Сердце, замирающее под когтями

      Только к утру следующего дня Суппасит чувствует, что силы и ясность мыслей вернулись к нему. Открыв глаза, как и накануне, он обнаруживает на столике поднос с едой. Ею можно было бы накормить пятерых.       На убой готовит? Как быка? — невольно усмехается про себя тайский принц.       Но молодой мужской организм берет своё: не проходит и получаса, как, умывшись и облачившись в приготовленные ему одежды, Суппасит почти до крошки опустошает плошки и кувшин с травяным напитком.       И что дальше? Сидеть в этой комнате, пока не позволят выйти?       Принц не забывает: он пленник. И какой бы природы ни был интерес к нему Каны, его жизнь и правда в его руках. Он — вещь, от которой можно избавиться в любой момент. Как только каприз хозяина повелит найти новую игрушку для его забав.       И все-таки он предпринимает попытку покинуть свою комнату. Но едва ли выходит за порог, как путь ему преграждают две скрещенные друг с другом сабли.       Ясно.       Пленник.       И участь моя — подобно псу, покорно ждать возвращения хозяина и того, когда он снова прикажет явиться в его покои и выполнить все его прихоти.       Хоть бы занятие какое найти себе…       Суппасит вспоминает, как когда-то часть свободного от походов времени он проводил в своей просторной комнате с видом на сад с райским цветником. Он перечитывал свитки с древними трактатами и эпосами, любовался видом из окна и мечтал… о великой судьбе воина и будущего короля.       А где он теперь?       Боги наказали его за тщеславие. Сравняли с рабом в стане врага. И кончина его будет бесславна.       Целый день он проводит, то сидя, то лёжа на своем топчане. Ему так же приносят поднос с обедом и ужином. Два раза меняют ведро. Ночью, совершено не утомленный отсутствием событий в течение дня, Суппасит долго не может уснуть. Он размышляет о доме, о своей семье. Считают ли они его погибшим? Неужели они даже не пытаются узнать о его участи?       Кана.       Когда мысли тайского принца доходят до этого гордого кхмера, непроизвольно начинает покалывать в кончиках пальцев на ногах. Суппасит вдруг живо представляет себе, как лежал там перед ним, совсем нагой и обездвиженный. Всё чувствовал и не мог его оттолкнуть.       А если бы и мог? Сделал бы?       Последнее заставляет плененного принца перевернуться на бок и резко зажмуриться. К чему эти дурацкие сомнения? Разве бы он не уложил его на лопатки, как уже случилось однажды, будь на то его воля? Неужто позволил бы он этому самоуверенному принцу вытворять с собой подобное, будь он в сознании?       Но вот не задача: чем больше Суппасит злится на себя за эти мысли — тем сильнее его тело реагирует на воспоминания об ирисовых ласках Каны. Ещё немного и придется тянуть ладонь между ног, чтоб сбить ею жар от мыслей о том, как руки кхмерского принца без спросу орудовали его мужским достоинством.       Так бесцельно проходят два дня и две ночи. На третьи сутки за ним приходят. Суппасит узнает в стражниках людей короля. С ним он хотел бы встретиться ещё менее, чем с Каной. Но выбора нет. Он встает и идёт за ними.       Покои короля просторнее и роскошнее, чем его сына. Но это и неудивительно. Правда, здесь Суппасит не замечает ирисов. Здесь вообще нет цветов. Зато на столе перед королем накрыт обед и стоят два кувшина. По аромату в одном из них Суппасит узнает вино.       Король сидит возле стола в окружении подушек. — Сядь, — приказывает он тайскому принцу, указывая напротив себя.       Тот лишь продолжает неподвижно стоять. — Я сказал тебе сесть. Или ты успел оглохнуть?       Но Суппасит не двигается: хватит с него капризов, и папаши и сыночка.       Тогда король берет кувшин с вином и, поднявшись, оказывается возле Суппасита. Схватив того за затылок, он резко наклоняет голову принца назад и, подставив ко рту глиняное горлышко, тычет им между стиснутых зубов: — Пей, тайский выродок! Тебе сам король милость оказывает, даже за стол с собой позвал, а ты нос воротишь?!       Король не оставляет попыток протиснуть кувшин ему в рот, но Суппасит увёртывается и глиняный сосуд падает, осколками и брызгами разлетаясь по полу и стенам.       Король в ярости зовет стражу. А тайский принц понимает: вот он, его конец. Что ж… Хотя бы перед смертью не склонил головы.

***

      Обрывочные вспышки воспоминаний. Холод. Живот, руки и ноги сверлит от гематом. И темнота.       Суппасит с трудом открывает распухшие веки. Всё лицо горит от побоев, а кое-где присохли кровяные подтёки.       Да. Это та самая земляная темница.       Сколько он уже здесь? Кажется, сквозь решётку над его клеткой пробивается свет луны. Поначалу он слышит лишь шум шагов сверху, затем раздается знакомый голос.       Кана.       Суппасит не понимает, рад ли он тому, что ещё жив. Возможно, ненадолго. Вряд ли принц пожелает спасти его на этот раз — изуродованного и телом и лицом.       Но он ошибся. Решетка сдвигается, и в темницу спускают верёвку. Беда в том, что сейчас, после побоев ногами и бамбуковыми палками, у Суппасита ещё меньше сил, чем после недель заточения в клетке. Тогда происходит совсем уж неожиданное: места едва хватает, чтобы один человек мог сидеть здесь, но по верёвке к нему спускается Кана. Он молча склоняется над еле живым тайским принцем, обматывает его веревкой и поднимает на своих руках так, чтобы сверху за ним мог дотянуться его неизменный спутник: Суттинат. Даже будучи на краю гибели, Суппасит успевает заметить, какой ревностный взгляд на него бросают, но тут уж ничего не поделаешь: Кана и его хозяин тоже, насколько бы ни были они близки в общении. — Почему мой личный раб избит до полусмерти? Кто отдал вам такой приказ?       Люди, охранявшие Суппасита в заточении, молчат, склонив головы. — Ясно, кто… Одного ему мало показалось, — Кана подхватывает на руки в очередной раз спасённого им Суппасита: — Передайте моему отцу: это мой раб и, даже если он провинился, наказывать его могу только я!       Способность воспринимать происходящее почти покидает его. Всё, что он в состоянии ощущать, это то, как его несут в дом, но не идут лабиринтами к его тесной комнатке, а укладывают на прохладный, расшитый ирисами шёлк хозяйской постели. Ласковые руки бережно освобождают его от разорванной в клочья одежды, смоченной в теплой воде тканью промывают раны, а затем чем-то пахучим смазывают ушибы и синяки.       Суппасит вновь открывает глаза: образ склонившегося над ним Каны чуть расплывется, алая лента, ниспадающая с виска, опять напоминает ему струю крови. А с запёкшихся губ пленённого принца непреднамеренно срывается хриплым шёпотом: — Ты прекрасен…       И без того немалые глаза Каны округляются, щеки вспыхивают, но он не прекращает заботиться о ранах Суппасита, только говорит ему: — Надеюсь, телом ты так же крепок, как на язык.       Через полчаса Суппасит почти дрейфует на волнах сна, но слух его улавливает горестное: — Зачем ты так похож на него?..