Сердце, замирающее под когтями

— Ужин, ваше высочество.       Перед запертым в клетке из бамбуковых палок плененным принцем появляется горелая корка от хлебной лепешки и кружка с мутной водой. Это, конечно, ещё та насмешка над лишенным свободы человеком. Руки его туго перевязаны веревкой. И пускай он настолько изголодался, что готов проглотить и такое королевское угощение, брошенное ему, что шалудивому псу, каким-то глумящимся над ним стражником, сильнее голода его одолевает сейчас другое чувство. Если король не лгал, сообщая Суппаситу о своих намерениях, то лучше уж принять голодную смерть или погибнуть от жажды. Такого позора он точно не сможет снести.       Клетка. Его заперли, словно дикого зверя, и вот-вот выпустят на утеху, а затем прикончат, когда найдут себе новое развлечение.  — Вот он, мой трофей! — раздается возле него.       Суппасит не поднимает глаз. Кого он там увидит? Бравирующего победой короля, хвастающегося захваченным в плен принцем?  — Что вы собираетесь с ним делать, отец?       Голос сильный, но в то же время — мягкий, словно шелест молодой листвы по весне. На мгновение Суппаситу хочется поднять голову и своими глазами увидеть того, кому он принадлежит. Но он не желает встречаться с тем победоносным вожделением, что царит в глазах короля кхмеров.  — Доберемся до столицы — там решу.       Что? Сына не желает посвящать в свои планы? Или же это такая игра в кошки-мышки для его пленника: дать надежду на избежание позора, а затем со всей жестокостью отнять ее?       Они уходят. Суппасит вновь остается один. Голодный, испытывающий жажду, плененный, но пока еще не до конца сломленный. Рана от меча, что исполосовал ему бок, кровоточит, а без должного ухода, да на завтрашней дневной жаре, вот-вот начнет гнить. Из его клетки хорошо видно звездное небо. Всё вокруг затихает, даже его стражники склоняют головы к плечам, пусть и не покидают своего поста. Воздух свежеет в ночной прохладе, что несёт с собой тихий горный ветер. Суппасит не спит. Грудь начинает давить непреодолимая тоска по дому. Он вдруг вспоминает слова матери, когда ее мягкие руки гладили его по волосам в последнюю ночь перед выступлением в военный поход.       Запасись терпением, Мью, солнце должно взойти.       Мью… Так ласково, словно звук бамбуковой флейты, его называли в семье. Услышит ли он хоть раз перед кончиной, как его так нарекают?       Странно.       Может, это галлюцинации от бессилия, но Суппаситу кажется, будто ночную тишину нарушают знакомые звуки. Он прислушивается: это точно она. Кхлый. Бамбуковая флейта. Принц неодобрительно качает головой: пара правильно взятых нот и фальшивая… еще пара и вновь — невпопад. Скорее всего, играющий неправильно ставит пальцы и не следит за дыханием. Ему хочется знать, ветром с чьих уст рождается эта мелодия. Красивая, но фальшиво сыгранная. С трудом поднявшись, он валится на колени — от голода и усталости. Но прямо на коленях ползет туда, где можно хотя бы через щели между прутьями разглядеть силуэт играющего.       Судя по одежде и красной ленте, поддерживающей волосы у лба, это молодой принц кхмеров. Обладатель того мягкого голоса. Он сидит совсем недалеко от Суппасита, но сквозь сумрак сложно разобрать черты его лица.       Кто ж так играет-то… — непроизвольно слетает с пересохших губ.       Вдруг голова принца резко разворачивается, музыка мгновенно прекращается. Суппасит слышит, как возле его клетки раздается приказ «отворить».       Лунный свет падает на лицо молодого наследника кхмерского короля. Смоль вороного крыла в волосах, песчаного отлива скулы и глаза — две спелые дикие сливы. По-орлиному упрямо выгнутый нос и волевой подбородок. И все это дополняет длинное сильное тело. — Встань и выйди на свет, — раздается его приказ.       Суппасит подчиняется — выхода все равно нет, как бы ни было тяжело — встаёт на ноги, куда велено. — По-твоему, я плохо играл? — Не плохо. Неправильно. — А тебе-то откуда знать, как правильно? — Я с детства на такой флейте играю.       Юный принц сам делает пару шагов к нему, на ходу доставая из-за пояса тонкий кинжал. Затем быстро хватает Суппасита за руки и одним взмахом лезвия разрезает верёвку: — Иди за мной.       Что ему остаётся?       Сейчас принц кхмеров — Кана, вспоминает его имя Суппасит, — усаживается на землю, скрестив ноги в позе лотоса, взглядом приглашая своего пленника присесть рядом. Затем протягивает ему инструмент: — Играй.       Суппасит бережно принимает в руки бамбуковую трубочку. Ставит пальцы, как нужно, и приноравливает ее ко рту.       Начинает литься красивая мелодия. В ней — сердце его родной земли. Он не успевает доиграть до конца, как Кана выхватывает инструмент из его рук. — Теперь я попробую.       Суппасит безропотно подчиняется.       Нет. Принц кхмеров не усвоил урок. Пальцы опять не на месте. К ним просто по инерции тянутся, чтобы поправить, но порыв из самых добрых побуждений заканчивается для Суппасита тем, что он лежит на спине, ощущая ею стылую землю, а горло его холодит железо кинжала.  — Никогда не смей прикасаться ко мне!       Над тайским принцем нависает дышащее яростью, но даже так… прекрасное юное лицо. Он берет себя в руки — и где только силы находятся? — перехватив своего противника за плечи, меняется с ним положением, а кинжал оказывается в его руке.       Острый конец почти задевает кадык кхмерского принца.       Еще немного, одно короткое движение, и можно оставить короля без наследника.       Но Суппасит словно застыл.       Он знает — его лишат жизни при любом раскладе, рано или поздно, да еще и униженным, опозорившим своего отца, так почему бы не отомстить пленившему его королю авансом? Стражники уже рядом, но они не решаются действовать— на кону жизнь их принца, а значит — и их собственная.  — Кто же медлит с клинком у горла врага? — Кана спрашивает твердо, с вызовом глядя в глаза над ним.       Оружие падает из рук Суппасита. Он сам не понимает, что помешало ему воспользоваться такой возможностью.       Поднявшись, он оборачивается и, еле-еле передвигая ноги, плетется назад в свою клетку.       Один из поспешивших за ним стражников намеревается связать ему руки, но его останавливают.       Вновь оказавшемуся на земляном полу Суппаситу бросают сделанную из кожи флягу с чистой водой и небольшого размера мешок, в котором он обнаруживает добротный кусок хорошо прожаренного на костре мяса.       И короткий, сверкающий в лунном сиянии острый взгляд перед тем, как его оставляют одного в заточении.       И небрежно оброненные слова напоследок: — Поумерь свою прыть. Отец не любит строптивых рабов. — А ты?       Сквозь тяжелый вздох слышится хмыканье. А затем дверь его бамбуковой темницы плотно закрывается.