Сердце, замирающее под когтями

      Разбитые на осколки видения, тепло живого тела рядом с его — болезненным и уставшим, расплывающиеся лица перед временами непроизвольно открывающимися глазами и вновь многочасовые провалы.       Наконец, после трёх дней бесконечных метаний из пропасти в пропасть, пленённый принц приходит в себя. Открыв глаза, пробует приподняться. Затылок, будто чугунный, тянет назад. А на грудь ложится твёрдая, но теплая ладонь: — Куда вскочил? Тебе ещё лежать и лежать.       На краю постели сидит Кана. Лицо его чуть наклонилось вперёд, так что конец алой ленты едва не достаёт щеки тайского принца. — Сколько я уже так? — Три дня.       Суппасит тяжело сглатывает. Странно, но в желудке не ощущается пустоты. — Здорово меня люди твоего отца… По правде сказать, не рассчитывал, что выживу. — Ты бы и не выжил. Не вытащи я тебя из той грязной ямы. — Знаю, — Суппасит вновь натужно сглатывает. — Выходит… Опять я тебе жизнью обязан.       В ответ слышится надменная усмешка: — Твоя жизнь и так в моих руках. — Верно. И она немного стоит. Правда?       Блеснув глазами, Кана встряхивает плечами и поднимается на ноги: — Сейчас тебя обмоют мокрой тканью, сменят постель и принесут еды. Окрепнешь — сможешь принять ванну. А пока — лежи. И без глупостей. Не забывай — ты не в гостях в этом доме. Ты — в плену. — С тобой забудешь…       Кана молча качает головой и покидает комнату.       Свою комнату.       Суппасит оглядывается, чуть приподнявшись, как бы ни было тяжело: он все ещё в покоях принца, но не на его постели, а рядом. Топчан, на котором он лежит, ниже и уже, чем у Каны.       Что ж… И на том спасибо. Вот только что дальше? В какую новую западню я угожу за проявленную тобой милость?       Кана не обманул. Очень скоро в покоях появились двое слуг. Но вот что поразило Суппасита: когда один из них вытирал его смоченной в цветочной воде тканью и ненароком касался рукою обнаженного тела — ощущения были совсем не те, что эти три дня. Та рука была одновременно и твердой и… нежной, и настойчивой и теплой. И такой знакомой.       Съев лишь треть принесённой пищи, Суппасит вновь был оставлен один.       Что там на моей земле сейчас?.. Неужели все уверовали в то, что я с позором погиб в плену? Неужели никто не печётся узнать наверняка о моей участи? Мама… Хотя бы ты почувствуй, что я жив…       Принц ощущает, как начинает жечь под веками при воспоминаниях о семье. Поэтому память переносит его в любимый сад под окнами, к его любимым цветам, среди которых были и ирисы, так почитаемые Каной.       Интересно, а рядом со своей постелью держит меня для того, чтобы сразу, едва ли вновь стану походить на человека, взять плату за спасение? И насколько далеко зайдет Кана на этот раз, пока я пребываю во сне?       Суппасит не ориентируется во времени суток, хотя здесь есть окна. Небо кажется ему грязно-лиловым весь день, в течение которого за ним вновь убирают и приносят ему еды. А также смазывают растекшиеся по всему телу кляксы от ушибов.       Кана появляется перед тем, как уже пора отходить к ночному сну. — Зачем я все ещё у тебя?.. Почему не прикажешь отвести меня в мою комнату… Пристало ли рабу жить в покоях господина? — последнее Суппасит произносит, идя на риск. — Помалкивай лучше. Покуда жив остался.       Тайский принц, не смея возразить, мигом зажмуривает глаза: Кана стоит сейчас к нему обнаженной спиной, но, очевидно, замечает смущение своего пленника, так как далее следует едкий смех и тихое: — Какой ты робкий. А с виду и не скажешь.       Суппасит делает вид, что пал сном мертвого. Но Кана лишь в очередной раз награждает его смехом.

***

— Скажи… Кого я так тебе напоминаю? На кого я «так похож»?       Ещё три дня и тайский принц смог самостоятельно встать на ноги, а на исходе второй недели Кана отправил его к себе. Суппасит даже вздохнул с облегчением. Но, как выяснилось, рано он начал радоваться. Отныне каждый день Кана сам навещал его или забирал на недолгие пешие прогулки по окрестностям. Расспрашивал про быт тайцев, интересовался, что любил читать плененный принц дома, но вот о себе — ни слова.       Что у него… компании что ли нет другой? Брал бы этого Суттината, что глаз с него не сводит.       Вот и сегодня, уже под вечер, они неспешно идут вдоль берега узкой, но бурной горной реки. И Суппасит решается на долго мучивший его вопрос. — Что?       Как будто ты не слышал… — В ту ночь, когда… когда ты вытащил меня из подземелья. Ты сказал там, надо мной, что я напоминаю тебе кого-то.       Кана меняется в лице. Нет, не гнев на нем расцветает, не ярость, но глубокая печаль. Суппасит уже жалеет о своем любопытстве. — Тебе показалось, — кхмерский принц прячет лицо за алой лентой. — В горах рано темнеет. Пора возвращаться.       Ну кто меня за язык тянул?..       Кана идёт чуть впереди, он все ещё пытается скрыть следы недоброй грусти на своем лице, но вдруг пронзительно вскрикивает и весь скрючивается.       И тут тайский принц замечает, как шипя и извиваясь, в сторону быстро отползает змея. — Где она тебя?!       Суппасит уже на коленях перед Каной, а тот лишь стонет и, еле ворочая языком, скулит: — Выше стопы… Ядовитая… Будь она неладна…       Суппасит хватает нож из-за пояса Каны и разрубает ткань, плотно обхватывающую икру на правой ноге. Видя место укуса, валит Кану на вниз, а сам присасывается к его ноге ртом. Сплевывает на землю и вновь припадает к месту укуса губами. И так несколько раз. Когда понимает, что опасность миновала, отрубает кусок ткани от своей одежды и перевязывает им место укуса. Затем помогает кхмерскому принцу подняться на ноги и ведёт его ко дворцу.       В ту ночь он долго не может уснуть, но только-только закрывает глаза, как дверь его скромной обители отворяется и на пороге появляется Кана. Первые тени сна исчезают в одно мгновение. Сейчас Суппасит на ногах и молча стоит перед своим господином. — Как твоя нога?       Кана, не отрываясь, смотрит ему в глаза и, к полнейшему изумлению Суппасита, начинает обнажать плечи. Вскоре весь его наряд оказывается на полу. — Что ты… Зачем это? — Считай, что это твоя награда за спасение наследника сиамского королевства.       Тайский принц качает головой и, подойдя ближе, наклоняется, чтобы поднять одежду Каны, которую он обратно надевает ему на плечи. А затем вновь опускается на пол и, на свой страх и риск беря в руки ладони Каны, каждую подносит к губам. — Возвращайтесь к себе, господин. И если желаете — завтра я приду к вам и выпью тот дивный напиток из ваших рук.