как они страдают херней на студии или скучают в ресторане, ожидая заказ, зная, что в это время они очень сильно любили друг друга, было невыносимо. Но гораздо хуже было другое. Фотографии его любимого — уставшего после концерта, оживленно-радостного перед концертом, спящего после секса. Отдельные части его тела — татуировка на руке, шрам на предплечьи, выступающие острые ключицы, синяк на коленке, свежий засос на шее. Лица Глеба на всех этих фотографиях не было видно, но ему было достаточно того, что он прекрасно знал, что в этот момент он всегда был рядом. — А можно я тебя сфоткаю? — просил его Слава по началу. — Или скинь мне хоть одну фотку, где мы вместе… — Нет, тебе нельзя такое, — каждый раз отвечал Глеб — соблюдал все-таки какую-то осторожность. В глубине души он знал, что может на миллион процентов Славе доверять, но рисковать все-таки не хотелось. Зато сам он торопился собрать коллекцию — будто бы знал или подспудно чувствовал, что однажды это так резко, в один миг закончится, оборвется. Они даже не успеют проститься нормально, по-человечески поговорить. И все, что у Глеба останется — эта съемка, будто специально созданная для того, чтобы его мучить. Если существует ад, то у Глеба его персональный бы именно так и выглядел — осенью того же года он все-таки уехал далеко, на другой континент, как и хотел, но только один, без Славы. К этому времени он потерял уже и его, и всех своих дорогих сердцу друзей - всю Семью. Он сидел там отшельником, не покидая номер, и пил. Бухал реально жестко, как последний алкаш. И какая ему разница, что за плотно занавешенным окном другая страна, где так много интересного — потому что неважно, как далеко ты уехал, если внутри у тебя чёрная пустота. В комнате темно, мигает проектор, выпуская на стену картинку — Слава напротив него в ресторане, пытается с пастой совладать — накручивает ее осторожно на вилку, боясь испачкаться. В черном худи, с убранными в хвост волосами, уставший и взбудораженный после выступления. Самое начало «Лонли стар», их первые дни вместе в туре. — Как тебе концерт? — слышит Глеб за кадром собственный голос. — Охуенно, дядя, — отвечает Слава и бросает на него исподлобья взгляд, пытаясь понять снимает он на видео или фоткает, надо ли ему позировать или так сойдет. — И че ты там, разъебал их всех? — Конечно, — Слава смотрит прямо в камеру и улыбается. — Ясен хуй. — Завтра опять концерт. Ты не охуеешь так кататься? Выдержишь? — Не сомневайся, — засунув в рот накрученные на вилку спагетти, Слава сгибает руку, демонстрируя бицепс, которого под худи, которая больше чем нужно на пару размеров, совсем не видно. Он улыбается, губы у него все в соусе, камера подъезжает ближе, и заметно, что не только губы, но и щеки и подбородок. Только он мог умудриться так обляпаться, учитывая то, что он очень старался быть аккуратным. И Глеб, глядя на это начинает ржать так, как будто это самое смешное, что он в жизни видел, а Слава сначала непонимающе пялится на него, потом, догадавшись, вытирает рот рукавом, и тоже смеётся. Они в то время постоянно смеялись, с любой ерунды. Видео обрывается, а Глеб делает еще глоток виски, уже совершенно не чувствуя ни его обжигающей горечи, ни опьянения — потому что он уже все границы перешел, организм по уши залит алкоголем. Он вспоминает, что отдал Славе эту худи, буквально с себя снял и на него напялил, потому что заметил, что Слава замерз, хоть он ни словом, ни жестом этого не выдал. Вещей у него тогда было совсем немного. Он буквально к нему с одним рюкзаком приехал, с тощим рюкзаком и доской, и было у него с собой только две-три кофты, одна еще со школьных времен, и на концертах Слава был все время в его мерче, потому что ему тупо нечего было больше надеть. И сейчас такие мелочи, такие незначительные, казалось бы, факты, вызывают у Глеба такие острые приступы тоски, что ему кажется, что внутри у него разверзлась не просто дыра, а настоящая бездна, в которую бестолку, как в топку, летят алкоголь, наркотики, тусовки, пьянки. А бессонница, которая в последнее время его взяла за горло и мучает, не отпускает, выгрызает ее вглубь и вширь. Ему холодно, он пьёт, но никак не может согреться. Зато он уже достаточно набрался для того, чтобы посмотреть видео из своей сокровенной коллекции. Он ищет долго, перебирая материал. На огромном экране мелькают видео, фотки — на них везде Слава, и больше никого. Его самого там нет — он только в виде закадрового голоса, и сейчас у него мелькает сожаление о том, что их вдвоем он так и не успел запечатлеть — в моменты настоящей искренности, а не на сцене, когда оба крепко держали себя в руках. Ну или старались держать, по крайней мере. — Ты че, видео снимаешь? — доносится с экрана голос Славика, и у Глеба сжимается сердце в груди. И все же, глядя на экран, он улыбается — потому что невозможно смотреть на Славу и не улыбаться, у него это никогда не получалось. Он сидит на широкой двухспальной кровати в номере Глеба без майки, закатав штанину до колена, и демонстрирует огромный синяк. Опять грохнулся на сцене, зацепившись за какой-то шнур, и вдобавок ещё свалил колонку. И Глебу вроде и жалко его, но параллельно он его стыдит за то, что он, такой ловкий и уверенный на доске, в обычной жизнь все время как-то по дурацки валится. Слава оборачивается, смотрит в камеру, и сразу же начинает позировать, глазки строить — это у него всегда хорошо получалось. — Давай я тебя тоже сниму, — предлагает он игриво. — Ты как раз только из душа. Он протягивает к нему руки, тянет на себя полотенце, которое Глеб на себя намотал, и почти уже его срывает — на экране этого не видно, Глеб просто помнит этот день и этот момент, как и почти все дни и моменты со Славиком. Если бы у него и поднялась когда-нибудь рука удалить все эти материалы, они все равно у него уже на подкорке записаны, избавиться от них поможет только лоботомия. Поэтому он и не сопротивляется своему желанию это смотреть, а спокойно разрешает себе себя же мучить. Какая разница — в голове или на экране это кино. А на экране как раз мелькает его рука с узнаваемой татухой — он отталкивает Славу, который пытается с него полотенце стянуть, и на шаг назад отходит. — Ты лучше расскажи, — он спрашивает, приближая камеру к синяку на ноге, — как ты так умудрился. — Ну вот так, — Слава разводит руками. — Ну ебнулся. Случается херня. Глеб снова подходит ближе, кладет руку ему на лицо, проводит большим пальцем по губам. — Соскучился? — спрашивает он, хотя они провели раздельно не более получаса. А Слава вместо ответа обхватывает его запястье пальцами, смотрит на него снизу вверх одновременно покорно и призывно, проводит по его ладони губами, трется об нее щекой как котенок. Тут видео почему-то останавливается. Что-то ломается внутри проектора или это ноутбук завис, но во весь экран застывает этот стоп-кадр с бегущими по нему помехами. Его лицо, его преданные щенячьи глаза, просящие нежности, и рука Глеба, дарящая ему эту ласку. И что-то окончательно ломается и внутри самого Глеба.