Сердце, замирающее под когтями

      Он ощущает, как кожи его касаются чем-то бархатистым. Он слышит знакомый цветочный аромат… Но он не владеет своим телом — он полностью во власти чужих рук. Веки его тяжелы. Мускулы становятся и вовсе оцепенелыми, а разум поглощают размытые из впечатлений последних дней образы.       И если это напророченный мне дивный сон, то почему так явны прикосновения? Почему я все понимаю, но не могу пошевелить ни рукой, ни ногой?..       Или я не сплю?       Его аккуратно раскрывают сзади и проводят парой лепестков между ягодиц, оставляя их там. Затем припадают к открывшемуся розоватому входу губами и обводят плотное тугое колечко мышц влажным кончиком языка.       Так вот зачем меня с таким пристрастием отмывали два часа к ряду? Суппаситу хочется сжать все тело в узел, чтобы закончились эти сладостные муки, эта пытка, словно не язык, а свербящее жало сейчас в том, самом постыдным местечке его тела, он вновь не хозяин ему: оно словно парализовано. Вместе с возможностью говорить или открыть глаза.       Вроде бы, его переворачивают на спину. Вроде бы… Он не понимает. Только «чувствует», как накрывают ладонью плоть. Суппасит предпринимает тщетные попытки «проснуться» — прийти в себя… Но ничего не помогает: он ощущает движения руки на своем члене, чувствует, как кто-то, — кто-то! — со знанием дела оглаживает яички, начиная интенсивно массировать их по очереди с его мужским достоинством. Он все слышит и все чувствует, но ничего не может возразить…       Напоследок ему дарят прикосновения губ к горячей, липкой от смеси пота и цветочной вуали коже. Эти губы собирает приставшие к телу Суппасита лепестки.       А затем все словно бы распадается на осколки в его голове. Полный провал в забытье.

***

      Лёгкое головокружение и теплое покалывание внизу спины. Суппасит пробует пошевелить одной ногой, затем другой, открывает глаза.       Он в своей комнате. До этого жёсткий топчан устлан чем-то мягким, судя по ощущениям — шкура с коротким мехом. Он укрыт гладким покрывалом, расшитым ирисами.       Что со мной было?.. Чем он меня опоил?       Плененный принц ясно помнит ту сцену с рабом у ног Каны и то, как до дна осушил поданный ему кубок, думая, что вот сейчас-то и закончится его жизнь. Но нет. Он жив и, в общем-то, нет никаких признаков какого-либо совершенного над ним насилия.       К своему стыду, — но он просто обязан проверить, — краснея до шеи, поворачивается на бок и заводит ладонь за бедро, касаясь ею расщелины между ягодиц… Нет. Никаких следов вторжения. Вот только к одному из пальцев что-то прилипает.       Лепестки. Это маленькие, ещё не успевшие засохнуть лепестки ириса.       Так это правда был не сон?       В комнате без окон у него нет возможности понять, какое сейчас время суток и долго ли он вот так «спал»…       Как я очутился в своей комнате? Путь сюда от покоев кхмерского принца не близок. — Тебе понравились сны?       Его размышления прерывает голос появившегося на пороге Каны.       Суппасит резко дергается, пытаясь вскочить на ноги, но, видимо, действие того снадобья ещё не отпустило, голову только сильнее начинает вести, так что он вновь валится навзничь на свой топчан. — Зачем же так волноваться? — смотря прямо перед собой, Кана подходит к его постели. — Разве тебе снилось что-то неприятное? — Что ты сделал со мной? — Суппасит все сглатывает и сглатывает начавшую заливать глотку слюну.       Кана присаживается на край его низкой постели. Рука его ложится на висок Суппасита, оглаживает его, спускаясь к щеке, затем ниже, к шее. Кончики пальцев то слегка давят, то щекочут, отчего низ живота плененного принца наливается тяжестью. — Прекрати… Хватит… Умоляю.       Глаза Каны на миг сужаются, он убирает руку: — Уверяю тебя: ты ещё будешь умолять меня о другом. — Никогда этого не будет!       Губы Каны подёргивает легкая усмешка. Он поднимается на ноги: — Меня три дня не будет. Надеюсь, к моему возвращению спеси в тебе поубавится.       Кана уже в дверях, но Суппасит дерзко окрикивает его: — А сам не желаешь отведать своего напитка?       На его окрик оборачиваются. И вновь этот прямой, уверенный взгляд — взгляд господина. — Нет. Не желаю. — Что ж так? — Не хочу ничего чувствовать, — голос почему-то звучит слабее обычного. — Ничего.       С этими словами Кана покидает его.       Чувствовать? Он знал, что я все чувствую?       Но ничего не хочет чувствовать сам.