Сердце, замирающее под когтями

      Сколько прошло дней в этом плену? Сутки? Двое? Или счёт идёт не на дни? Все смешалось в беспросветном, безнадежном будущем.       Бок болит нещадно. Уже не кровоточит, но зловонный смрад от гниющих тканей забивает нос. Принца лихорадит от жара. Верный признак того, что вскоре он иссушит все его тело не только от воды, но, думается ему, и от крови.       Они давно покинули лагерь. Наконец, возвращаются в столицу. Пленённого принца так и везут в клетке, что водрузили на широкую телегу. Во время привалов и ночных стоянок стражники отводят его справить нужду, но по-прежнему последняя сносная еда, что побывала в его желудке, это тот брошенный Каной кусок мяса.       Кажется, у него начались болезненные видения. В одну из ночей, что он проводит в кошмарах, едва ли поутихнет жжение в боку, Суппаситу мнится, будто бы дверь его клетки отворяется, а на пороге появляется Кана, все в том же лунном сиянии. Правда, стоит Суппаситу зажмуриться, а затем распахнуть глаза, как видение растворяется в сумрачном постылом одиночестве. Но на следующую ночь оно повторяется. Сквозь лихорадочный сон пленному принцу видятся двое: Кана и ещё один кхмер. Суппасита разворачивают и задирают нижнюю рубаху. О чем-то шепчутся, затем осторожными движениями принц начинает промывать зловонную рану, тихо приказывая своему помощнику: — Суттинат, надо ещё воды. И повязку с мазью. Возьмешь в моем шатре. Только смотри, не попадись никому там. — Чтоб я хоть раз подвёл вас, господин?! Да ни за что, вы же меня знаете, я… — Суттинат! Делай, что тебе велено, — строго одёргивает Кана хвастливого болтуна.       Или все это лишь кажется Суппаситу?       Он уже не отличает реальность от вымысла.       Под этими на диво деликатными прикосновениями, боясь спугнуть чудной мираж, навеянный лихорадкой, принц Суппасит закрывает глаза.       Утро встретит его гораздо меньшей болью и чем-то мягким и теплым, что укрывает его изможденное тело. Ощупав себя слабой рукой, пленник обнаружит на боку повязку, сквозь которую будет просачиваться что-то мутно-бледное.       Гной.       А рядом с ним будет лежать уже знакомая ему фляжка с водой и мешок с мясом.       Так это было вовсе не видение?       Новая ночь и все те же ночные гости, заботящиеся о его ране. Кажется, он слышит, как караульные его клетки говорят о скором прибытии в столицу. Когда утром его отводят на окраину стоянки, Суппасит замечает сидящих возле тлеющего с ночи костра принца кхмеров и того, кого он назвал Суттинатом. Второй что-то вновь болтает, молодые воины смеются, Кана хлопает своего не закрывающего рот собеседника по плечу, и по довольному взгляду того пленный принц заключает, что Кана для него больше, чем господин или друг, хотя вряд ли подозревает об этом.       Что ж… Так бывает.       Суппаситу хорошо известно, что такое неравная, невозможная любовь. Пусть даже он сам когда-то был её причиной.       Когда его уже почти возвращают в клетку, стражникам дают знак и те подводят его к принцу.       Все та же яркая лента — знак его принадлежности к правящей династии. Конец ее съехал с затылка на бок и напоминает сейчас струю алой крови, стекающей по виску Каны. — Завтра будем в столице. Тебе уже известна твоя участь?       Суппасит качает головой: — Нет… Но я хотел бы поблагодарить… Спасибо, что позаботился о моей ране. И не дал умереть с голоду и от жажды. Я бы не дож… — О какой заботе ты говоришь? — Кана в ярости подскакивает на ноги. — Ты, верно, совсем головой тронулся.       Тайский принц молчит. В груди все скручивается словно той самой веревкой, от которой у него режет запястья. Настолько он поражен. — Что? Язык проглотил? Одно мое слово — и тебе вырвут его с корнем! А захочу, так и глазом моргнуть не успеешь: до самого сердца воткну тебе нож в глотку! — голос принца все громче. — Знай своё место, раб! — Нет, господин, — отвечают на эту тираду с обречённым спокойствием. — Пусть я в плену, пусть лишусь головы, языка и чести. Но я такой же как вы, принц по крови. Я родился им. Им и умру.       На этот раз никто не пробирается в его клетку под покровом ночи. Днём въезжают в город. У Суппасита нет ни сил, ни желания разглядывать столицу кхмеров. Чуть окрепшего после лечения, его выводят из бамбукового заточения, чтобы посадить в вырытую в земле яму. Ещё не легче. В ней едва ли хватит места, чтобы сесть, подобрав колени к груди. В ней, без еды и с кружкой мутной воды, плененный принц проводит целые сутки.       Рано утром, почти на рассвете, закрывающая верх решётка отодвигается и в яму бросают верёвку. Из последних сил Суппасит выбирается наружу.       Суттинат? — Иди за мной, — говорят ему вполне дружелюбно, с неким весельем в голосе. — Ты… Ты к королю меня ведёшь? Или… на казнь?       Раздается хохот. — Размечтался! К королю, как же! Теперь ты — добыча нашего молодого господина. — Добыча? — тайскому принцу чудится, что он мог ослышаться. — Да. Добыча! — вновь его огорошивают смехом. — Он сразился с отцом в честном бою, самого короля положил на лопатки и выиграл тебя. Так что, отныне ты всецело принадлежишь нашему принцу. Теперь ты его трофей.       Так вот моё место.       Трофей.       Добыча.       Вещь, которую можно выиграть в бою. Пусть даже самом честном.